Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 26. Презумпция виновности

Июль 1935 года. Берлин.

Воздух в техническом отделе СС на Принц-Альбрехт-штрассе был густ от запаха паяльной смолы, чернил и нервного напряжения. Чертежи, рождённые за одну бессонную неделю, лежали стопками на кульманах. Устройство, которое в полевых условиях собирал Шульц под руководством Фабера, теперь обрело официальные контуры и кодовое имя: «Erntegerät» — «Жатвенный прибор». Его схема была до примитивности проста: генератор, катушка-датчик, батарейный отсек, наушники. Гениальность была не в сложности, а в самой идее.

Инженер-оберштурмфюрер, отвечавший за проект, докладывал Гиммлеру, сжимая в потной руке кальку:

— Рейхсфюрер, производство одной тысячи единиц — вопрос шести-восьми недель на заводах концерна «Сименс». Они уже получили спецификации. Проблема не в станках. Проблема в людях. Каждому такому прибору нужен оператор. Не просто солдат, а человек, который сможет отличить сигнал от ржавой банки от сигнала от монеты, который будет методично, сантиметр за сантиметром, прочесывать дворы и подвалы. Таких нужно найти, обучить, свести в команды. Нам потребуются сотни инструкторов. Сам «Эрнтегерат» — это лишь лопата. Главный инструмент — это человек с катушкой в руках и нужной установкой в голове.

Гиммлер слушал, постукивая подточенным карандашом по стеклу стола. Его мысль уже ушла дальше технических спецификаций.

— Начните с подготовки инструкторов немедленно. Используйте сапёрные школы СС. А людей… людей мы найдём. — В его голосе прозвучала та леденящая уверенность, которая не допускала возражений. Приборов может быть и тысяча, и десять тысяч — но каждый из них будет лишь продолжением воли системы.

Пока на заводах «Сименс» перестраивали конвейеры под новый, странный военный заказ, в других кабинетах Берлина шла менее шумная, но не менее важная работа. Между министерством пропаганды на Вильгельмштрассе и штабом СС на Принц-Альбрехт-штрассе установилась прочная, молчаливая связь. Йозеф Геббельс и Генрих Гиммлер, два мастера манипуляции, нашли друг в друге идеальных союзников. Их симбиоз был точен, как работа часового механизма.

Гиммлер поставлял сырьё — не абстрактные идеи, а холодные, осязаемые факты. В кабинет Геббельса ложились акты: вес изъятого в Эрфурте серебра — 28 килограммов 420 граммов. Фотографии потускневших монет с лилиями Капетингов. Крупным планом — ажурная брошь с надписью «Убейте мое сердце». Каждый предмет был материальным доказательством.

Геббельс же был виртуозом превращения. Его перо делало из килограмма серебра — символ векового угнетения, из броши — доказательство изощрённой чуждой эстетики. «Фёлькишер беобахтер» и десятки подконтрольных газет начали ежедневную, методичную кампанию. Заголовки кричали не о безработице или унижениях Версаля — они кричали о «грабителях», которые столетиями «прятали в немецкой земле награбленное у честных ремесленников и крестьян». История переписывалась не в академических трудах, а на страницах дешёвой газетной бумаги. Общественное недовольство, эта грозная и неконтролируемая сила, искусно перенаправлялась. Враг был найден. Он был богат, коварен и жил где-то рядом, а его сокровища лежали буквально у всех под ногами. Геббельс и Гиммлер понимали друг друга без слов: один копал яму, другой мастерски направлял в неё толпу.

Этой направленной толпе требовались проводники. И Гиммлер, педантичный архитектор собственной империи, взялся за строительство нового инструмента. Структура «Наследия предков» («Аненербе») подверглась срочной и радикальной реорганизации. В её недрах были созданы «Sonderkommandos zur kulturellen Wiederherstellung» (зондеркоманды по культурному восстановлению). Звучало наукообразно и благородно.

