Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 4. «Окно Овертона»

19 сентября 1934 г., Берлин.

Ночь была длинной и тревожной. Фабер ворочался на жесткой кровати. Он проваливался в короткий, тяжелый сон, и сразу же просыпался от звуков: гудка автомобиля на улице, крика пьяного, скрипа половиц в коридоре. Ему снились лица из проектора, но они смешивались с лицами прохожих, которых он видел днем.

Когда за окном чуть посветлело, он окончательно открыл глаза. Голова была тяжелой, во рту стоял горький привкус. Все тело ломило, будто после долгой дороги.

Он встал, потянулся. В комнате было холодно. Он подошел к умывальнику в углу, повернул кран. Вода вытекла ржавой струей, потом побелела и стала ледяной. Он плеснул ее в лицо, резко вдохнул. Холод обжег кожу, но ясности не принес.

Фабер посмотрелся в зеркало.

В тусклом утреннем свете из окна он увидел свое отражение. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Щетина, серая будто от пыли, усталость. В глазах — пустота и какая-то растерянная настороженность. Он смотрел на этого человека и не узнавал себя. Тот, кем он был вчера, казался чужим, почти нереальным. Как персонаж из плохо запомнившегося сна. На полочке над умывальником лежал бритвенный станок, кусок засохшего мыла, помазок. Он намылил лицо, взял бритву. Движения были механическими. Лезвие скользило по коже, снимая серую щетину. Под ней проступало чистое, бледное лицо. Но отражение от этого не изменилось.

Мысли крутились медленно, туго, как заржавевшие шестеренки. «Я знаю, что будет. Я знаю даты, имена, события. Но я знаю это… уже после. После того, как все кончилось. После того, как все было переписано, объяснено, расставлено по полочкам».

Он сполоснул бритву, вытер лицо жестким полотенцем.

«Что я знаю о сегодняшнем дне? О том, что думают эти люди на улице? Что они читали вчера? Во что они верили позавчера? Какие слова они слышали по радио на прошлой неделе?»

Отражение смотрело на него тем же пустым взглядом. Он повернулся от умывальника, его взгляд упал на лежавшую на столе вчерашнюю газету. Жирный шрифт, знакомое лицо.

«Мне нужны не выводы. Мне нужны факты. Сырые. Те, что еще не стали историей. Те, из которых эту историю делают».

Он быстро оделся в тот же пиджак, пахнущий нафталином. Похлопал по карманам, проверяя на месте ли документы, кошелек с деньгами. Перед тем как выйти, он еще раз посмотрел на комнату: узкую кровать, тяжелый шкаф, пустую тарелку. Это было не его место. Но сейчас оно было единственной точкой опоры.

В коридоре он столкнулся с хозяйкой. Она несла ведро с водой.

— Раненько, — бросила она, оглядев его. — На работу?

— Да, на работу, — не глядя на женщину ответил Фабер, проходя мимо. «Теперь всё вокруг стало моей работой» — продолжил он в мыслях.

Она фыркнула ему вслед, но ничего не сказала.

Фабер вышел из пансиона рано. Над улицей висел мокрый, серый туман. Воздух на улице был холодным и влажным. Осенние сумерки еще не рассеялись, казалось, что весь мир окрашен в серый цвет, в окнах горели тусклые, желтые огни ламп. Где-то вдалеке снова заиграла бодрая маршевая музыка из репродуктора. Фабер шёл, опустив голову. Его пиджак плохо грел.

Он свернул на Унтер-ден-Линден, направляясь к зданию Staatsbibliothek zu Berlin (Государственной библиотека Берлина).

Библиотека на Унтер-ден-Линден массивное здание в стиле неоклассицизма, была в прошлом, будет стоять и в будущем, и в ещё более отдалённые времена. Он зашагал быстрее, присоединившись к потоку людей, спешивших по своим делам. Его шаги по брусчатке отдавались в такт шагам других. Но мысли его были отделены от этой толпы. Они были сосредоточены на одной простой цели — «нужна информация. Не та, что он получал в будущем, тщательно заретушированная после победы над фашизмом, а настоящая. Та, что происходит сейчас и происходило совсем не давно». Ему нужно было прочитать то, что еще не стало исправленным учебником.

