Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 35. Инженеры реальности

7 января 1936 года, вечер. Министерство народного просвещения и пропаганды, кабинет Геббельса.

Кабинет Геббельса походил не на рабочее помещение, а на нервный центр. Стол был завален не папками, а свежими газетами, оттисками плакатов, фотоплёнками. Пахло типографской краской, дешёвой бумагой и возбуждением. Сам министр, несмотря на поздний час, казался заряженным, как динамо-машина. Он вскочил из-за стола, увидев Фабера.

— Штурмбаннфюрер! Входите, входите! Наконец-то живого классика! — голос его звенел неподдельным, почти мальчишеским восторгом. — Знаете, что вы сделали? Вы не просто нашли золото. Вы подарили нам сюжет! Эпос! Настоящий германский эпос в духе «Нибелунгов», но наяву!

Он схватил со стола стопку листков, испещрённых отрывистыми, энергичными пометками.

— Вот! Взгляните! Уже набросал цикл. «Наследство предков обретает форму». «Золото ариев: легенда становится реальностью». «Штурмбаннфюрер Фабер: учёный, солдат, провидец». Мы начнём через неделю, как только вы улетите. Плавно, последовательно. Сначала — о ваших прежних находках, как о звеньях одной цепи. Потом — о видении. О мистическом долге рейха. А потом — анонс экспедиции! Дирижабль — символ немецкой технологической мощи — летит по следам древних героев! Это же готовый фильм, Фабер!

Геббельс выдохнул, помахивая листками перед самым лицом Фабера. Тот ловил знакомые, выхолощенные фразы: «несгибаемая воля фюрера», «зов крови», «историческая миссия». Всё было правильно, патриотично, смертельно скучно и подозрительно. Такую шумиху не сделаешь незаметно. Это был фанфаронский марш, а не прикрытие.

— Господин министр, — начал Фабер осторожно, отстраняясь мысленно от этого вихря энтузиазма. — Это великолепно. Но… позвольте внести предложение. Если цель — не просто рассказать, а подготовить почву, сделать невероятное — неизбежным… то, возможно, нужна более тонкая работа. Не удар кулаком по столу, а… плавное смещение горизонта.

Геббельс замер, его блестящие глаза сузились, мгновенно перейдя от восторга к аналитическому интересу.

— Говорите.

— Сейчас в сознании обывателя, даже немецкого, Шамбала — это сказка для спиритов, а перелёт дирижабля в Тибет — безумие журналиста из бульварной газеты, — сказал Фабер, подбирая слова. — Мы должны сдвинуть эту границу. Сделать путь в Шамбалу не безумием, а… смелой, но логичной гипотезой. А потом — почти решённым техническим вопросом. Как окно Овертона. Только для реальности.

Он подошёл к чистому листу на столе Геббельса и схематично начертил линию.

— Этап первый. Не мы, а «независимые учёные» (наши, конечно) начинают дискуссию в научно-популярных журналах. Тема: «Забытые маршруты ариев: новые данные». Сухо, академично. Карты. Стрелки от Европы через Иран в Индию. Ничего крамольного.

— Этап второй. Через неделю — статьи о загадочном «оружии богов» в древних эпосах. Индийских, германских, иранских. Намёки на невероятные технологии прошлого.

— Этап третий. — Фабер поставил жирную точку на линии. — Мы «вспоминаем» про находку англичан в 1922 году. Огромные оплавленные воронки в Раджастане. Факт есть, его отрицать нельзя. Даём его с нашей интерпретацией: это не метеориты. Это следы битв. Битв с применением того самого оружия.

— Этап четвёртый. Ставим вопрос: где это оружие теперь? Куда исчезли знания? И сами же, через других «экспертов», подсказываем ответ: их хранители ушли в труднодоступные районы. Гималаи. Тибет. Легендарная Шамбала. Из гипотезы она становится самым логичным, почти научным выводом.

— Этап пятый. За пару недель до возможного вылета — серия материалов о техническом могуществе рейха. О дирижаблях, способных достичь любых высот. О миссиях, которые раньше были невозможны. Мы не анонсируем полёт. Мы готовим публику к мысли, что если кто и может такое совершить — так это мы.

