Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 44. Чистилище

Обратный путь, 12–15 февраля

Обратный путь длился больше четырёх дней. Это были не дни — это было чистилище. Первый шок от смерти фюрера сменился леденящим, методичным ужасом. И этот ужас нужно было чем-то заполнить, заглушить.

И нашлось лекарство. Немецкий «порядок».

Он начался с ефрейторов и унтер-офицеров. Они, подогреваемые животным страхом и необходимостью действия, принялись за своё.

— Раздеться! — хрипло скомандовал фельдфебель в десантном отсеке, глядя на людей с синими, засохшими разводами на лицах, на их грязные, пропотевшие мундиры. — Оружие на стеллажи! Построиться на осмотр! Все пятна — долой! Все синие следы — смыть до кожи!

И началось. Не было горячей воды? Есть тряпки, солярка для чистки оружия, бритвенные лезвия и песок из балластных мешков для оттирания особо стойких пятен. Отсеки превратились в гигантскую бурлящую банно-прачечную. Солдаты скребли друг друга, сдирая краску и грязь до красноты, до крови. Сшивали оторванные пуговицы нитками, выдернутыми из подкладки. Чистили сапоги ваксой, которую нашли в запасах. Брились холодной водой и тупыми лезвиями, оставляя порезы. Стирали и сушили портянки на тёплых вентиляционных решётках.

Это было не ради парада. Это был ритуал. Ритуал возвращения в нормальность, в дисциплину, в контролируемый мир, где есть приказ «быть чистым». Пока они терли, скребли и шили, они не думали о мёртвом фюрере в каюте наверху. Их мозг был занят микроскопической задачей: убрать это пятно, отполировать эту пряжку.

К утру третьего дня следов «синих богов» не осталось. По коридорам дирижабля ходили не оборванные грабители, а солдаты. Бледные, с тщательно выбритыми щеками, в вычищенных мундирах, с безупречно уложенными ремнями и холодным оружием. Порядок был восстановлен. Внешний порядок. Внутри у каждого леденело что-то тяжёлое и чёрное, но наружу это не должно было проступить ни единой морщиной.

Ночь на 15 февраля. Босфор, воздушное пространство над Стамбулом

Гул двигателей стал прерывистым, захлёбывающимся. В рубке капитан Леманн, не отрываясь, смотрел на стрелку топливомера, ползущую к красной черте. Расчёты, сделанные ещё в небе над Индией, оказались верны: измученный штормами и перегруженный дирижабль сжёг на десять процентов топлива больше, чем предполагал самый пессимистичный прогноз. Берлин был недостижим.

— Докладываю, господин министр, — голос Леманна был сухим от напряжения. — Остаток — менее пяти процентов. До Темпельхофа не дотянуть. Падение над Балканами или Чёрным морем — вопрос ближайших часов.

Геринг, до этого часами сидевший в мрачном оцепенении в каюте с телом, поднял на него тяжёлый взгляд. В его глазах не было паники. Была та самая тупая решимость солдата, столкнувшегося с чисто технической проблемой.

— Где мы?

— На подходе к Босфору. Стамбул по правому борту.

— Связь с нашим консульством в Стамбуле. Немедленно. Шифром высшей срочности.

Радист заработал ключом. Через пятнадцать минут, которые показались вечностью, пришёл ответ. Геринг, пробежав глазами шифрограмму, хрипло рассмеялся — звук был похож на лязг ржавых петель.

— Старые связи, Леманн. Иногда они полезнее новых чинов. В турецком Генштабе ещё помнят, чьими советниками и чьим оружием они вышибли греков из Измира. Есть полевой аэродром на европейском берегу. И две цистерны с авиационным бензином, которые «случайно» оказались в том районе. Заправят. Тихо. Быстро.

LZ 129, едва не заглохнув в последние минуты, сделал широкий утомительный круг и, погасив все огни, кроме необходимых для посадки, начал снижаться к тёмному, угадываемому по очертаниям полю.

Садиться было нельзя. Любая официальная посадка на турецкой земле с телом фюрера на борту — политический взрыв. Вниз, как и у храма, спустились на тросах десантники. В кромешной тьме, под вой ветра с Чёрного моря, они нашли якорные точки — массивные бетонные тумбы, оставшиеся от какой-то старой стройки. Дирижабль, заякоренный носом и кормой, завис в десяти метрах над землёй, как призрачный корабль-призрак.

