Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 21. Эстафета

2 июля 1935 года, 11:20. Кабинет рейхсфюрера СС, Принц-Альбрехт-штрассе 9, Берлин.

Дверь в кабинет захлопнулась с такой силой, что стеклянная пресс-папье на столе адъютанта Вольфа звякнуло. Генрих Гиммлер прошёл к своему столу, не снимая шинели. Его лицо под круглыми стёклами очков было бледным, тонкие губы плотно сжаты. Он сбросил перчатки на полированную столешницу.

— Вольф! — его голос, обычно высокий и ровный, был пронзительным, как удар стеклореза.

Адъютант влетел в кабинет, застыв по стойке «смирно».

— Рейхсфюрер!

Гиммлер сел, взял бланк с гербом СС, начал быстро писать, ломая кончиком пера бумагу.

— Немедленный приказ по линии личного штаба. Гауптштурмфюреру СС Йоганну Фаберу, в настоящее время прикомандированному к объекту «Арминий» в районе Калькризе. Приказ: немедленно прекратить текущую деятельность и в срочном порядке проследовать в Берлин для личного доклада. Крайний срок прибытия — 09:00 завтрашнего дня, 4 июля. Доставку обеспечить силами местных структур СС и полиции по наиболее быстрому маршруту. Нарушение сроков недопустимо.

Он подписал бланк с таким нажимом, что чернила расплылись, и швырнул его Вольфу.

— Отпечатать в трёх экземплярах. Один — сюда, для меня. Второй — в Оснабрюк, командиру полка. Третий — для сопровождающего, чтобы предъявлять по требованию на транспорте. Свяжитесь с Оснабрюком, поднимите на ноги весь их транспортный отдел. Я хочу, чтобы этот человек был здесь, в этом кабинете, завтра. Чистым, выбритым и в приличной форме. Понятно?

— Так точно, рейхсфюрер! — Вольф поймал летящий бланк. — Будет исполнено в течение часа.

— В течение получаса! — поправил его Гиммлер, не глядя, уже листая другую папку. Его пальцы слегка дрожали. — И, Вольф…

— Рейхсфюрер?

— Если он опоздает хоть на минуту, или явится в виде лесного бродяги… ответственность ляжет на вас. Лично.

— Я понял, рейхсфюрер.

12:05. Секретариат личного штаба.

Штурмбаннфюрер Вольф диктовал телеграфистке, которая стучала на телетайпе:

— Адресат: штаб 32-го охранного полка СС, Оснабрюк. Приказ имеет гриф «Особой важности» (Zur besonderen Verwendung). Срочно, для немедленного исполнения. Текст: «Для гауптштурмфюрера СС Фабера, Йоганна. Приказ рейхсфюрера СС…»

Машина затараторила, выбивая перфоленту. Вольф проверял текст по своему экземпляру, уже отпечатанному на машинке и завизированному Гиммлером. Внизу стояла резолюция: «Исполнить с максимальной скоростью. Доставку обеспечить любыми средствами. Г. Гиммлер».

12:20. Связист докладывал:

— Оснабрюк подтвердил получение. Задействуют рацию для связи с объектом «Арминий». Ожидают дальнейших указаний по транспорту.

— Передайте: действовать по их усмотрению, но уложиться в срок. И начать отчитываться о каждом этапе движения. От момента выезда из леса.

Вольф взглянул на часы. Маховик проверенного механизма был запущен. Теперь всё зависело от исправности винтиков в провинции и от того, насколько адекватен окажется этот загадочный гауптштурмфюрер Фабер, о чьей внезапной востребованности на самом верху он мог только строить догадки.

2 июля, 12:45. Лагерь «Арминий». Рация в лесу

Рация в штабной палатке Келера зашипела. Голос из Оснабрюка был резким, лишённым всяких приветствий:

— Обершарфюрер Келер, слушайте приказ из Берлина. Код «Блиц». Объект «Фабер». Ваша задача: собрать его с вещами и доставить в пункт сбора Энгтер в течение одного часа. Там его заберут. Повторяю: один час. Подтвердите.

