Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 22. Эрфуртский клад

4 июля 1935 г., 11:07. Берлин, Рейхсканцелярия. Кабинет фюрера.

Воздух в кабинете был спёртым и тяжёлым, пропитанным… и едким шлейфом нервного пота. Совещание, начавшееся в девять, буксовало уже два часа. Гитлер, откинувшись в своём кресле у массивного стола, водил пальцем по карте автобанов, его взгляд был расфокусирован, мыслями он уже был далеко — вероятно, на строительной площадке или в мастерской Фердинанда Порше. Геббельс, сидевший слева, украдкой смотрел на часы, подсчитывая упущенное для пропаганды время. Геринг, развалясь в кресле напротив Гиммлера, с видимым удовольствием крутил в пухлых пальцах массивную золотую зажигалку.

Гиммлер сидел, выпрямившись, как гвоздь. Его ладони лежали на коленях ровным прямоугольником. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он знал, что Фабер уже второй день томится в его приёмной, и доставить его к Гитлеру, если тот вдруг проявит нетерпение и сократит сроки, можно за несколько минут. Вызвать его самовольно досрочно и представить Гитлеру — означало проявить инициативу и рискнуть перебить фюрера. Молчать — значило дать повод для новых упрёков в нерасторопности. Он выбрал молчание, надеясь, что Гитлер сам вспомнит.

— …и поэтому производство синтетического каучука должно получить абсолютный приоритет, — монотонно докладывал один из экономистов из министерства Шахта.

Гитлер вдруг резко махнул рукой, обрывая речь.

— Достаточно. Мне нужны не отчёты, а результаты. Все свободны.

Присутствующие начали шуршаще собирать бумаги. И в этот момент Геринг, с ленивой, кошачьей грацией поднимаясь из кресла, произнёс словно мимоходом:

— А как же наш археолог, мой фюрер? Мы ведь ждём отчёта о сокровищах? Или «Аненербе» решило, что поиск королевского золота менее важен, чем синтетический каучук?

Он бросил этот камень так легко, с такой дружеской улыбкой, что это прозвучало вдвое ядовитее. Гитлер замер, медленно поворачивая голову к Гиммлеру. В его глазах вспыхнула искра пробудившегося интереса, тут же смешанная с раздражением.

— Гиммлер? Вы что, забыли о моём распоряжении?

Гиммлер резко выпрямился.

— Ни в коем случае, мой фюрер. Гауптштурмфюрер Фабер доставлен и ожидает в приёмной с восьми часов утра. Я не счёл возможным прерывать ваше совещание по стратегическим вопросам.

— Ну так что же вы молчите? — Гитлер откинулся на спинку, а его пальцы начали отбивать нервную дробь по дубовому столешнице. — Приведите его. Сейчас же. Остальные — останьтесь.

Геббельс, уже было собравшийся уходить, с почти детским любопытством уселся обратно. Геринг, удовлетворённо хмыкнув, опустился в своё кресло, приготовившись к представлению.

11:11. Приёмная.

Ждать пришлось два дня. 3 июля, в день прибытия Фабер прождал вызова впустую. В 20:00 его провели в ту маленькую комнату обратно, а на следующий день повторение. Встать, умыться, побриться, получить скромный завтрак и томительное ожидание в приемной. Только 4 июля прозвучал этот звонок. Макс видел много раз, как адъютант Вольф вскидывает трубку к уху и по тому, как после этого меняется его осанка, он пытался понять, кто звонил. На этот звонок Вольф в кресле вытянулся будто исполнял стойку "смирно" и во время получения указаний смотрел на Фабера. Положил трубку, встал, бросил короткий приказ: — За мной.

Два слова. Никаких инструкций. Никаких «держитесь уверенно». Система не готовила своих винтиков, она лишь предъявляла к ним требования.

Фабер поднялся. Странно, но страх, грызший его всю ночь и утро, куда-то ушёл. Он чувствовал лишь глубокую, ледяную усталость и отстранённость, как будто наблюдал за происходящим со стороны, через толстое стекло. Его судьба сейчас решалась в соседней комнате, и он, казалось, утратил к ней всякий интерес. Оставалась лишь холодная, клиническая ясность ума и призрачная, иррациональная надежда: а что, если они, получив ответ, просто отпустят его? Вернут в «Аненербе» к бумагам, в его кабинет? Эта надежда была тонкой, как паутинка, но он позволил ей существовать. Она была ему нужна, чтобы сделать последний шаг.

Он вошёл вслед за Вольфом. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

11:12. Кабинет фюрера.

Комната показалась ему меньше, чем он ожидал, и при этом подавляюще монументальной. Массивная люстра, тяжёлые портьеры, гигантский глобус в углу. И лица. Те самые лица, смотревшие на него с фотографий, плакатов, кинохроники. Но вживую они были другими — более усталыми, более острыми, более… человечными в своём нечеловеческом величии.