— И только тогда, — Фабер отложил карандаш, — когда сознание уже подготовлено, когда путь в Шамбалу из сказки превратится в «следующую великую задачу немецкой науки», мы делаем анонс. Скромно, как о технической экспедиции. Дирижабль LZ 129 совершает пробный полёт по историческому маршруту ариев: Германия — Иран. Для отработки навигации в сложных условиях. И — о, да! — маршрут пролегает как раз мимо Гималаев. Совпадение? Случайность? Пусть догадываются сами.

Он посмотрел на Геббельса. Тот сидел, подперев подбородок пальцами, и его лицо было совершенно непроницаемым. Так продолжалось несколько секунд, которые показались Фаберу вечностью. Потом уголки рта Геббельса дрогнули, потянулись вверх, и он разразился тихим, восхищённым смехом.

— Боже мой, Фабер… Вы не только археолог. Вы — инженер душ. — Он покачал головой, смотря на схему с почтительным изумлением. — Это… это идеально. Мы не навязываем. Мы выращиваем идею в их же собственном сознании.

— К февралю они сами будут требовать: «Отправьте дирижабль, мы верим в Шамбалу!» А англичане… — Геббельс откинулся в кресле, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый восторг. — Англичане будут следить не за грузовым люком, а за мистическими бреднями в газетёнках. Они будут смеяться над нашим «уходом в мистицизм». Они упустят самое главное.

Он вскочил и начал быстро ходить по кабинету, мысль опережая речь.

— Да, да! Мы создадим целый отдел… нет, секцию при министерстве. «Аналитический центр по историко-мифологическим исследованиям». Будем публиковать бюллетени, проводить «научные» конференции. Поднимем такую пыль из древних текстов и псевдоархеологии, что настоящая археология ваших раскопок затеряется в ней, как иголка в стоге сена!

Фабер почувствовал странное, двойственное чувство. Отвращение — потому что он только что подарил этому циничному карлику идеальное оружие. И… удовлетворение. Удовлетворение от работы с гениальным, пусть и чудовищным, умом. Геббельс мыслил категориями нарративов, сюжетов, образов — так же, как и он, историк. Это была игра, в которой они оба понимали правила лучше, чем кто-либо ещё в этой стране.

— Ваш план требует одной серьёзной коррекции, — внезапно остановился Геббельс, повернувшись к нему. Его лицо стало серьёзным, деловым. — Сроки. Первого февраля вы даёте ответ. Если «да» — второго февраля мы запускаем финальную, решающую волну. Но для этого к первому февраля у меня уже должны быть готовы все материалы! Черновики статей, подборки «фактов», биографии подставных «учёных». Мы не сможем сочинять это за одну ночь. Это должна быть безупречная, многослойная работа.

Он подошёл к столу, смахнул наброски собственного цикла в сторону и взял чистый блокнот.

— Итак, штурмбаннфюрер. У нас есть сегодняшний вечер и, возможно, ещё несколько встреч до вашего отлёта. Давайте работать. Вы — кладезь «фактов» и логических переходов. Я — мастер упаковки и внедрения. Начнём с самого начала. Эти воронки в Раджастане… как они точно называются, кто их открыл, где были публикации? Мне нужны точные ссылки, которые можно будет слегка исказить, но не опровергнуть.

И они погрузились в работу. Сначала Фабер диктовал, вспоминая детали из своих знаний XXI века, облекая их в форму гипотез, «доказанных» в библиотеках Рейха. Геббельс записывал, задавал уточняющие вопросы, тут же предлагал формулировки для газет: «Случайное открытие британского геолога обретает новое звучание в свете германских исследований…» Потом они вместе выстраивали цепочку: «Оружие богов» — «Загадочные артефакты в тибетских монастырях (слухи, требующие проверки)» — «Легенды о Шамбале как хранилище знания».

Фабер ловил себя на том, что увлечён. Это был чудовищный, но совершенный интеллектуальный механизм. Он брал зёрна реальных фактов, те самые воронки, существующие мифы, и выращивал из них ядовитое, логичное на вид дерево лжи. Геббельс был идеальным соавтором — он мгновенно видел, где нарратив даёт слабину, где требуется эмоциональная подпитка, где нужно вбросить «опровержение», чтобы потом его с триумфом разбить.