Его взгляд скользнул по фасадам, по вывескам. На одном из зданий он увидел недавно повешенную табличку. Она была выведена причудливым, угловатым шрифтом, который он хорошо знал по архивным документам — готическим шрифтом Fraktur. Слова на вывеске «Buch- und Schreibwaren» («Книги и канцелярские товары») казалось вырубленным из черного дерева. Он остановился у витрины книжного магазина.

Остановившись, Фабер вспомнил. Январь 1934 года. Декрет. «Единственный истинно немецкий шрифт». Он вспомнил, как его коллеги из будущего с иронией писали о будущих декретах, которые объявят этот готический шрифт единственно верным, а привычную антикву — "еврейской". Теперь он видел, как начинается этот процесс. Всюду будет этот средневековый курсив — в газетах, в учебниках, на вывесках.

«Бедные дети, — мелькнула у него мысль, холодная и отстраненная. — Теперь им придется мучиться с этой новой каллиграфией вместо нормального письма».

Мысль тут же сменилась другой, практической. Он шел в библиотеку, где придется что-то конспектировать, а конспектировать ему было не на чем и нечем. У него не было ни блокнота, ни карандаша. Эта маленькая бытовая необходимость вдруг стала очевидной и насущной.

Стекло магазина было грязным. На полках внутри лежали аккуратные стопки одной книги. На каждой обложке было одно и то же название: «Mein Kampf». Рядом лежали тонкие брошюры. На них были картинки: сильные мужчины, свастики, строгие лица. Над витриной висел большой плакат. На плакате был изображён человек. У него была прядь волос на лбу и маленькие усы. Он смотрел куда-то вдаль. Его взгляд был твёрдым.

За стеклом, в глубине, виднелась стойка с канцелярией. Дверь магазина звякнула колокольчиком. Внутри пахло свежей типографской краской и пылью.

— Вам что? — спросил продавец, не глядя. Он вышел к покупателю из-за серой шторы, отгораживавшей заднюю комнату.

Фабер подошел к стойке. Там лежали ручки, перья, деревянные пеналы, стопки плотной бумаги и тетради в крапленых обложках.

— Тетрадь потолще, — сказал Фабер. — И карандаш. Простой.

Продавец обернулся, оглядел его с головы до ног. Взгляд задержался на поношенном, но чистом пиджаке.

— Для записей? — уточнил он, уже доставая с полки пачку линованных листов. — Карандаш… — Он помедлил, потер подбородок. — Карандаш? Для черновых заметок сгодится, конечно. Но для серьёзных записей, для документа — только перо. Карандаш стирается, грязнится. Вам, если для деловых записей, лучше перо. Выглядит солиднее. Берете блокнот, перо, чернильницу-непроливайку — и вы человек с положением. Особенно если работу ищете.

Он протянул Фаберу деревянную ручку со стальным пером. Предмет был тяжеловатым, холодным на ощупь.

— С пером ловчее, — добавил продавец, следя за его реакцией. — И исправить можно. А карандаш стирается, смазывается. Ненадежно.

Фабер повертел ручку в пальцах. Ему, человеку эпохи шариковых ручек, а потом и клавиатур компьютеров, мысль о чернилах, о кляксах, о необходимости носить с собой чернильницу казалась неудобной.

— Нет, — сказал он твердо, кладя перо обратно на прилавок. — Карандаш. И бумагу. Обычную, без линеек.

Продавец нахмурился, разочарованно хмыкнул.

— Как знаете, — пробормотал он, доставая с нижней полки деревянный карандаш и пачку дешевой, сероватой писчей бумаги. — Ваши деньги. Сорок пфеннигов.

Фабер отсчитал монеты. Продавец взял их, не глядя.

— Успехов, — бросил он уже без всякой теплоты, поворачиваясь спиной. — Только с карандашом-то… солидности не добавит.