— Гауптштурмфюрер СС Фабер, по вашему приказанию доставлен, мой фюрер, — отчеканил Вольф и, щёлкнув каблуками, отступил к стене, превратившись в часть интерьера.

Все взгляды устремились на Фабера. Гитлер изучал его с холодным, оценивающим любопытством. Геббельс — с профессиональным интересом пропагандиста к потенциальному «материалу». Геринг — с откровенным, почти издевательским ожиданием зрелища. Гиммлер не смотрел вовсе, уставившись в пространство перед собой, но его челюсти были сжаты так, что выпирали жёлваки.

— Ну? — произнёс Гитлер, не предлагая сесть. Его голос был тихим, что заставляло всех инстинктивно прислушиваться. — Штурмбаннфюрер Гиммлер говорит, вы специалист. Что вы можете сказать мне о сокровищах германских королей? Где их искать? И главное — как найти?

Фабер стоял по стойке «смирно» — собранно, но без подобострастия.

— Мой фюрер, — начал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, ровным и глуховатым. — Археология — не кладоискательство. Это наука, основанная на анализе источников, топографии и систематических раскопках. После находок в Борсуме и Тевтобурге я разработал методику, сочетающую изучение хроник с современными техническими средствами. Это позволяет не копать наугад, а целенаправленно исследовать перспективные районы.

Он делал ставку на это — на «методику», на «науку». Он пытался выиграть время, увести разговор в сторону планов и графиков.

Гитлер нетерпеливо мотнул головой.

— Мне неинтересны ваши методики. Мне интересен результат. Конкретика. Назовите место.

В кабинете повисла тишина. Геринг едва заметно улыбнулся. Гиммлер, казалось, перестал дышать.

И в этот момент в голове у Фабера всё окончательно встало на свои места. Страх испарился, оставив после себя кристально холодный расчёт. Он видел ловушку. Если он назовёт Трир — его отправят туда под конвоем, и 18 килограммов золота станут достоянием рейха, а он навсегда превратится в приставленного к нему сторожа. Золото не купит ему свободу, оно прикуёт его цепью. Если он промолчит или скажет, что не знает, — он уничтожит свою полезность здесь и сейчас. Гиммлер не простит второго провала.

Оставался один путь. Отдать что-то ценное, но не самое ценное. Купить себе кредит доверия и, что важнее, — время и относительную свободу действий.

Он поднял голову и встретился взглядом с Гитлером. Не с вызовом, а с видом учёного, погружённого в свои расчёты.

— На основе анализа хроник XIV века и городской топографии, наиболее перспективным местом для обнаружения значительного клада драгоценных металлов я считаю старый город Эрфурт. А именно — район бывшего еврейского квартала. В период погромов и эпидемий чёрной смерти зажиточные семьи могли спешно прятать свои ценности. Вероятность обнаружить такой тайник высока. Для подтверждения необходима предварительная разведка с применением детекторов металла.

Он выложил это, как карту на стол. Не мифическое «золото королей», а исторически достоверное, весомое серебро XIV века. Достаточно, чтобы утолить первый голод, но не так ослепительно, чтобы вызвать немедленную золотую лихорадку.

Геббельс хлопнул ладонью по столу.

— Еврейский квартал! — его глаза загорелись не историческим, а чисто пропагандистским восторгом. — Вот оно! Сокровища, столетиями скрытые врагами Рейха в самом сердце Германии! Это готовая легенда!

Но Гитлер не дал ему договорить. Он медленно поднялся из-за стола. Его лицо, секунду назад отрешённое, исказила внезапная, тихая ярость.

— Местной общины, — повторил он, и его шёпот был страшнее крика. Он обвёл взглядом присутствующих. Вы слышите? Шестьсот лет. Шестьсот лет сокровища, награбленные у нашего народа, пропитанные его потом и кровью, лежат в земле немецкого города. В еврейском квартале! И никто… он ударил кулаком по столу, — НИКТО не додумался, что это НАША земля хранит в себе не только дух, но и МАТЕРИАЛЬНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИХ ПАРАЗИТИЗМА?! Шестьсот лет это серебро, выкачанное по-воровски из карманов немецких крестьян и ремесленников, лежало тут, под носом! А ваши учёные копали римские гвозди!

Кабинет замер. Геринг с любопытством наблюдал за взрывом. Гиммлер побледнел.

Геббельс, чьи глаза мгновение назад сияли восторгом, теперь смотрел на фюрера с почтительным изумлением. Он только что получил готовую легенду, куда более мощную, чем «сокровище королей»: возвращённая добыча, очищенная от скверны, материальное доказательство расовой теории. Он уже видел заголовки.

