Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 20. Между молотом и наковальней

26–29 апреля 1935 года. Лагерь «Арминий».

Внешне оберштурмфюрер — теперь гауптштурмфюрер — Фабер ничего не делал.

Он отказывался от предложений Шульца «пройтись с прибором», отмахивался от формальных запросов Келера составить «план исследовательских работ». Он был офицером, и он мог себе это позволить. Его занятием стали бесконечные прогулки по строго отмеренному периметру: от ворот лагеря до вышки на северо-востоке, вдоль колючей проволоки, мимо бруствера раскопа, к штабелю ящиков и обратно. Десять кругов утром, десять после полудня. Солдаты, глядя на него, перешёптывались: «Столичный. Сошёл с ума от скуки». Келер наблюдал за ним исподлобья, как лесник за странным зверем в загоне, и курил свою вечную трубку.

Внутри Фабера бушевала тихая, бешеная работа. Его сознание, лишённое внешних стимулов, обратилось вспять и начало пожирать себя. Оно зациклилось на одном вечере, раскручивая его, как киноплёнку, снова и снова, в поисках роковой развилки.

Кадр первый: каминный зал. Он видит себя, стоящего на ковре. Геринг спрашивает о картинах. И здесь плёнка останавливалась. Версия А (осторожная): «Герр министр, это тонкая работа. Мне потребуется больше времени и доступ к каталогам, чтобы подтвердить её происхождение». Ложь, но безопасная ложь. Он выигрывал время, оставался нейтральным. Версия Б (подхалимская): «Великолепная коллекция, герр министр,! Она говорит о вашем безупречном вкусе!» Быть может, это купило бы ему милость, но вызвало бы презрение Гиммлера.

Он мысленно выбирал Версию А. И плёнка катилась дальше, к неизбежному. Кадр второй: тот же зал, позже. Геринг мрачен, унижен. И он, Фабер, открывает рот. Из него выходят слова о радарах. Это был момент, где плёнку можно было разорвать. Версия Молчания: Просто покачать головой, сказать: «Нет, герр министр, больше ничего». И всё. Его бы сочли полезным экспертом, немного занудой, и отправили бы восвояси. Он остался бы в игре Гиммлера.

Но нет. Он сказал. И теперь в голове звучал не его голос, а холодная констатация Мюллера на вокзале: «Слишком много света падает на того, кто стоит между двумя такими фигурами». Он сам себя осветил прожектором. Кадр третий: взгляд Гиммлера. Этот кадр был статичен. Круглые стёкла пенсне. Не улыбка, а её муляж. И глаза — холодные, оценивающие, пересчитывающие. В этих глазах он читал приговор: «Ты не просто инструмент. Ты инструмент, который может работать на другого хозяина. И ты показал, что готов это сделать. Значит, ты опасен».

Цикл завершался. Начинался снова. Картины. Радар. Взгляд. Это был ад его собственного изготовления — ад бесконечного, бесплодного анализа. Он изнывал не от безделья, а от невозможности переиграть уже сыгранную партию, в которой он поставил на кон всё и проиграл в один ход.

К утру 30 апреля его форма была мята, под глазами — фиолетовые тени. Он забыл, когда брился в последний раз.

30 апреля. Вечер.

Келер, проходя мимо, бросил вполголоса:

— Завтра Tag der nationalen Arbeit (День национального труда)**, — сказал Келер. — Вся Германия слушает фюрера.

— Да, — сухо ответил Фабер. — Праздник труда.

Вечером, отказавшись от ужина, он заперся в палатке. В углу, в ящике из-под патронов, стояли непочатые бутылки шнапса — «сувенир» от Шульца. Фабер взял в руки одну. Стекло было холодным. Он открутил пробку. Резкий, сивушный запах ударил в нос.

Он пил не для забвения. Это был эксперимент. Логическое продолжение анализа. Что если изменить химию мозга? Разорвёт ли этот порочный круг? Смоет ли мысленный шум?

Первый глоток обжёг горло. Второй — принёс тяжёлую волну тепла. Но мысли не исчезли. Они стали тяжелее, липче, обрели физический вес. Тоска не кричала — она разлилась по жилам, как расплавленный свинец.