Из тьмы выползли два грузовика-цистерны с потушенными фарами. Турецкие солдаты в небрежно накинутых шинелях и немецкие техники из консульства, не обмениваясь ни словом, начали подсоединять шланги. Процесс шёл в почти полной тишине, нарушаемой только шипением бензина в шлангах и приглушёнными командами на немецком. Заправка заняла чуть больше часа. В бак дирижабля закачали ровно столько горючего, чтобы долететь до Берлина, плюс небольшой резерв. Ни грамма больше. Тросы отдали. Десантников втянули на борт. Машины растаяли в ночи.

LZ 129, получив глоток жизни, снова набрал высоту и лёг на северо-западный курс, в сторону Болгарии, а оттуда — домой. На востоке уже серело.

15 — 16 февраля. Ночь над Европой

Последний отрезок пути стал сущим адом. Над территорией Австрии дирижабль попал в зону сильного циклона. LZ 129, перегруженный, бросало и крутило как щепку. Стальной каркас стонал под напором шквалов. Обшивка хлопала, угрожая разорваться. Двигатели ревели на пределе, борясь с встречным ветром. Внутри всё, что не было привинчено, летало по коридорам. Людей мутило от качки. Даже бывалые пилоты люфтваффе, привыкшие к турбулентности, вцепились в поручни, бледнея от страха. Каждый удар молнии, освещавший изнутри свинцовые тучи, казался последним — одной искры было достаточно, чтобы водород вспыхнул факелом.

В эти часы вера в технику и дисциплину треснула. Даже самые стойкие молились — не Богу, а стихии, машине, удаче. Кто-то вполголоса повторял имена детей. Кто-то просто сжимал в кулаке пуговицу от мундира, впиваясь в неё так, что на ладони оставались кровавые следы от орла со свастикой. Страх был настолько всеобщим и физическим, что стирал иерархию. Молодой механик, увидев, как по лицу капитана Леманна течёт холодный пот, вдруг протянул ему свою почти пустую фляжку с остатками воды. Леманн, не говоря ни слова, взял её и отпил глоток. В этот момент они все были не солдатами рейха, а просто людьми в хлипкой жестяной банке, которую вот-вот разорвёт небо. Их объединяла не идеология, а простая, животная воля дожить до утра.

Геринг не выходил из рубки. Он стоял, вцепившись в штурвальную стойку, и смотрел прямо по курсу, молясь о просвете в погоде.

Мольбы оказались услышаны, удача, отвернувшаяся от Гитлера, словно вновь вернулась к кораблю. Над самой Германией шторм начал стихать. А когда внизу, в разрывах облаков, показались знакомые огни, ветер почти утих.

16 февраля, утро. Берлин, аэродром Темпельхоф

Но в Берлине, на удивление, стояла хорошая, почти весенняя погода. Ясное морозное небо, слабый ветерок. Идеальные условия для посадки. Они вышли на посадку буквально на последних литрах горючего. Двигатели едва толкали тяжёлую машину. С земли уже видели, что с дирижаблем творится что-то неладное — он шёл слишком низко, слишком неуверенно. LZ 129, измождённый, облезлый, с обшивкой, покрытой потёками голубой краски, совершил последний, точный заход. С земли к нему бросились десятки рук. Тросы были пойманы, закреплены на мачтах. Гигантский корабль, издав последний стон растягивающихся расчалок, наконец замер, пришвартованный.

Тишина, наступившая после выключения двигателей, для пассажиров была оглушительной. Они сделали это. Они вернулись.

Люк открылся. Спустился десант, потом спустили гроб. Телохранители СС — уже выбритые, в свежих, насколько это было возможно, рубашках, несли гроб на плечах с неестественной, заученной медлительностью. Они опустили гроб на специально сбитые и так же вынесенные из дирижабля козлы и поставленные недалеко от трапа. Это был сколоченный из досок от упаковочных ящиков простой гроб обтянутый тканью флагов. Открыли крышку.

