Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 31. Индийский гамбит

28 декабря 1935 года, там же.

Гипнотическая тишина, установившаяся после ухода Фабера, длилась недолго. Её разрушил Геббельс. Он откашлялся, и звук был неловким, резким, как щелчок, выводящий из транса.

— Давайте… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал несколько растерянно. Он поправил пенсне. — Давайте, для начала, хотя бы убедимся, что такой храм действительно существует. Это же, судя по точке… южнее Бомбея, как я вижу. Глубинка. Может, сначала разведка подтвердит? Просто факт наличия крупного индуистского храма в указанном районе.

Слова подействовали как ведро ледяной воды. Напряжение, вызванное масштабом видения и непреодолимостью британского барьера, вдруг спало, сменившись облегчённой, почти деловой суетой. Все в кабинете зашевелились, будто очнувшись.

— Разумеется, — отозвался Геринг, первый придя в себя. Его лицо вновь обрело привычное выражение циничного здравомыслия. Он даже усмехнулся уголком рта. — Прежде чем планировать осаду крепости, надо убедиться, что она вообще стоит на карте. У Абвера есть каналы в Индии. Через афганцев, через некоторых индийских националистов… Можно запустить зонды. Узнать, есть ли в том районе что-то, хотя бы отдалённо напоминающее описание.

Гиммлер, всё ещё находясь под впечатлением, но уже переключаясь в режим прагматичного организатора, кивнул.

— Это можно поручить СД. Научный отдел может подготовить запрос под легендой этнографического или религиоведческого исследования. Запросить через нейтральные страны фотографии, открытки, туристические проспекты этого региона. Всё это легально и не вызовет подозрений.

Даже Гитлер, всё это время молча смотревший на дверь, через которую вышел Фабер, медленно повернул голову к столу. Его взгляд упал на рисунок с жирной точкой. Исчезло то гипнотическое сосредоточение, что было минуту назад. Вместо него появилась привычная, холодная расчётливость.

— Да, — коротко бросил он. — Сначала факты. Без фактов всё это — бред раненого. — Он посмотрел на Гиммлера. — Вы займётесь этим, Генрих. Тихо. Аккуратно. Я хочу отчёт через месяц. Не о сокровищах. О храме. Существует он или нет.

Он отодвинул от себя листы с рисунками Фабера, словно они были черновиками, требующими проверки.

— А пока… — он перевёл взгляд на Геринга, — у нас есть Олимпиада. И другие, более насущные вопросы. Не будем тратить время на фантазии, пока они не подтверждены.

Атмосфера в кабинете полностью сменилась. Мистический трепет и алчная лихорадка рассеялись, уступив место бюрократической рутине. Гигантская, ослепительная мечта о пяти тоннах золота была упакована, заархивирована и отправлена на проверку в отдел разведки. Она перестала быть реальностью, превратившись в задание, одно из многих.

Геббельс, видя, что напряжение спало, уже делал в блокноте пометки для будущих тем: «Научные триумфы немецкой археологии», «Немецкие исследователи в сердце Азии». Без упоминания, конечно, конкретных тонн и миллиардов.

Геринг размял шею, снова приняв вид могучего, слегка скучающего хищника.

Гиммлер, собрав со стола рисунки Фабера с видом человека, принимающего на хранение государственную тайну, положил их в свой портфель.

Кризис был исчерпан. Неудобный пророк удалился, а его пророчество было поставлено на паузу, отправлено в лабораторию для анализа. Теперь всё было под контролем. Система снова работала, перемалывая даже самые безумные идеи в управляемые, пошаговые процедуры.

Тишину, наступившую после решения отправить запрос в разведку, нарушил неожиданно Гиммлер. Он закрыл портфель с рисунками и поднял глаза.

— Мой фюрер, есть ещё один практический вопрос, — сказал он своим сухим, бесцветным голосом. — Гауптштурмфюрер Фабер. После покушения он стал… заметной фигурой. Слишком заметной для спокойной исследовательской работы. И для его же безопасности.