Он сидел на краю койки, бутылка между колен, и смотрел в полог палатки. Из памяти, сквозь алкогольную муть, всплывали слова песни Rammstein, заученные как-то наизусть в той благополучной жизни будущего. Внезапно его губы зашевелились, он запел.

Ich werde in die Tannen gehn (Я пойду в хвойную чащу, )

dahin wo ich sie zuletzt gesehn (Туда, где видел её в последний раз.)

Doch der Abend wirft ein Tuch aufs Land (Но вечер накидывает покрывало сумерек на лес)

und auf die Wege hinterm Waldesrand (И на тропинки в его окрестностях.)

Und der Wald der steht so schwarz und leer (А лес стоит такой чёрный и пустой.)

weh mir oh weh, und die Vögel singen nicht mehr (Мне больно, о, больно, и птицы больше не поют.)

Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich (Я не могу быть без тебя, без тебя.)

mit dir bin ich auch allein, ohne dich (С тобой я тоже один, без тебя.)

Ohne dich zahl ich die Stunden, ohne dich (Когда ты не рядом, я считаю часы, без тебя. )

mit dir stehen die Sekunden, Lohnen nicht… (Когда ты со мной, время останавливается, не вознаграждая…)

Он допил бутылку, открыл вторую, залпом выпил её, отбросил в сторону. Бутылка с глухим стуком упала на дощатый пол. Мысленный цикл, заглушенный песней остановился наконец, сменившись наконец пустотой в голове. Он повалился на койку в сапогах. Последним ощущением было всепроникающее, унизительное чувство грязи. Не физической — душевной. Интеллектуальной.

«…Ich bin der Geist, der stets verneint!» — прошипел он хрипло. Дух, всегда отрицающий. Мефистофель. И кто же здесь Фауст, продавший душу? Он продал её не чёрту, а системе. И получил не могущество, а ссылку в лес.

«…Und was der ganzen Menschheit zugeteilt ist, will ich in meinem innern Selbst genießen» — бормотал он дальнее, сбиваясь. «И что разделено между всем человечеством, я в моём внутреннем "я" хочу пережить». Ирония была убийственной. Его «внутреннее я» было теперь заперто в этом лесу, в этом мундире, с этой бутылкой.

1 мая. Утро.

Он проснулся от резкой, сухой боли в висках и спазма в желудке. Во рту был вкус медной проволоки и позора. Солнечный луч, пробивавшийся через щель в пологе, резал глаза.

Он лежал и слушал, как лагерь просыпается: окрики унтер-офицера, звон котелков, шаги. Голос из репродуктора на столбе — геббельсовская трескотня о единстве нации и воле фюрера.

И тогда, сквозь тошноту и боль, к нему пришла холодная, кристальная ясность. Она была похожа на решение математической задачи.

Выводы:

Алкоголь — депрессант. Он угнетает волю, затуманивает разум. Это ресурс, который система использует, чтобы держать миллионы в покорности. Он не может себе этого позволить. Это оружие против него самого. Анализ прошлого бесплоден. Нужен анализ настоящего. Контроль над тем, что можно контролировать. Чтобы выжить и остаться собой в этом аду, нужно построить свой собственный, меньший ад. Ад абсолютного порядка. Это будет его крепость.

Он поднялся. Движения были медленными, но точными. Первым делом он вынес бутылку и швырнул её далеко в кусты за палаткой.

Затем он взял бритвенный прибор. Вода в тазу была ледяной. Он намылил лицо и начал бриться, глядя в крошечное стальное зеркальце. Лезвие скользило по коже, снимая щетину и слой прошлой недели. С каждым движением проступало новое, жёсткое, собранное лицо.

Он умылся, вытерся насухо. Надел свежее бельё. Чистую рубашку. Тщательно, слой за слоем, нанёс ваксу на сапоги и начал полировать их тряпицей до зеркального, агрессивного блеска.

Он прицепил новые погоны гауптштурмфюрера, поправил воротник. Осмотрел себя. Безупречно.

Когда он вышел из палатки, Шульц, куривший у костра, замер с папиросой в пальцах. Даже Келер, проходивший мимо, на мгновение остановил взгляд. Это был уже не тот поникший, затравленный интеллигент. Это был офицер СС, выточенный из льда и стали.