Адольф Гитлер лежал внутри. Его лицо было бледным, восковым, но удивительно спокойным. Кто-то из офицеров-десантников, бывший до войны гробовщиком, сумел придать ему достойное выражение, сомкнув веки, поправив волосы. На фюрере был его простой серый мундир, без наград, тщательно вычищенный. Руки сложены на груди. Он не выглядел умершим от таинственного паралича. Он выглядел уснувшим. Уснувшим победителем, вернувшимся с добычей. Это было важно. Люди должны были увидеть это.

Толпа замерла.

Спустился Геринг. Его мундир сиял безупречной чистотой. Лицо было подчёркнуто усталым, но собранным. Он подошёл к гробу, отдал честь и обернулся.

Впереди толпы генералов, адъютантов и партийных бонз стояли Гиммлер и Геббельс.

— Это был славный поход, — сказал Геринг хрипло, но громко, чтобы слышали все. — Наш фюрер, как древний военный вождь, возглавил его лично. Мы вернули наследие предков. Но его сердце… его сердце не выдержало потрясений и великого напряжения. Он умер в небе, на обратном пути. Как воин.

В этот момент из люка дирижабля начали спускаться остальные десантники. Они молча строились вдоль борта позади Геринга, образуя живую грозную стену.

Первым из высших чинов к гробу подошёл не Гиммлер, а Геббельс. Он шёл, почти не замечая никого, его худое тело в партийном коричневом мундире казалось хрупким. Он замер в нескольких шагах от гроба, и его лицо, обычно такое подвижное и насмешливое, стало маской из чистого, детского ужаса.

— Мой фюрер… — вырвался у него сдавленный шёпот.

Он подошёл ближе, заглянул внутрь. Увидел восковое, спокойное лицо, уложенные волосы, сомкнутые веки. И тут с ним случилось то, чего не ждал, наверное, никто, включая его самого. Его плечи затряслись. Резкие, судорожные всхлипы вырвались наружу. Слёзы, настоящие, не театральные, хлынули по его щекам, смывая пудру. Он не пытался их скрыть. Он просто плакал, глядя на мёртвое лицо своего бога, своего режиссёра, единственного зрителя, чьё одобрение имело для него смысл.

Это был плач не министра, а художника, увидевшего, как горит его единственный шедевр. Плач фанатика, у которого вырвали икону. И в этом была страшная правда — в своём чудовищном культе Йозеф Геббельс был абсолютно искренен.

Он стоял так почти минуту, пока рыдания не стали тише. Потом медленно выпрямился, достал платок, вытер лицо. Его пальцы дрожали. Он обвёл взглядом замёрзшую, потрясённую толпу генералов и партайгеноссен. И в его мокрых глазах, помимо горя, вспыхнуло нечто иное — профессиональное, режиссёрское осознание.

«Так, — промелькнуло в его мыслях, ещё путаных от шока. — Так они должны видеть. Так и должно выглядеть горе. Эта сцена… её запомнят».

Его слёзы были не только личными. Они уже становились частью нарратива. Первым образцом правильной, эталонной скорби нации. Он, сам того не планируя, только что задал тон всему, что последует: похоронам, речам, статьям. Его личная катастрофа мгновенно была превращена его же гением в публичный ритуал.

Генрих Гиммлер наблюдал за этим. Он видел слёзы Геббельса, видел потрясение на лицах генералов. Он видел растерянность. И в этой растерянности он почуял не угрозу, а шанс. Его шанс. Он сделал шаг вперёд, оттеснив Геббельса, и поднял руку, требуя внимания. Его голос, тонкий и сухой, зазвучал в наступившей тишине.

— Германский народ! Партайгеноссен! Мы скорбим о невосполнимой утрате… — начал он, но это была не речь скорби. Это была речь претендента на трон. — Но долг сильных — продолжать дело! Фюрер пал, но его дух живёт в нас! И он оставил нам не только скорбь, но и средства для новой борьбы! — Гиммлер повернулся и указал рукой на голубой корпус дирижабля. — Там, в его чреве, лежит золото ариев! Наследие, которое я, как руководитель «Аненербе» и рейхсфюрер СС, помог обрести! Эти сокровища дадут силу и мощь тому, кто поведёт рейх дальше! И я, как верный последователь идеи…

Он не договорил.

Раздался резкий, оглушительно громкий в утренней тишине выстрел.