Фабер вышел на улицу, сунул тетрадь под ремень брюк, а карандаш во внутренний карман пиджака. Твердый грифель уперся ему в ребра через ткань. Это был правильный выбор. Перо требовало чернил, уверенности, неизменности написанного.

В Берлинской публичной библиотеке на Унтер-ден-Линден внутри стоял тихий, пыльный холод. Дежурный, пожилой человек в потертом пиджаке, поднял на него глаза.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны подшивки газет с 1920 года для изучения… развития научной мысли в Германии. Особенно в области биологии и антропологии.

Библиотекарь медленно положил газету, которую читал.

— Десять лет? Это большой объем. Есть конкретная тема?

Фабер задумался на секунду.

— Общественная жизнь. Дискуссии в прессе. Научные… новости.

— Научные, — библиотекарь безразлично повторил, вставая. — Читальный зал на втором этаже. Подшивки выдаются под залог. Удостоверение личности есть?

Фабер кивнул, достал паспорт. Библиотекарь тщательно сверил фотографию, проверил штамп о регистрации (Meldebescheinigung), затем пристально — на самого Фабера, прежде чем записать имя.

— Вам для чего эти материалы? — продолжал допрос библиотекарь, — простой регистрации не достаточно.

— Я вольнослушатель в Университете, интересуюсь историей науки.

Библиотекарь скептически потеребил свой ус, задумчиво и с подозрением разглядывая Фабера с ног до головы и, наконец решившись, сказал — Место у окна свободно. Не шумите. И не пачкайте. Бумага ветхая.

Читальный зал был почти пуст. За другим столом сидел студент, что-то лихорадочно конспектирующий. Фабер сел. Вскоре библиотекарь принес первую стопку: «Völkischer Beobachter» за 1925–1926 годы. Бумага была желтоватой, пахла плесенью.

Он начал листать. Передовицы о политических боях, о уличных столкновениях. Он переходил к менее заметным заметкам. В разделе с научными заметками за март 1926 года его взгляд зацепился за заголовок: «Наследственность и будущее нации». Он придвинул газету ближе.

Автор, некий доктор Гросс, писал сухим, наукообразным языком: «…принципы селекции, столь успешно применяемые в животноводстве, должны быть осмыслены и для человеческого общества… Необходима система учета наследственных болезней… Общественная гигиена будущего должна включать в себя контроль над воспроизводством неполноценных элементов…»

Фабер перевернул страницу. Через несколько месяцев, в той же газете, уже более крупная статья: «Евгеника — путь к оздоровлению расы». Тон был увереннее. Цитировались британские и американские ученые. Упоминался «Закон о стерилизации», принятый в одном из штатов Америки.

Он отложил «Фёлькишер Беобахтер», попросил другие издания: либеральные газеты конца двадцатых. Библиотекарь принес «Берлинер Тагеблатт».

Здесь тон был иным, насмешливым. В 1928 году журналист иронизировал: «Нашлись пророки, желающие лечить общество, как породистых собак. Их теории, к счастью, остаются достоянием маргинальных кружков».

Но уже в 1929 году, в той же газете, появилась серьезная полемическая статья. Один профессор медицины спорил с другим. Вопрос был не «нужна ли евгеника», а «какой именно она должна быть». Дискуссия. Границы спора смещались.

Фабер листал быстрее, его пальцы оставляли серые следы на пожелтевшей бумаге. 1930 год. Кризис. Заголовки кричали о нищете, безработице. И тут, среди репортажей о голодных маршах, он нашел маленькую заметку в «Фёлькишер Беобахтер»: «Общество расовой гигиены открывает новую секцию в Берлине. Всех заинтересованных в чистоте немецкой крови приглашают на лекцию».

Он откинулся на стуле. В зале было тихо. Студент за соседним столом зашелестел страницами. Фабер закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл. Он попросил у библиотекаря не газеты, а научные и околонаучные журналы конца двадцатых.

Ему принесли «Archiv für Rassen- und Gesellschaftsbiologie» (Архив расологии и социальной биологии). Он открыл наугад. Сухие таблицы, измерения черепов, графики. Затем его взгляд упал на брошюру, вложенную между журналов. Брошюра называлась: «Нордическая душа: призыв к пробуждению». На обложке был стилизованный орнамент, похожий на свастику, но более сложный.