— Обершарфюрер Келер, — голос Фабера был тихим, ровным, без единой ноты вчерашней хрипоты. — С сегодняшнего дня я приступаю к систематической каталогизации археологического материала. Мне потребуется стол, два ящика для сортировки, освещение после отбоя. И ежедневный отчёт о состоянии периметра охраны. Для моей работы по топографии местности.

Келер медленно кивнул, скрывая удивление. Это было не просьбой, а констатацией фактов.

— Будет исполнено, господин гауптштурмфюрер.

Фабер прошёл к навесу, где лежали находки. Он взял первый попавшийся обломок — ржавый кусок железа, возможно, пряжка. Вынул блокнот и карандаш. Под датой «1 мая 1935» он записал: *«Объект № 1. Найден в квадрате G-7. Вес: приблизительно 42 грамма. Размеры…»*

Его мир сузился до размеров стола, до граней обломка, до чёткости строк в блокноте. Каждая запись, каждый замер, каждый вычищенный до блеска сапог был кирпичиком в стене его новой, добровольной тюрьмы — тюрьмы педантичного, наблюдательного, безупречного порядка. Это был его способ не сойти с ума. Его новая, единственно возможная форма сопротивления.

Июль 1935 года. Рейхсканцелярия, Берлин.

Кабинет фюрера на Вильгельмштрассе был просторным, но воздух в нём, несмотря на открытое окно, казался спёртым и тяжёлым, как перед грозой. Четыре человека сидели за полированным дубовым столом. Адольф Гитлер откинулся в кресле, его руки с выдавленными белыми костяшками пальцев лежали на подлокотниках. Напротив него, как на смотру, сидели Геббельс, Геринг и Гиммлер. На столе, строго перед рейхсминистром пропаганды, лежали разложенные веером сметы, графики и финансовые отчёты с алыми грифами «Geheime Reichssache» (Секретное дело империи).

— Эти цифры — не планирование, а капитуляция, — голос Гитлера был приглушённым, но в нём слышалось шипение стали по стеклу. Он ткнул указательным пальцем в верхний лист. — Олимпийские игры через год. Весь мир приедет в Берлин. Они должны увидеть мощь, расцвет, триумф воли. А что они увидят? Экономию на гирляндах и фанерные колонны? Я хочу размаха! Величия! (Schwung! Größe!) Мир должен ахнуть! Или вы думаете, я позволю, чтобы нас считали нищими провинциалами?

Геббельс нервно поправил пенсне. Его худые пальцы быстро перебирали бумаги.

— Мой фюрер, бюджеты всех ведомств урезаны в пользу перевооружения. Финансовое управление рейха…

— Управление должно найти средства! — Гитлер перебил его, не повышая тона. — Или вы хотите, чтобы «Фёлькишер беобахтер» писал о празднике в духе благотворительного базара? Следующее. Что у нас по люфтваффе?

Все взгляды, словно по команде, обратились к Герингу. Тот тяжело вздохнул. Его мундир с золотыми нашивками туго обтягивал грудь.

— Каждый рейхсмарк, каждый килограмм стали, каждый литр горючего идут на вермахт. Отнимать у армии — это подпиливать сук, на котором сидим мы все. Мы готовимся к будущим победам, а не к карнавалу.

Он произнёс это с видом солдафона, с честью несущего свой крест. В кабинете возникла пауза, сидящие обдумывали слова Геринга, пытаясь понять, к чему можно было бы придраться. Пока таких моментов не было. Люфтваффе было сейчас любимой игрушкой Гитлера и траты на него были в приоритете перед всеми другими программами. Деньги на люфтваффе, как и на всё перевооружение, Гитлер изыскал через комбинацию финансовых афер, скрытого финансирования, прямого мошенничества и тотального контроля над экономикой. Самым главным и секретным инструментом финансирования были MEFO-векселя.*** Это позволило создать люфтваффе буквально «из воздуха». Это была гениальная (в криминальном смысле) схема, разработанная министром экономики Ялмаром Шахтом.