Гиммлер вздрогнул всем телом, словно его дёрнули за ниточку. На долю секунды после выстрела время остановилось. Все увидели одно и то же: Гиммлер, замирающий в нелепой позе оратора с поднятой рукой; маленькое, почти аккуратное отверстие над переносицей; его пенсне, которые не разбились, а лишь съехали на кончик носа, задержались там на миг и только потом упали на бетон с тонким, хрустальным звоном. Этот звон — тихий, чистый, не соответствующий ужасу момента — навсегда врезался в память всем присутствующим. Это был звук ломающейся реальности. И только после этого звука тело рейхсфюрера СС начало медленно, как подкошенное дерево, валиться на бок, аккуратно сложившись у носилок с его мёртвым фюрером, будто в последнем, неуклюжем поклоне.

В руке Германа Геринга, опущенной вдоль тела, дымился пистолет «Вальтер» РРК.

Фабер, стоявший и смотревший на всё это из тени трюма дирижабля, от ужаса мгновенно вспотел, но взрыва газа, который он ожидал после выстрела, не последовало. Вероятно утренний ветер уносил в сторону все возможные утечки водорода.

Наступила тишина, все замерли. Её нарушил сухой, металлический лязг. Пятьдесят десантников СС, стоявших за спиной Геринга, в один миг вскинули свои пистолеты-пулемёты MP-28. Чёрные стволы нацелились на толпу генералов, на офицеров, на растерянных чиновников. Никто не шелохнулся.

Однако Геббельс даже не вздрогнул от выстрела. Он лишь медленно перевёл взгляд с лица Гитлера на падающее тело рейхсфюрера СС, и в его глазах, ещё полных слёз, мелькнуло что-то вроде холодного, профессионального интереса. Новый акт начинается. Сцена меняется.

Геринг, не спеша, убрал пистолет и вынул из внутреннего кармана мундира потёртый, сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и поднял над головой.

— Фюрер отдал последний приказ в полёте, — сказал он громко и чётко, без тени хрипоты. — Возглавить рейх в случае его смерти он поручил мне. Это его собственноручная подпись. Засвидетельствована. — Он повернул лист, чтобы все видели кривую, но узнаваемую подпись «Адольф Гитлер» и свидетелей под ней. — Генрих Гиммлер только что попытался совершить государственный переворот у гроба нашего вождя. Он получил по заслугам. Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Геббельс, всё ещё плача, смотрел то на тело Гитлера, то на тело Гиммлера, то на Геринга с бумагой в руке. Геббельс кивнул — коротко, почти машинально. Его мозг уже снова заработал, оценивая новые декорации, нового главного актёра и свою роль в следующей пьесе. Он плакал по мёртвому фюреру. Но служить он уже начал живому. Генералы застыли под прицелами.

— Тогда слушайте мой первый приказ, — продолжил Геринг, складывая бумагу и убирая её в карман. — Государственные похороны фюрера состоятся через три дня. О кончине рейхсфюрера СС Гиммлера будет объявлено позже — он пал жертвой сердечного приступа, не выдержав горя. Понятно? Теперь все по машинам. Доктор Геббельс, вы со мной.

Он повернулся и, не глядя на тело Гиммлера у своих ног, тяжело зашагал к ожидавшему кортежу машин. Десантники, опустив оружие, чётким движением окружили его, отсекая от всех остальных.

Йоганн Фабер, выходивший последним, остановился в стороне. Он не смотрел на тело Гиммлера, вокруг которого суетился врач, не зная что делать. Он не смотрел на гроб с Гитлером, возле которого замер почетный караул в ожидании вызванного катафалка… Он смотрел на исчезающие вдали огни уезжающих машин, кавалькаду вассалов нового фюрера. Он смотрел на эту новую, родившуюся в один выстрел реальность. И в его руке был не портфель, а прочный полевой планшет из толстой кожи с надёжными замками. В нём лежали отчёты «Валгаллы», шифровальные блокноты и значительное количество камней. Не только рубины. Там были изумруды, густые, как летняя трава, сапфиры цвета глубинного льда, алмазы, холодные и неверующие даже в этот солнечный свет. Целое состояние, беззвучное и невидимое, выбранное им с холодным расчётом из самых богатых россыпей. Это была не просто плата. Это был его личный резервный фонд в новой эре, которая началась с укуса змеи в темных подвалах храма.