Он сделал паузу, давая понять, что говорит не только о безопасности Фабера. На самом деле ему не понравилось то, как Гитлер безусловно поверил Фаберу, теряется контроль над ситуацией и Гиммлер хотел убрать его из поля зрения фюрера.

— В Берлине ему сейчас небезопасно. Он мишень. Его квартира на Вильмерсдорферштрассе известна. Его маршруты может отслеживать кто угодно. А инцидент у Бранденбургских ворот показал, что враги рейха готовы на всё.

Гитлер, уже было погрузившийся в размышления об Олимпиаде, снова насторожился. Он не любил, когда проблема, которую считали решённой, напоминала о себе.

— Что вы предлагаете? — спросил он, не скрывая раздражения.

— Я предлагаю временно удалить его из Берлина, — чётко ответил Гиммлер. — Под благовидным предлогом. Его же собственные рисунки указывают на путь ариев через Персию. Персия — ключевая точка на этой карте. И там сейчас… достаточно оживлённо. Немецкие фирмы активно работают. Есть дипломатическая миссия. Местные власти к нам вполне благосклонны.

Геринг, до этого равнодушно слушавший, вдруг оживился. Идея ему понравилась. Убрать этого выскочку-археолога из центра внимания, из Берлина, где тот уже успел получить личное рукопожатие фюрера, — было в его интересах. Тем более — в Иран.

— Разумно, — поддержал он, разваливаясь в кресле. — Там и правда кипит работа. Персы смотрят на наши технологии. А если уж он так помешан на следах предков — пусть ищет их на месте. В горах Эльбурса или где он там нарисовал. И для его легенды полезно, и для общего дела. А главное — подальше от британских шпионов и местных выродков с пистолетами.

Геббельс, не желавший терять живой символ для пропаганды, слегка нахмурился, но промолчал. Он понимал логику.

— И что он будет делать в Тегеране? — спросил Гитлер, уже соглашаясь с идеей, но желая услышать формальное обоснование.

— Официально — культурный атташе при дипломатической миссии, — без запинки ответил Гиммлер. У него, видимо, уже был готов план. — Или научный советник по вопросам древней истории. Он будет изучать местные архивы, искать подтверждения миграционных путей, налаживать контакты с иранскими археологами. Всё в рамках его основной темы. А неофициально… — Гиммлер слегка поднял палец, — он будет нашими глазами и ушами в очень важном регионе. Готовить почву. На случай, если информация о храме… подтвердится. Персия может стать плацдармом.

Последняя фраза была сказана тихо, но все её услышали. «Плацдарм». Это слово вернуло в комнату тень той грандиозной, безумной цели, которую только что отложили в долгий ящик.

Гитлер несколько секунд молча смотрел в пространство, барабаня пальцами по столу. Потом кивнул.

— Хорошо. Пусть едет. Оформите это как служебную командировку. Сроком на… полгода. С соответствующей охраной и связью. — Он посмотрел на Гиммлера пристально. — И, Генрих, пусть он там работает. По-настоящему. Находит что-то стоящее для науки рейха. Чтобы было что доложить. А не только ждал наших указаний про золотые троны.

— Так точно, мой фюрер, — отчеканил Гиммлер.

Решение было принято. Фабер, только что потрясший их своими видениями, стал разменной монетой в большой игре. Его удаляли из столицы под предлогом заботы, отправляли на периферию большой политики, но в место, которое внезапно обрело стратегический интерес. Из пророка в кабинете фюрера он снова превращался в инструмент — полезный, но держать который следовало подальше от глаз.

Геринг довольно ухмыльнулся. Берлин станет немного спокойнее. Гиммлер был доволен — его человек получал важное, хоть и удалённое задание. Геббельс уже сочинял в уме заметку: «Немецкий учёный продолжает исследования в сердце древней Персии».

А Фаберу предстояло сменить уютную, но душную квартиру в Берлине на пыльные улицы Тегерана, под присмотром новых надзирателей, в стране, которая сама становилась полем битвы невидимых интересов великих держав. Его война продолжалась. Менялись лишь декорации: вместо Берлина — Тегеран.