Геринг медленно перевёл взгляд на Гиммлера, сидевшего с каменным, бесстрастным лицом. Воспоминание о том вечере в Каринхале — об унизительно выставленных на показ подделках, о холодных, точных формулировках того самого археолога — было свежо, как синяк под глазом. Сейчас представился идеальный случай.

— Хотя, конечно, — Геринг заговорил задумчиво, растягивая слова, — существуют и иные… скажем так, статьи расходов. Не столь жизненно важные для обороны рейха. Но весьма, весьма затратные. Наука, например. Разного рода… изыскания.

Гитлер нахмурился, его брови сошлись у переносицы.

— Какие именно изыскания? Говорите прямо.

— Ну, как же, — Геринг сделал удивлённое лицо, будто вспоминая что-то само собой разумеющееся. — Общество «Наследие предков» проводит разного рода изыскания. Которые, между прочим, требуют не только денег, но и дефицитных материалов, транспортных средств, горючего… Всё это отвлекается от вермахта. Гиперборейцы, атланты, руническая магия… — Он развёл руками. — Древний Рейх, вне всякого сомнения, был велик. Духовно. — Он бросил быстрый, ёдкий взгляд на Гиммлера. — А вот где, собственно говоря, материальное наследство? Где золото этих самых предков? Где сокровища, которые можно было бы положить в имперскую казну? Или хотя бы выставить на всеобщее обозрение вместо фанеры?

Геббельс, будто уколотый, резко поднял голову. Его глаза за стеклами пенсне блеснули не возмущением, а внезапным профессиональным интересом, появился шанс заполучить себе Аненербе.

— Мой фюрер, Герман совершенно прав в части эффективности. Представьте: не абстрактные «корни», а золотая чаша германского короля, найденная перед Олимпиадой! «Немецкий Тутанхамон»! Представьте заголовки: «Золото германских королей пробуждается после тысячелетнего сна!» Фотографии на первых полосах всего мира! Это будет не открытие, это будет коронация нашей исторической миссии! Это будет мировая сенсация! Но для этого изыскания должны быть подчинены не кабинетным теоретикам, а ясной пропагандистской задаче!

Гитлер медленно повернул голову к Гиммлеру. Тот не дрогнул, лишь его пальцы чуть сжались на коленях.

— Это правда, Гиммлер? Ваше «Аненербе» проедает деньги рейха, которые я отрываю от армии, на поиски сказочных королей и волшебных чаш?

— Мой фюрер, каждое открытие «Аненербе» — это оружие. Оружие против скептиков, против вражеской пропаганды, разъедающей дух нации изнутри. Тевтобург — это доказательство нашей извечной силы. Мы закладываем духовный и расовый фундамент тысячелетнего рейха. Мы ищем истоки нордической крови, чтобы очистить и укрепить…

— Духовный фундамент не отливают из броневой стали! — отрезал Гитлер. Его раздражение, наконец, нашло точное направление. — Духовный фундамент, Генрих, не платит зарплату сталеварам в Руре. И не строит казармы для моих лётчиков. Я спрашиваю о конкретике. Мне нужен не «духовный фундамент»! Мне нужна «германская Троя»! Чтобы каждый школьник и каждый иностранец видел: наша история — это не только лес и болота, это золото и величие королей! Где королевские курганы, Гиммлер? Где клад Нибелунгов? Где то, что можно потрогать руками и что доказывает не дух, а мощь? И, кстати, о Тевтобурге. Где тот ваш археолог, что нашёл поле битвы, а до него римские денарии в Борсуме? Что, он тоже роет этот ваш «духовный фундамент» в каком-нибудь болоте?

— Гауптштурмфюрер СС Фабер выполняет приказ, — быстро, почти механически ответил Гиммлер. — Он ведёт систематическую каталогизацию находок на месте Тевтобургской битвы. Углубляет наши познания о…

Гитлер наклонился вперёд, и его голос, тихий и резкий, как удар хлыста, рассек воздух:

— К чёрту битву!

Все вздрогнули, кроме него самого.

— Йозеф, а что пишут итальянцы о раскопках Муссолини? Они находят мраморные статуи, целые форумы! А мы? Духовный фундамент в виде ржавых гвоздей в болотах? Мне сейчас нужны не кольчуги и наконечники! Нам нужны сокровища! Не гипотезы, а сокровища императоров. Этот ваш Фабер может их найти?