Он пролистал брошюру. Мистический бред о крови, о памяти предков, о затерянной Арктике. И в самом конце, в сноске, ссылка: «Заинтересованным в глубинных истоках рекомендуем труд Г. Вирта «Происхождение человечества». Г. Вирт.

Он аккуратно сложил журналы, поднялся и подошел к библиотекарю. Тот дремал, положив голову на руки.

— Извините, — тихо сказал Фабер. Библиотекарь вздрогнул.

— Что еще?

— У вас есть книга «Der Aufgang der Menschheit» работы некоего… Вирта? Герман Вирт?

Старик нахмурился, потер переносицу.

— Вирт… Вирт… Кажется, был такой. Мистик, оккультист. Маргинал. Думаю, в отделе философии что-то есть. Но это не научный труд, предупреждаю.

— Мне нужно взглянуть, — настаивал Фабер.

Библиотекарь, нехотя кряхтя, повел его в дальний зал, к высоким темным шкафам. Он порылся в каталоге, потом достал с верхней полки тонкую, в плохом переплете книгу: «Der Aufgang der Menschheit» (Восход/Происхождение человечества).

— На дом не выдается. Только здесь. И бережно.

Фабер вернулся за свой стол. Он открыл книгу. Язык был напыщенным, туманным. Рассуждения о символах, о праязыке, о «солнечных» и «лунных» расах. Но в этой бессвязности была система. Система, которая собирала разрозненные осколки: псевдонауку евгеники, страх перед вырождением, мистическую тоску по «золотому веку», злость от унижения Версаля.

Он отложил книгу Вирта. Перед ним лежала стопка газет.

1926: маргинальная теория.

1929: предмет дискуссии.

1932: часть политической программы одной из партий.

начало 1934: закон, почва для новых законов.

Он не видел отдельных событий. Он видел процесс. Четкий, поступательный. Как движение станка, штампующего деталь. Сначала теория была чудовищной. Потом ее стали обсуждать. Потом — принимать как возможную. Потом — как желательную. Потом — как единственно правильную.

В его голове, из глубины памяти, всплыла модель, изученная им в будущем. Модель того, как идея, сначала считающаяся немыслимой, шаг за шагом становится допустимой, затем разумной, приемлемой и, наконец, нормой. Окно допустимого. Его можно сдвигать, переводя социальные табу в общественные нормы.

Он сидел неподвижно, глядя на груду бумаг. Шум города за высоким окном был приглушенным. Тикали часы на стене. Студент за соседним столом встал, собрал свои бумаги и ушел, скрипнув дверью.

Фабер медленно провел рукой по лицу. Он не думал о политике. Он думал о механике изменения социальных норм. О том, как собирают эту машину. Деталь за деталью. Винт за винтом. Нацисты не просто врали. Они сконструируют новую реальность. По чертежам. Поэтапно.

И если реальность можно собрать по одним чертежам… значит, можно попытаться пересобрать ее по другим.

Мысль пришла не как озарение, а как тихий, холодный вывод. Как решение инженерной задачи.

Он аккуратно начал собирать газеты и журналы в стопку, ровняя края. Его движения были медленными и точными. Потом он отнес все библиотекарю.

— Нашли что искали? — спросил старик, принимая подшивки.

— Да, — ответил Фабер. Его голос звучал ровно, спокойно. — Я кажется понял, как это работает.

Он вышел на улицу. День был по-прежнему серым. Но теперь эта серая мгла казалась ему не просто погодой. Она казалась материалом. Сырьем. Из которого что-то строят.

Придя в свою комнату Фабер запер дверь на ключ. Он подошел к столу, чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу, вывалил на стол всю свою добычу — записки, конспекты статей из газет. Он сел. Достал из внутреннего кармана пиджака карандаш, который он купил у букиниста, и начал работу.