Однако решение, удовлетворившее его подчинённых, не принесло покоя ему самому. Для Геринга, Гиммлера и Геббельса дело было закрыто — ценный актив обезопасен, задача поставлена. Но для Адольфа Гитлера оно лишь усугубило внутренний конфликт.

2 января 1936 года. Рейхсканцелярия.

Адольф Гитлер провёл пять дней в тяжёлом, молчаливом раздражении. Его отвлекали дела, он вёл совещания по Олимпиаде, подписывал бумаги, но мысль постоянно возвращалась к тому, что произошло в его кабинете 18-го числа.

Он верил Фаберу. Сразу и почти полностью. И от этого вера становилась мукой.

Во-первых, он, как художник, оценил рисунки. Эти эскизы храма, планы, трон — они были сделаны не по описанию. В них чувствовалась перспектива. Тот, кто рисовал, видел эти объёмы, ощущал пространство коридоров, высоту потолков. Фотограф так снять не мог бы. Такие ракурсы не берут объективы. Это был взгляд человека, стоящего внутри. Видение.

Во-вторых, и это было главнее — предки. В ночь Самайн они говорили. И они не могли лгать своему потомку. Идея о том, что духи древних германцев дали бы ложную наводку, была для Гитлера так же абсурдна, как идея о том, что солнце может встать на западе. Они указали место. Значит, оно существует. Значит, золото лежит там, в темноте, и ждёт. Ждёт его, фюрера, чтобы вернуться домой и стать фундаментом новой империи.

Именно это «значит» и не давало ему покоя. Потому что между указанием и исполнением лежала непреодолимая, издевательская пропасть. Британский флот. Индийский океан, который был не водоёмом, а владением. Владением врага.

Он перебирал в уме варианты, и каждый раз наталкивался на стену. Тайная экспедиция? Невозможно. Диверсия? Смешно. Даже мысль об этом вызывала приступ ярости. Он сидел в своём кабинете, глядя на висевшую на стене большую карту мира, и его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он чувствовал себя как ребёнок, которому показали самую желанную игрушку за толстым, небьющимся стеклом.

К исходу 1 января, терпение лопнуло. Раздражение, копившееся всё это время, требовало выхода. Он не мог больше молча мучиться. Он должен был обсудить это. Хотя бы гипотетически.

2 января он вызвал к себе Геринга и Гиммлера, Геббельса — раз слышали все, то и думать тоже должны все. Сейчас нужны были идеи, пусть и невозможные.

Геринг вошёл первым, шумно и уверенно, в своём белом мундире. Он сразу уловил настроение фюрера. Гиммлер последовал за ним тихо, как тень, с портфелем в руках. Геббельс же сначала приоткрыл дверь, не спеша входить, оценил обстановку, придал лицу самое нейтральное выражение, тихо прошёл в кабинет, боясь хоть взглядом, хоть жестом привлечь к себе внимание Гитлера.

— Садитесь, — бросил Гитлер, не глядя на них. Он стоял у карты, спиной к ним. — Я пять дней думаю. О том, что нам показал ваш человек, Гиммлер.

Он обернулся. Лицо его было бледным, глаза горели тем самым внутренним огнём, который предшествовал вспышкам гнева или принятию судьбоносных решений.

— Я верю ему, — сказал Гитлер тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Не надо никакой разведки. Он не срисовывал увиденные фотографии. Так фото не передаст деталей. А значит, он сказал правду. Предки не лгут. Сокровище там. И оно должно быть наше. Вопрос один: как его забрать?

Он уставился на Геринга.

— Генрих. Твое мнение. Практически.

Геринг, пойманный врасплох прямым вопросом, на секунду задумался. Он понимал, что фюрер не шутит. Алчность и амбиции вступили в схватку с прагматизмом.