Гиммлер сделал минимальную паузу. Солгать было невозможно — Геббельс, отвечающий за пропаганду любых открытий, знал бы правду. Сказать «нет» — означало одним предложением вынести смертный приговор и своему ведомству, и человеку.

— Мой фюрер, открытие ценных артефактов всегда является вероятностным событием. Однако методика и целеустремлённость, проявленные гауптштурмфюрером Фабером в Тевтобурге, дают основания полагать, что под его руководством шансы на успех могут быть максимизированы.

Такой расплывчатый ответ, оставляющий Гиммлеру пространство для манёвра и перекладывающий ответственность на Фабера, не устроил Гитлера.

— Теории и методологии оставьте для университетов, — холодно оборвал его Гитлер. Его тон был плоским и не допускающим возражений. — Генрих, мне нужен ясный ответ: «Да» или «Нет»?

— Вероятность есть, но насколько велика, я, не будучи историком, сказать не могу.

— А кто может? Фабер? Так давайте спросим у него самого. Если ваше «Аненербе» хочет и дальше получать из казны хотя бы пфенниг, оно должно приносить пользу. Осязаемую. Я хочу услышать это от него лично.

Он уставился на Гиммлера пристальным, не моргающим взглядом, в котором читалось нетерпение и уже готовое разочарование.

— Вы доставите этого археолога Фабера сюда. Через два дня. — Гитлер ударил ладонью по столу. Звонко хлопнула массивная чернильница. — Я буду ждать его в этом кабинете в шестнадцать ноль-ноль. Он расскажет мне, где и как искать настоящие сокровища для рейха. Гиммлер, если у него нет ответов… — Гитлер не стал договаривать, откинувшись на спинку кресла. Этого было достаточно. Он медленно поднялся, и это движение, как рычаг, подняло со своих мест и остальных. Совещание было окончено. — Вопрос решён. Доставьте его.

Геринг, поднимаясь, с едва заметным, сытым удовлетворением наблюдал, как по безупречно выбритой щеке Гиммлера пробежала единственная, предательская капля пота. Гиммлер сидел не шелохнувшись, но его нога под столом начала мелко-мелко дрожать, отбивая нервную дробь по паркету. Он сглотнул, и кадык резко дёрнулся в его худой шее. Геббельс поспешно, почти шурша, сгрёб свои бумаги в портфель. Приказ был отдан. Теперь судьба финансирования «Аненербе» и, что куда важнее, судьба гауптштурмфюрера СС Йоганна Фабера висела на волоске. Ему предстояло за сорок восемь часов найти для фюрера то, чего не могли найти века — золотую жилу немецкой истории.

-------------------

** «День национального труда» (Tag der nationalen Arbeit): Именно так нацисты переименовали 1 мая с 1933 года. Они украли символический день борьбы рабочих за свои права и превратили его в инструмент пропаганды «народного сообщества» (Volksgemeinschaft) под властью НСДАП.

Что происходило: Это был государственный праздник с обязательными митингами, парадами, выступлениями нацистских бонз. Рабочих сгоняли на массовые мероприятия, где им рассказывали о «социализме» в национал-социализме и о единстве с фюрером. Это был спектакль единства, призванный заменить собой классовую борьбу

2 мая 1933 года — ключевая дата: На следующий день после первого «Дня национального труда» в 1933 году штурмовики СА разгромили и захватили все независимые профсоюзы Германии. Их имущество было конфисковано, а лидеры арестованы. Их заменили Немецким трудовым фронтом (DAF) под контролем нацистской партии.

Так что 1 мая стало днём лицемерного празднования перед разгромом.

***MEFO-векселя — Создана фиктивная компания «Металлургише Форшунгсгезельшафт» (MEFO). Государственные оборонные заказы (на самолёты, танки, корабли) оформлялись не через бюджет, а через векселя этой компании, которые принимали к оплате Рейхсбанк. Эти векселя были фактически фальшивыми деньгами, скрытой инфляцией. Они не учитывались в официальном государственном долге. С 1934 по 1938 год через MEFO было профинансировано около 12 миллиардов рейхсмарок (примерно 2/3 всех расходов на перевооружение!).