Путь от статей о евгенике, книг Вирта о «гиперборейцах» до газовых камер Дахау и «научных» экспериментов — это и есть стратегия «окна Овертона», доведённая до логического и чудовищного конца. «Аненербе» сыграло ключевую роль в этом сдвиге, выполняя функцию «научного прикрытия»: оно переводило безумные расистские догмы на язык, претендующий на объективность, и тем самым делало их «приемлемыми» для части общества и исполнителей.

Для себя, и для систематизации, на основе того, что он нашел в библиотеки в старых газетах, и на основе своих знаний из будущего, записывая черновиком, с помарками, условными обозначениями, на отдельных листках, Фабер раскладывал пасьянс, который сложился в краткую историю «Аненербе».

I. Предпосылки и основание (1920-е — 1934)

— Идеологическая основа: Работы национал-мистиков (Гвидо фон Лист) и расовых теоретиков заложили базу.

— Ключевая фигура: Герман Вирт — голландско-немецкий учёный-дилетант, автор псевдоисторической теории о высокоразвитой «гиперборейско-атлантической» прарасе.

— Официальное основание: 1 июля 1934 года в Берлине Вирт, при поддержке рейхсляйтера по сельскому хозяйству Рихарда Вальтера Дарре, учреждает «Deutsches Ahnenerbe e.V.»

— «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» (Deutsches Ahnenerbe e.V.).

II. Переход под контроль СС и идеологизация (1935–1937)

— Интерес Гиммлера: Генрих Гиммлер видит в обществе инструмент для создания «научной» основы идеологии СС.

— Вытеснение Вирта (1937): Подходы Вирта (слишком мистические, всемирно-исторические и недостаточно "нордические") были признаны непрактичными и идеологически невыдержанными.

— Полное поглощение СС (1937): «Аненербе» официально входит в структуру СС под руководством Гиммлера. Президентом становится куратор из СС Вольфрам Зиверс (фактический управляющий), председателем Попечительского совета — сам Гиммлер. В 1937 «Deutsches Ahnenerbe e.V.» (зарегистрированное объединение) становится «Forschungs- und Lehrgemeinschaft das Ahnenerbe e.V.» (Исследовательское и учебное сообщество).

III. Становление и экспансия (1937–1941)

— Институционализация: Создание сети институтов (археология, антропология, лингвистика и др.) для «доказательства» расового превосходства.

— Полевые «исследования»: Экспедиции в Тибет, Исландию, Южную Америку для поиска «арийских» следов.

— Плагиат и грабеж культурных ценностей: Систематическое присвоение библиотек, архивов и артефактов на оккупированных территориях Европы.

IV. Пик влияния, милитаризация и преступления (1942–1944)

— Расширение: К 1942 году — более 40 институтов и сотни проектов.

— Военный поворот: Включение в условиях войны "Аненербе" в разработку военных технологий (новое оружие, яды, психология) и медицинские преступные эксперименты над людьми в концлагерях (Дахау, Аушвиц).

— Конфликты: Конкуренция с другими научными структурами Рейха, критика за непрактичность в условиях тотальной войны.

V. Крах и наследие (1945 —…)

— Ликвидация: Распущено в 1945 году с крахом Третьего рейха.

— Нюрнбергский процесс: Вольфрам Зиверс и ряд учёных-медиков из «Аненербе» признаны военными преступниками и казнены. Герман Вирт к суду не привлекался.

— Мифы: Стало основой для послевоенных конспирологических теорий.

— Исторический урок: Хрестоматийный пример деградации науки, поставленной на службу человеконенавистнической идеологии, расизму и преступлениям против человечности.

Сейчас 19 сентября 1934 года — размышлял Фабер, — «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» только учреждено, и есть шанс попасть в самый эпицентр причин будущих событий.

Фабер, глядя на свои конспекты, понимал, что самый опасный момент — не когда чудовищная идея уже у власти, а когда её ещё можно обсуждать «как научную гипотезу».

Он снова положил перед собой вчерашнюю газету с объявлением «Общество… приглашает к сотрудничеству…. Председатель: д-р Герман Вирт.» — возможно это и есть тот шанс о котором он просил. Не физическое убийство Гитлера, а убийство его идеи…