Их набирали из особого человеческого материала: молодые эсэсовцы с дипломами историков или археологов; техники, разочарованные в рутинной службе; фанатичные выпускники школ СС, горевшие желанием служить не только мечом, но и «лопатой, воскрешающей историю». Их курс был интенсивным и двойственным. С одной стороны — практика: сборка-разборка «Эрнтегерата», чтение сигналов, основы топографической съёмки, упаковка хрупких находок. С другой — идеология: каждая будущая находка преподносилась не как трофей, а как акт высшей исторической справедливости, возвращение немецкому духу того, что у него коварно похитили.

И здесь педантичный ум Гиммлера совершил тихий, но значительный подлог. Гневный приказ фюрера — «всё переплавить!» — был принят к исполнению. Но с одной оговоркой: перед уничтожением каждый предмет должен быть тщательно оценен и каталогизирован. На этапе этой «экспертизы» поток разделится. Безликие слитки и грубые монеты действительно отправятся в ненасытные печи заводов Круппа, пополняя стратегические запасы рейха. Но изящные брактеаты, уникальные чеканы, тончайшей работы филигрань, старинные печати — всё это исчезнет из официальных описей. Оно попадёт в дипломатические багажники, в чемоданы курьеров СД и уплывёт в нейтральный Цюрих. Там, через сеть подставных фирм и сговорчивых банкиров, история превратится в наличность — в швейцарские франки, американские доллары, британские фунты. Часть этого потока, равная цене металла по весу переплавленного лома, «очищенного» от позорящего прошлого, возвратится в Германию для финансирования всё более грандиозных проектов самого СС. А некая, строго учтённая часть осядет на засекреченных счётах, доступ к которым имеет лишь узкий круг лиц во главе с рейхсфюрером. Его мечты — от тибетских экспедиций до мистического орденского замка Вевельсбург — требовали независимого финансирования. Фюрер мог быть щедр на танки для вермахта и самолёты для Геринга, но его терпение к «расовой мистике» Гиммлера имело свои границы. Теперь эти границы можно было финансировать в обход.

Однако в тени этой новой, быстрорастущей империи СС затаился грозный и обойдённый вниманием хищник — Герман Геринг. Он смотрел, как Гиммлер строит свою финансовую и идеологическую машину, и его могучее тело сжималось от холодной ярости. Поток, который должен был обогащать рейх, будет утекать в карманы «чёрного ордена». Но Геринг был слишком опытен, чтобы бросаться в открытую атаку. Он выбрал момент для точечного удара, наткнувшись на Гиммлера якобы случайно в полутемном коридоре рейхсканцелярии после долгого совещания.

— Генрих, — начал он, разминая затекшую шею, его голос звучал устало-созерцательно. — С металлом всё ясно. Прагматично. Полезно для промышленности. Но скажи мне как человек, ценящий прекрасное… а что с другим? С теми находками, которые не переплавишь? С картинами, гобеленами, старинными манускриптами? Их же тоже будут извлекать из тайников. Вам потребуется быстрый, безопасный и, главное, незаметный транспорт. Грузовики трясёт, на поездах — таможня и любопытные глаза… А мои «Юнкерсы»… — Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. — Мои «Юнкерсы» созданы для скорости и секретности. Они могут доставить хрупкий груз из любого угла Германии в Берлин за несколько часов. Без вопросов, без следов.

Гиммлер замер, его взгляд за стеклами пенсне стал остекленелым, как у змеи. Геринг, не дожидаясь ответа, продолжил, снизив голос до доверительного тона заговорщика:

— Люфтваффе, как самый современный род войск, должен нести не только военную, но и культурную миссию. Мы могли бы взять под нашу опеку… сохранение и учёт таких художественных ценностей. Создать при министерстве авиации специальный фонд. Или даже — выставочную галерею. Чтобы эти сокровища не канули в неизвестность, а служили воспитанию эстетического вкуса у будущих поколений пилотов и инженеров. Мы могли бы выступить их… кураторами.

Он не стал говорить открыто о разделе добычи. Он предложил партнёрство, прикрытое благородной риторикой: Гиммлер обеспечивает «культурные находки», а Люфтваффе — технологии их логистики, скорость и крышу в прямом и переносном смысле. Последнее слово — «кураторы» — прозвучало с особым, жирным ударением. Намёк был прозрачен, как горный воздух: картины не должны пройти мимо меня. Гиммлер, после долгой паузы, во время которой его лицо ничего не выражало, коротко кивнул. Он презирал эту грубую, солдафонскую алчность, но был прагматиком. Отказать Герингу означало обречь всю «Операцию Возвращение» на саботаж со стороны человека, чьи самолёты могли быть незаменимы, а влияние — смертельно опасно. Война за сокровища только что обрела нового, могущественного акционера с собственными взлётно-посадочными полосами.