— Карту! — рявкнул Гитлер. — Эрфурта! Немедленно!

Адъютант Вольф выскользнул из кабинета и через 10 минут вернулся с большой, подробной картой города. Её развернули на столе.

Гитлер ткнул пальцем в центр.

— Где? Точнее. Где этот проклятый квартал?

Все взгляды впились в Фабера. В его голове пронеслась мысль: «Ошибка. Смертельная ошибка. Он не хочет теории. Он хочет координаты. Сейчас».

Фабер почувствовал, как капли холодного пота скатились по его рёбрам под колючим мундиром. Он сделал шаг к столу. Воспоминания из будущего всплыли с невероятной чёткостью: музейные планы, статьи, трёхмерные реконструкции старого Эрфурта…

— Здесь, мой фюрер, — его палец лег на плотную застройку у реки Геры. — Квартал располагался между современными улицами Вааггассе, Яункергассе и Михаэлисштрассе. Наиболее вероятное место захоронения кладов — подвалы и фундаменты зданий, принадлежавших общине. В частности, здесь, на месте бывшего Judenhof — Двора евреев**. Но для точного определения потребуется прибор. Металлоискатель, который мы разработали.

Гитлер задумался. Его пальцы перестали барабанить.

— Еврейское серебро… — произнёс он, и в его голосе послышалось странное удовлетворение. — Возвращённое немецкой земле. Это… символично. Сколько, по вашим оценкам?

— Без проведения раскопок сложно сказать точно, мой фюрер, — осторожно ответил Фабер. — Но учитывая статус общины, это могут быть сотни, если не тысячи серебряных монет, слитки, культовые предметы.

— Хм. — Гитлер откинулся. Его гнев, казалось, улёгся, сменившись практическим интересом. — И сколько времени нужно для проверки?

— При должной организации и снаряжении — несколько недель на подготовку и разведку, — сказал Фабер, чувствуя, как в груди начинает теплиться та самая надежда. Они купились. Они обсуждают сроки. Значит, не казнь. Значит, ему дадут работу. И, значит, у него есть шанс.

У меня есть несколько недель. Гиммлер будет занят организацией. Меня отправят в командировку, но не сразу — будут согласовывать, готовить документы…

Я вернусь в «Аненербе». Получу подписанное Гиммлером предписание «на проведение предварительной историко-топографической разведки в районе Трира с целью поиска следов позднеримского присутствия». Формальный повод. Возьму металлоискатель. Поеду один или с тем же Шульцем, которого можно будет отправить за «запчастями».

Трир. Я знаю точное место. Не 18 килограммов — возьму лишь часть. Столько, сколько смогу унести. Остальное закопаю обратно или уничтожу следы. Затем — не назад в Берлин.

Поезд до Штутгарта. Оттуда — к Боденскому озеру. Или южнее, к Шварцвальду. Граница со Швейцарией не так сильно охраняема, как будет потом. Через горы. Или… купить поддельные документы, выправить себе командировку «для консультаций» в Швейцарский археологический институт. Пройти через КПП как гауптштурмфюрер СС с официальными бумагами. Исчезнуть.

Он представлял это с неестественной, почти галлюцинаторной чёткостью. Зелёные холмы Швейцарии. Нейтралитет. Тишина. Квартира в Цюрихе. Он будет наблюдать за крахом этого кошмара издалека, наконец-то свободный. Этот план был безумным, полным дыр и невероятного риска. Но он был планом. Действием. Выходом из тупика. И тут же, ледяным уколом, пришло сомнение: Бред. Его уже никогда не отпустят одного. Гиммлер приставит к нему хвост ещё до того, как он выйдет из Рейхсканцелярии. Этот план был не стратегией, а предсмертным бредом сознания, ищущего хоть какую-то щель в каменной стене

— Несколько недель на подготовку, говорите? — выдохнул он, и в его голосе зазвучала ледяная, не терпящая возражений решимость. — Это недопустимо. Ни один день. Ни один час наши священные реликвии не должны оставаться в этой нечистой земле. Подготовка — сутки. Работы — круглосуточно. Я хочу видеть первые находки в течении этой недели. Не позднее.

Гитлер пристально смотрел на указанное место, его грудь тяжело вздымалась. Фабер почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его план рушился. Неделя. Никакой самостоятельной поездки, никакой «предварительной разведки». Это будет военная операция.

И тут, к всеобщему удивлению, раздался тихий, но чёткий голос Гиммлера:

— Мой фюрер, позвольте внести предложение, исходя из интересов дела.