Келер, не задавая вопросов, выдавил:

— Принято. Час. Будет исполнено.

Он бросил микрофон, резко вышел из палатки. Его лицо, обычно невозмутимое, было сосредоточено. «Код «Блиц». Значит, кто-то наверху нажал на все кнопки сразу».

2 июля, 12:47. Лагерь «Арминий».

— Гауптштурмфюрер Фабер! — Келер подошёл к палатке, где Фабер, как обычно, вёл каталогизацию. — Приказ из Берлина. Вам — сборы. У вас один час. Вас ждут в Энгтере.

Фабер поднял голову. В его глазах не было удивления, лишь мгновенная, ледяная настороженность. Но под рёбрами, как от удара тупым ножом, ёкнуло: «Берлин». Значит, всё. Игра в лесного отшельника окончена.

— Причина? — его голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Не сообщается. Приказ. Берлин. Сейчас. — Келер отвернулся и крикнул унтершарфюреру: — Шульц! Мотоцикл с коляской к центральным воротам, немедленно! Вы отвечаете за доставку в Энгтер!

За час из Оснабрюка должен был подъехать «Адлер». Келер пошёл к рации отчитываться о начале операции.

Фабер действовал машинально. Полевая форма, сапоги, кожаный планшет с бумагами, бритвенный прибор. Он накинул шинель, хотя на улице было тепло. В голове билась одна мысль: «Дахау? Расстрел? Или что-то хуже?» Его новый, выстроенный с таким трудом порядок рушился под первым же приказом извне.

2 июля, 13:50. Дорога от лагеря к Энгтеру.

Шульц гнал мотоцикл «Цундап» с коляской по лесной дороге на пределе. Фабер, пригнувшись в коляске, вцепился в поручни. Его заливал поток горячего воздуха, смешанного с выхлопными газами и пылью. Бежевая пыль проселочной дороги густыми клубами поднималась из-под колёс, оседая на шинели, на лице, забиваясь в глаза и горло. Через двадцать минут он был покрыт ею с головы до ног, как мельник из страшной сказки.

2 июля, 14:15. Энгтер, импровизированный пост.

У землянки-посту на окраине деревни уже ждал тот самый «Адлер Стандард 6» и знакомый обер-ефрейтор Шмидт за рулём. Увидев мотоцикл, он выскочил, щёлкнув каблуками.

— Гауптштурмфюрер, садитесь, пожалуйста. Время поджимает.

Фабер, отряхивая пыль, пересел с коляски на заднее сиденье «Адлера». Шульц, не тратя времени на прощания, развернул мотоцикл и умчался обратно в лес отчитываться Келеру. Келер, в свою очередь, уже докладывал по рации в Оснабрюк: «Объект передан. Выбыл из лагеря в 14:20».

«Адлер» срывается с места. Фабер, глядя в окно на уплывающие поля, нарушает молчание:

— Мы не в Оснабрюк?

— Нет, герр гауптштурмфюрер. В Ганновер. Там вам всё объяснят, — отчеканил водитель, не оборачиваясь.

2 июля, 14:20. Штаб СС в Оснабрюке.

Дежурный офицер, получив подтверждение от Келера, звонил в Ганновер:

— Соедините с транспортным отделом. Срочно. Из Оснабрюка следует машина с гауптштурмфюрером СС Фабером. Приказ из Берлина — посадить на ближайший экспресс до Берлина. Выделите сопровождающего. Встречайте на въезде в город у контрольного пункта. Время — примерно 18:30.

Машина рейха начинала работать, как конвейер. Каждое звено знало свою функцию.

2 июля, 18:40. Ганновер, центральный вокзал.

«Адлер» действительно встретили у КПП. Фабера быстро пересадили к унтершарфюреру СС из местного гарнизона — молодому, сосредоточенному парню с портфелем и безупречными перчатками.

— Сейчас будет скорый поезд D 21 "Berliner" — в 20:20. Билеты. Вам в купе, — кратко проинструктировал он.