— Гипотетически, мой фюрер… — начал он, выбирая слова. — Гипотетически, нужен особый транспорт. Быстрый, незаметный. Корабль — слишком рискованно. Босфор контролируют турки, но за ними — весь Индийский океан, это британский патруль. Любой наш корабль дальше Суэца будут сопровождать, как бродячую собаку. Досмотрят под любым предлогом. Значит, остаётся воздух.

Он подошёл к карте, тяжело оперся о край стола своим массивным телом.

— Наши «Юнкерсы» Ju-52… — он провёл рукой по маршруту от Берлина через Балканы, Турцию, Ирак, Персию. — Они могут дотянуть до Тегерана. Дальше — пустыни Белуджистана, а потом… океан. До самой Индии — больше двух тысяч километров открытой воды. Дальность «Юнкерса» — полторы тысячи. Максимум. Это полёт в один конец. С посадкой на воду и гибелью экипажа. Золото не перевезёшь на одном самолёте.

Нужен флот таких машин. Или… — он умолк, понимая абсурдность сказанного, — или принципиально новый самолёт. С дальностью в три, а лучше четыре тысячи километров. И с грузоподъёмностью не в полторы тонны, а в десять, двадцать. Такой, чтобы за несколько рейсов вывезти всё.

Гитлер слушал, не перебивая. Его взгляд стал остекленелым, устремлённым в будущее.

— А такой самолёт возможен? — спросил он ровно.

— В теории — да, — ответил Геринг, пожимая плечами. — У американцев работают над трансатлантическими лайнерами. У нас есть проекты дальних бомбардировщиков в заделах… «Урал-бомбер». Но это бумага. На разработку, постройку прототипа, испытания… годы, мой фюрер. Годы и колоссальные ресурсы. И всё ради гипотезы.

— Это не гипотеза, — прошипел Гитлер. — Я сказал, я верю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гиммлер всё это время сидел неподвижно, не вставляя ни слова. Его молчание раздражало Гитлера ещё больше.

— А вы, рейхсфюрер? — резко спросил он. — Вы привели ко мне этого человека. Вы верите его видениям. Что вы предлагаете? Как ваше «Аненербе» намерено достать то, что оно нашло?

Гиммлер поправил очки. Его голос был сух и монотонен, как всегда.

— Мой фюрер, мой отдел установил контакт с духом предков через избранного. Мы получили указание «где». Логично предположить, что должен существовать и способ «как». Возможно, мы задали не тот вопрос. Или не дождались полного ответа. Фабер получил видение под влиянием ранения, в пограничном состоянии. Возможно, для получения второй части информации… требуются схожие условия. Или более глубокое погружение в мистическую практику. Я могу поручить ему…

— Мистическую практику! — Геринг фыркнул, не сдержавшись. Его лицо покраснело от накопившегося раздражения. — Мы говорим о тоннах золота в сердце вражеской территории, а вы — о медитациях! Предки сказали «где». Отлично. А теперь пусть этот ваш ясновидец, этот Фабер, скажет «как»! Или его духи забыли самую важную часть?

Геринг тяжело поднялся с кресла. Его тучная фигура казалась ещё массивнее от напора негодования.

— Фюрер! Если уж вы верите в этот бред — давайте доведём его до логического конца. Вызовите этого умника снова. Спросите его прямо. Раз уж древние арии были так добры, что оставили ему сны в стиле картинки-загадки, то наверняка они должны были оставить и инструкцию по эксплуатации! Как забрать их добро из-под носа у англичан? Пусть скажет. И если он снова нарисует что-нибудь — например, чертёж летающего суперкорабля или секретный тоннель через центр Земли — тогда я первым скажу: давайте строить! А если нет… — Геринг презрительно махнул рукой, — …тогда это просто красивая сказка для поднятия духа. И нечего тратить на неё время и ресурсы.

Гитлер слушал эту тираду, и его раздражение, вместо того чтобы вылиться на Геринга, странным образом совпало с ним. В словах Геринга была грубая, солдафонская логика. Если уж идти этим путём — идти до конца.

Он медленно кивнул.