Гиммлер сделал микропаузу, взвешивая риск. Перечить фюреру — самоубийство. Но допустить хаос, за который потом спросят с него, — ещё хуже. Нужно было предложить не «нет», а «лучше». И он нашёл тот единственный аргумент, который мог сработать

Гитлер медленно повернул к нему голову, брови поползли вверх. Геринг замер с полуоткрытым ртом. Гиммлер говорил, глядя не на фюрера, а на карту, как будто размышляя вслух:

— Спешка может погубить всё. Если мы начнём врываться в подвалы без должного оцепления и документации, слухи разнесутся по городу за час. Местные жители, антиквары, воры… Кто-то может опередить нас. Или мы, в суматохе, уничтожим находку. Ordnung muss sein. Порядок должен быть. Нам нужна не облава, а хирургическая операция. Тихая, точная, под полным контролем. Для этого нужно: согласовать с гауляйтером, ввести режим «санитарной зоны» под предлогом ремонта коммуникаций, доставить оборудование, составить планы каждого здания. На это — минимум десять дней. И ещё неделя на методичные поиски. Две недели, мой фюрер. Зато результат будет гарантирован, а находка — сохранена для музея фюрера в целости и сохранности.

Гиммлер рисковал, переча Гитлеру напрямую. Но он играл на самом святом для того — на уверенности в превосходстве немецкого порядка над еврейской неразберихой. Он предлагал не медлительность, а высшую эффективность.

Гитлер замер. Его пальцы перестали барабанить. Он смотрел на Гиммлера, потом на карту, мысленно примеряя оба варианта. В его глазах боролись нетерпение и одержимость перфекционизмом.

— …Пятнадцать дней, — отрезал он наконец, делая «милость», сокращая срок на три дня. — Но первые доказательства — монеты, что-то ощутимое — должны быть у меня на столе через десять. И чтобы ни одна мышь не проскочила через ваше оцепление. Вы лично отвечаете за сохранность каждой марки из этого клада, Гиммлер.

— Так точно, мой фюрер! — Гиммлер щёлкнул каблуками, внутренне выдыхая. Он выиграл немного времени и, что важнее, перехватил оперативное руководство у Фабера. Теперь это была его операция, спланированная с немецкой педантичностью.

А Фабер стоял, ощущая, как его собственный, зародившийся было план — выкроить из этих «нескольких недель» пару дней для отчаянной поездки в Трир — рассыпается в прах. Пятнадцать дней жёстко расписанной операции под контролем СС. Его изолируют ещё до её начала. Он даже близко не подберётся к Триру.

Его план рушился.

И тут взгляд Гитлера, скользнув по карте, остановился на лице Фабера. Он вгляделся пристальнее, заметив землистую бледность, синеву под глазами, следы крайнего нервного истощения.

— Вы выглядите ужасно, гауптштурмфюрер, — произнёс Гитлер, и в его тоне внезапно появились ноты почти отеческой заботы, столь же пугающие, как и его гнев. — Напряжённая работа на благо Рейха. Это почётно, но сил требует. Вы не сможете эффективно руководить поисками в таком состоянии.

Он повернулся к Гиммлеру, и его приказ прозвучал как окончательный вердикт:

— Гиммлер, организуйте работы в Эрфурте по указанным координатам. Максимальная скорость, любые ресурсы. А вас, гауптштурмфюрер, — его взгляд снова вернулся к Фаберу, — я отправляю на отдых. Заработанный. Вы проведёте неделю в одном из наших загородных домов. Наберётесь сил. О результатах поисков нам доложат без вас.

Это не было предложением. Это был приказ. «Отдых» под присмотром. Карантин. Его отстранили от собственной операции в момент её старта. Он больше не игрок, а заложник — ценный свидетель, которого убрали со сцены, пока другие играют его картой.

Гиммлер, мгновенно уловив суть, резко кивнул. — Так точно, мой фюрер. Гауптштурмфюрер Фабер будет размещён в одном из наших домов в Ванзее. Там ему обеспечат полный покой и все условия для восстановления сил.

— Прекрасно. Можете идти, — кивнул Гитлер, уже снова погружаясь в изучение карты Эрфурта, как полководец перед атакой.

«Хайль Гитлер!» — автоматически произнёс Фабер, выполнив Hitlergruss. Его отвели из кабинета. Теперь всё зависело от того, найдут ли эсэсовцы в подвалах Эрфурта то, что он пообещал. Его жизнь превратилась в ожидание чужих раскопок. Он был не игроком, не беглецом, а заложником собственного знания, отправленным на роскошный, предварительный арест. От этого зависела не его свобода, а его жизнь.

-------

**Judengasse / Judenhof — в Эрфурте была Большая синагога (Große Synagoge), вокруг которой концентрировалась жизнь общины. Находки в будущем были в её фундаменте и микве (ритуальный бассейн).