Два часа Фабер провёл, сидя на жесткой скамье перрона под присмотром сопровождающего, который не вступал в разговоры, а только смотрел на часы и на пути. Пыль на шинели Фабера засохла серым налётом. Он был живым пятном беспорядка в стерильной, пропагандистской чистоте вокзала, где со стен смотрели плакаты с улыбающимися фольксгеноссе.

2 июля, 20:20–00:34. Поезд Ганновер-Берлин.

В купе пахло кожей, табаком и дезинфекцией. Фабер сидел у окна, сопровождающий — напротив. Они не разговаривали. Свистки паровоза, стук колёс, мелькающие станции. Он пытался анализировать, но мозг, отвыкший от скорости, давал сбой. За окном в темноте мелькали станции, освещённые красно-чёрными флагами. На одной из них огромный плакат изображал улыбающуюся семью у радиоприёмника, слушающую речь фюрера. Фабер смотрел на эти картинки счастливой Германии и чувствовал себя пассажиром в поезде, несущемся в ад, декорации к которому рисовало министерство пропаганды. Одно было ясно: его не везут на казнь. На казнь не отправляют курьерским экспрессом. Значит, он снова нужен. От этой мысли становилось не по себе.

3 июля, 00:40. Берлин, Ангальтер-Банхоф.

На перроне их уже ждали двое в чёрном: штурмбаннфюрер из личного штаба и рослый эсэсовец.

— Гауптштурмфюрер Фабер? За мной. Машина у выхода.

Сопровождающий из Ганновера, сдав груз, щёлкнул каблуками и растворился в толпе. Эстафета была завершена.

3 июля, 01:30. Служебное помещение при штабе СС, Берлин.

Машина остановилась у заднего входа длинного кирпичного здания. Его провели внутрь, в помещение, похожее на казарменный цейхгауз. Воздух пах щелочным мылом и крахмалом.

— Вас ждёт рейхсфюрер. Вы должны выглядеть соответствующим образом, — заявил штурмбаннфюрер.

Сначала — баня. Горячий душ обжёг кожу, привыкшую к прохладному лесному воздуху. Стекая по телу, вода стала серо-бурой от дорожной пыли. Он вспомнил, как мылся в ледяном ручье у лагеря, и тело само по себе напряглось, сопротивляясь этой насильственной чистоте.

Цирюльник из службы быта СС грубо запрокинул ему голову. Холодная пена, скрежет бритвы. Он смотрел на потолок, чувствуя, как исчезает щетина — последняя физическая примета его лесного существования. Теперь его лицо было таким же гладким, как у любого берлинского штабиста.

Затем обмундирование. Вместо его пропылённой, мягкой от носки полевой формы ему выдали новую. Чёрная шерсть мундира была жёсткой, колючей, пахла нафталином и чужим потом. Новые сапоги жали подъём. Пока портной пришивал погоны, Фабер смотрел на свою старую форму, брошенную в углу на грязный пол. Она лежала там, как сброшенная кожа.

Пока он одевался, в комнату вошёл сухой, энергичный чиновник из министерства пропаганды. — Вас ждёт важная беседа. Тема — историческое наследие и его материальное воплощение. Будьте кратки, конкретны и уверены. Фюрер ценит ясность и результаты.

Когда он был готов, его подвели к большому зеркалу в полный рост. В отражении стоял незнакомец. Идеально выбритый, в сияющих сапогах, в мундире без единой морщинки. Кожа на лице горела после бритвы, сапоги натирали ноги. От человека, который вчера утром копался в ржавом железе в лесу, не осталось и следа. Система стёрла лесную грязь и напечатала новую картинку: «Образцовый офицер СС, учёный-патриот». Фабер провёл рукой по гладкой ткани мундира. Она была холодной.

3 июля, 03:10. Комната в казарме СС.

Его оставили одного в маленькой комнате. Чистые стены, койка, стол, стул. Он взглянул на часы. Было уже за три ночи. Если не заснуть сейчас, к утру голова превратится в тяжёлую, ватную тряпку. Лучше хоть немного сна, чем полное изнеможение.