— Вы понимаете, — сказал Геббельс, заполняя уже третью страницу, — что после успеха операции, а она будет успешной, я в это верю, мы с вами напишем книгу. Не отчёт. Эпическую поэму в прозе. «Валгалла: Возвращение». Это станет новой библией национал-социалистического духа.

Фабер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Книга. Его имя на обложке. Его ложь, канонизированная и размноженная в миллионах экземпляров. Он видел себя уже не только прорабом и разведчиком, но и главным летописцем собственной мистификации. Его личность раскалывалась на ещё большее количество частей.

Работа шла несколько часов. Принесли кофе. Геббельс, казалось, не чувствовал усталости. В какой-то момент Фабер, обсуждая детали «тибетских источников», не удержался и провёл параллель с методами советской пропаганды, упомянув теорию «окна Овертона» как уже существующую концепцию, зная, конечно, что её ещё не придумали. Геббельс заинтересовался.

— Окно Овертона? Не слышал. Чья теория?

— Один американский социолог, — соврал Фабер, — малоизвестный. Но суть верна: границы допустимого можно сдвигать, последовательно вводя в дискурс сначала маргинальные идеи.

Геббельс задумался, а потом ухмыльнулся.

— Мы не будем сдвигать окно, штурмбаннфюрер. Мы вырвем его из стены и установим там, где нам нужно. И назовём это «германской научной методологией».

Ближе к полуночи черновой план информационной кампании был готов. Геббельс отложил перо и посмотрел на Фабера долгим, оценивающим взглядом. Восторг сменился холодной, профессиональной симпатией.

— Итак, резюмируем наш плодотворный вечер, — Геббельс откинулся в кресле, любуясь исписанными листами, как художник готовой картиной. — Мы создали не кампанию, а лестницу сознания. Каждая ступень — неоспоримый факт или правдоподобная гипотеза. И народ, сам того не замечая, взойдет по ней туда, куда нам нужно. Давайте еще раз пройдемся по нашим «ступеням». Я обожгу их для ясности.

Он ткнул пальцем в первую страницу.

— Фундамент: Сухая наука о миграциях. «Новые данные палеоклиматологии о маршрутах индогерманских народов». Скучно, академично, для узких кругов. Зато безупречно. Профессор Шмидт из Йены (он наш, конечно) уже положил статью в редакционный портфель «Журнала древней истории».

— Первая ступень: Переинтерпретация эпосов. Здесь мы даем волю, но — в рамках науки! — он перевернул лист. — «Огненный мост Биврёста и плазменные технологии: опыт сравнительного мифоанализа». Газета «Фёлькишер Беобахтер», научное приложение. Не мы это придумали — так «независимые исследователи» заметили странные совпадения в «Рамаяне», «Эдде» и Авесте. Читатель впервые задумается: а что, если «молнии богов» — не метафора?

Геббельс взял третий лист, испещренный пометками о Раджастане.

— Вторая ступень: Привязка к реальному, осязаемому артефакту. Это ключ! Британский геолог Дрейк описал эти кратеры в 1922-м в «Journal of the Geological Society». Мы просто берем его сухой отчет и задаем неудобные вопросы. Почему кварц и песок спеклись в стекловидную массу, для чего нужны температуры выше извержения вулкана? Почему в почвах вокруг — аномально высокое содержание никеля и иридия, как в некоторых метеоритах? Но метеорит был бы один, а здесь — цепь кратеров, будто удар пришелся с воздуха… Не утверждаем — спрашиваем. Заголовок: «Загадка Раджастана: следы небесного огня или земного конфликта?» Пусть ломают голову. Наши «ученые» будут намекать, что картина больше похожа на испытание некоего луча, описанного в тех же мифах.

Он понизил голос, делая паузу для драматического эффекта.

— Третья ступень: Здесь мы переходим от вопросов к направленному поиску. Статья-обзор в «Журнале геополитики»: «Куда исчезли носители высшего знания? Теория горных рефугиумов». После шума вокруг кратеров мы сами же, устами «географа-антрополога», подсказываем логичный вывод: спасаясь от катаклизмов или врагов, хранители технологий ушли в последние неприступные цитадели планеты. Тибет. Гималаи. Шамбала возникает уже не как мистическая химера, а как рабочая историко-географическая гипотеза. Почти как Атлантида, но с картами в руках.