— Вы правы, Герман. В своей… прямолинейности вы правы. — Он повернулся к Гиммлеру. — Ваш гауптштурмфюрер Фабер. Он ещё в Берлине?

— Да, мой фюрер. Он готовится к командировке в Тегеран, ожидает оформления документов, — быстро ответил Гиммлер.

— Отложите. Вызовите его. Сейчас. Я хочу с ним поговорить.

В голосе Гитлера прозвучала не просто команда. Прозвучало нетерпение человека, который три дня бился над неразрешимой задачей и теперь требовал ответа у того, кто эту задачу перед ним поставил.

Гиммлер, бледный, кивнул и вышел, чтобы отдать распоряжение.

Геринг остался стоять у карты, удовлетворённо сопя. Ему нравилась эта ситуация. Либо этот выскочка-археолог сейчас совершит чудо и действительно даст ключ, тогда Геринг получит задание строить суперсамолёт, а это — власть, ресурсы, слава, либо он опозорится, и его мистический авторитет будет уничтожен, а вместе с ним пошатнётся и позиция Гиммлера. В любом случае — он в выигрыше.

Через сорок минут.

Йоганн Фабер снова стоял в том же кабинете. Шторы были задёрнуты, освещал комнату только массивный настольный светильник и огонь в камине. Фюрер сидел за столом, перед ним лежали те самые рисунки Фабера. Геринг, Гиммлер и Геббельс замерли на своих местах за столом. Все четверо рассматривали его как энтомологи редкую бабочку.

— Подойдите, гауптштурмфюрер, — сказал Гитлер. Его голос был усталым, но в нём не было ни гнева, ни раздражения. Была сосредоточенная, почти научная заинтересованность.

Фабер сделал несколько шагов вперёд и замер.

— Садитесь.

Это было неожиданно. Фабер сел на край стула, спина прямая, руки на коленях.

Гитлер взял в руки лист с изображением золотого трона. Он смотрел на него несколько секунд.

— Вы дали нам цель, — произнёс он наконец. — Великую, прекрасную цель. Вы доказали, что можете видеть. Видеть то, что скрыто. Теперь я прошу вас… нет, я требую от вас как от солдата рейха — увидеть решение.

Он отложил рисунок и уставился на Фабера. Его знаменитый, гипнотический взгляд был теперь направлен не на толпу, а на одного человека, сидящего в двух метрах от него.

— Я инженер, художник, солдат, — сказал Гитлер, понизив голос почти до шёпота, как будто делился страшной тайной. — Я понимаю вещи, когда вижу их. Ваши рисунки — я их понял. Они правдивы. Теперь я покажу вам проблему, а вы должны найти решение. Как художник. Как инженер.

Он развернул на столе большую карту. Ту самую, на которую только что показывал Геринг.

— Вот Берлин. Вот Тегеран. А вот… точка, которую вы поставили. — Его палец ткнул в южную оконечность Индии. — Между нами и целью — две с лишним тысячи километров вод Индийского океана. Он контролируется Англией. Их флот — повсюду. Их разведка — везде. Корабль не пройдёт. Самолёт… наши самолёты не долетят. Это полёт в один конец.

Он поднял глаза на Фабера.

— Предки не могли дать вам цель, не дав ключа к ней. Это было бы… жестоко. Бессмысленно. Они мудры. Они практичны. Они инженеры. Как и мы с вами.

Гитлер откинулся на спинку кресла, сложив пальцы перед собой.

— Я пять дней думал. И не нашёл ответа. Теперь ваша очередь думать. Не как историк. Не как археолог. Как солдат, получивший приказ. Как инженер, получивший задачу. Как… проводник. Спросите их снова. Спросите у тех, кто вам это показал: как? Каким путём? Каким инструментом? Где слабое место в броне льва? Куда нужно ударить?

Он умолк, давая словам висеть в воздухе. В кабинете было тихо. Слышалось только потрескивание поленьев и тихий, ровный гул большого города за толстыми стенами.

Фабер сидел, глядя на карту. Он понимал, что находится на лезвии ножа.