Форма висела на спинке стула. Он сидел на краю койки в нижнем белье, когда пришел Зиверс и ввел его в курс дела — с 9 утра он должен будет сидеть ждать вызова на совещание и дать там ответ на вопрос, который ему зададут.

Макс теперь знал причину: «Не Дахау. Хуже. С меня трясут материальное воплощение наследия. Золото. Сокровища» и его мозг, наконец, заработал в полную силу.

Он знал места еще двух реальных, и ещё не открытых кладов. Трирский золотой клад — 18 килограммов римского золота IV века. И Эрфуртский клад — серебряные монеты и украшения, скромнее, но тоже значимо. Но и успех мог разочаровать: «Всего лишь серебро? Где же золото короны, Фабер?» Риск провала был смертельным.

Мысли метались, как пойманные птицы.

Что же отдать? А отдать придется. Иначе в глазах Гиммлера я буду бесполезным. Как Вирт. Хорошо, если просто выкинут его, а если нет? Дахау? Нет, Дахау для гражданских… Смерть?

Так, соберись, давай еще раз.

Трир. Августа-Треверорум. 18 килограммов золотых монет и слитков. Сокровище поздней Империи, зарытое на краю гибели. Если отдать его сейчас…

Он видел это внутренним взором: Геббельс, кричащий о „золоте германской земли“; Гитлер, сияющий; его собственная фигура на первых полосах… и потом бесконечная очередь ожиданий. «А что дальше, Фабер?» Он станет живым магнитофоном, от которого будут ждать указаний к новым кладам. Одно неверное слово — и милость сменится яростью. Это золото могло быть его личным козырем, страховкой… если бы он мог его найти и умолчать.

Нет. Отдавать сейчас — безумие. Слишком ценно.

Эрфурт. Серебро. Не так ослепительно. Ценные монеты, ювелирные изделия и предметы быта, спрятанное еврейской общиной в XIV веке перед погромом. Достаточно ли этого, чтобы удовлетворить аппетиты? Или Гитлер, раззадоренный, потребует больше? А если клад окажется меньше, чем я знаю памяти? Риск.

А если предложить им только методику, основанную на „новаторском“ методе с помощью металлоискателя, выиграть время… Но Гитлер, судя по пересказу, хочет не программ, а золота. И прямо сейчас.

Фабер закрыл глаза. Он должен был принять решение до девяти ноль-ноль. От этого решения зависело не только его положение. Он держал в голове знания о реальных сокровищах в немецкой земли и должен был решить, в какие именно руки, и когда, их отдать. Это был самый циничный и самый тяжелый выбор в его жизни. Лесная тоска сменилась ледяной тяжестью ответственности, от которой не было спасения.

Он так и не лёг спать. До утра он сидел в темноте, перебирая в уме карты, даты, археологические отчёты из другого времени, пытаясь найти иной путь — путь, который спасёт его, не обогатив чудовищно режим, который он ненавидел. Путь, которого, возможно, не существовало.

В 7-00 утра он ополоснулся под холодной водой в раковине, что была в углу комнате. Посмотрелся в зеркало. Выглядел не очень: глаза воспалённые, под ними синеватые тени, летний загар, привезённый из Калькризе, поблёк, оставив кожу землисто-бледной. Оделся.

В 7:30 ему принесли завтрак: поджаренный на маргарине тост, одно варёное яйцо и чашку эрзац-кофе, пахнущего жжёным цикорием. Он проглотил всё механически, не ощущая вкуса.

В 8:45 за ним пришли — отвести в приёмную Гиммлера. В коридоре его уже ждал адъютант рейхсфюрера, штурмбаннфюрер Вольф. Его бесстрастный взгляд скользнул по Фаберу, будто сверяя живой экземпляр с некоей идеальной карточкой учета. Слов не потребовалось.

И началось самое мучительное — ожидание под беззвучным взглядом часового у двери и тиканьем настенных часов, отмеряющих минуты до встречи, которая решит всё.