Лицо министра озарила торжествующая улыбка.

— Четвертая ступень: Демонстрация силы. Показ мышцы. Это для сердца и гордости. Большой фоторепортаж из Фридрихсхафена: «Стальной альбатрос: как LZ 129 покоряет стратосферу». Технические подробности, интервью с инженерами, графики высот. Мы не просто хотим куда-то полететь — мы можем. Дирижабль — это визуальное, осязаемое доказательство нашей технической воли. Он делает невозможное — возможным. Публика уже начинает чувствовать: если кто и доберется до этих тайн — так это мы.

Он аккуратно сложил листы в стопку и похлопал по ней ладонью.

— И, наконец, площадка наверху: Сам полет. Мы объявляем его не как сенсацию, а как рутинную, хотя и грандиозную, научную экспедицию. «LZ 129 «Гинденбург»: по следам ариев. Историко-техническая миссия». Маршрут: Германия — Иран — Гималаи (для испытаний в высокогорье). Никакой Шамбалы в communiqué. Пусть «сенсацию» выведут сами читатели, подготовленные нашими же статьями. Они будут чувствовать себя соучастниками открытия, а не обманутыми зрителями.

Геббельс вздохнул с удовлетворением.

— Прекрасная, железная логика. Практически математическое доказательство. Мы не лжем — мы последовательно раскрываем Истину, которая была скрыта. Это изящнее грубой агитки в тысячу раз.

— Знаете, Фабер, — сказал он тихо. — Вы — странный человек. Вы носите мундир СС, говорите о долге и предках. Но в ваших глазах нет фанатизма Гиммлера. Нет алчности Геринга. Есть только холодный, ясный расчёт. Вы как… инженер. Который собирает не машину, а саму реальность. Это восхищает и немного пугает.

Он помолчал.

— Будьте осторожны. Такие, как вы, либо становятся незаменимыми, либо… исчезают. Потому что рано или поздно люди вроде Геринга и Гиммлера понимают, что вы видите их насквозь. А это то единственное, чего они не могут простить.

Это была не забота. Это была констатация факта. И тончайшая попытка вербовки — предложение союза умов против грубой силы и бюрократической тупости.

— Я буду осторожен, господин министр, — сухо ответил Фабер.

— Отлично. Тогда — до встречи в феврале. С триумфальным отчётом. И помните, — Геббельс снова улыбнулся, но теперь в его улыбке была та самая, хорошо знакомая Фаберу по будущим хроникам, холодная жестокость. — Если вдруг ваш ответ будет «нет»… моя машина будет уже запущена. И ей придётся перемалывать что-то другое. Например, историю о том, как штурмбаннфюрер Фабер, ослеплённый мистическими грёзами, ввёл в заблуждение руководство рейха. А я, к сожалению, буду вынужден эту историю донести до народа. В самых ярких красках.

Провожая Фабера к выходу, он уже снова был полон энергии.

— Адъютант передаст вам все наши наброски завтра. Изучите. Вносите правки из Тегерана по защищённому каналу. И удачи, коллега. Творите историю.

Фабер вышел на холодную ночную улицу, где его ждал Браун у машины. В ушах ещё стоял энергичный голос Геббельса, а в пальцах чувствовалась усталость от долгого письма. Он только что провёл вечер, сочиняя с министром пропаганды ложь, которая должна была ослепить мир. И самая чудовищная часть заключалась в том, что это была хорошая работа. Чёткая, умная, эффективная. Он и Геббельс говорили на одном языке — языке нарративного конструирования. И в этом аду единомыслия он, к своему ужасу, нашёл на мгновение извращённое подобие профессионального удовлетворения.

«Коллега», — мысленно повторил он последнее слово Геббельса. Оно обжигало, как новенькие погоны штурмбаннфюрера. Маска прирастала. Не только к лицу. К самой сути. Чтобы победить дракона, он не просто залез ему в чрево. Он начал учиться думать, как дракон. И это было страшнее любой встречи с Герингом или Гиммлером.