Так, в душные летние недели июля 1935 года, приказ, рождённый в кабинете фюрера из приступа ярости и слабости, начал обрастать плотью и кровью. Он превратился в чертежи на заводах «Сименс», в ядовитые передовицы Геббельса, в учебные планы для идеологических копателей в «Аненербе», в тайные счета в швейцарских банках и в напряжённые договорённости между его заместителями. Гигантская машина, созданная для тотального изъятия чужого прошлого, была собрана. Её шестерёнки — алчность, идеология, страх и карьеризм — были смазаны и проверены. Оставалось лишь нажать главный рычаг и запустить конвейер воровства, освящённого государственным мифом.

Начало сентября 1935 года. Берлин и вся Германия.

Утром 4 сентября в разных концах рейха одновременно произошло одно и то же.

В Берлине, в казармах СС на улице Фридрихсхайн, выстроились и получили папки с документами пятьдесят семь человек. В Мюнхене, в бывших королевских конюшнях, теперь учебном центре «Аненербе», — ещё сорок восемь. В Дрездене, Гамбурге, Кёльне и Кенигсберге — по тридцать-сорок человек в каждом городе. Всего за одни сутки было поднято по тревоге, проинструктировано и отправлено на места триста двадцать человек, сведённых в пятьдесят четыре зондеркоманды.

Командиры зачитывали один и тот же приказ. Тон был ровным и не терпящим возражений. Цель — города по всему рейху: от Аахена на западе до Бреслау на востоке, от Фленсбурга на севере до Аугсбурга на юге. Не два-три города для пробы, а сразу двадцать восемь крупных населённых пунктов, где исторически были крупные еврейские общины.

Папки, которые вручали командирам, были тяжелыми от бумаг. Внутри лежал не только приказ Гиммлера и письмо министерства внутренних дел. Там была копия циркуляра от канцелярии Бормана, адресованная всем гауляйтерам без исключения. И отдельное предписание от главного управления полиции всем полицай-президиумам. Система работала на опережение: пока команды были в пути, телеграфные аппараты в местных партийных и полицейских управлениях уже отстукивали шифровки из Берлина: «Оказать полное содействие прибывающим командам СС. Запросы подлежат немедленному исполнению. Отчёт о предоставленных ресурсах — в течение суток».

Но главным в папке был не приказ, а план. Для каждого города служба безопасности (СД) подготовила свой. Это были не общие списки районов, а детальные схемы. На картах были обведены кварталы. К каждому кварталу прилагался перечень улиц, а к некоторым домам — даже старые планы подвалов, выкопанные из муниципальных архивов. Вторая часть плана — расписание. Работы во всех двадцати восьми городах должны были начаться одновременно, утром 6 сентября. Не поэтапно, а одним ударом.

Начальник учебного центра в Берлине, штандартенфюрер СС, закончив инструктаж, сделал паузу и добавил уже от себя, глядя в напряжённые лица:

— Помните, скорость — ваш главный союзник. Вы должны прибыть, предъявить документы и приступить к работе быстрее, чем поползёт слух. Если в каком-то доме начнётся паника или попытка что-то скрыть — это прямое указание, что вы на правильном пути. Действуйте жёстко, в рамках приказа. Ваша задача — не дать им времени на раздумье.

К полудню 4 сентября армейские грузовики, автобусы и несколько выделенных «Юнкерсов» Люфтваффе (для самых дальних направлений) начали развозить команды. Это был не тихий выезд нескольких групп. Это была скоординированная переброска сил. На главных автострадах и железнодорожных станциях можно было видеть колонны техники со знаками СС, движущиеся в разных направлениях. Масштаб перемещений был таким, что его можно было принять за начало крупных армейских манёвров.

Идея была проста и безжалостна. Не дать противнику — а именно так в сводках теперь именовались владельцы возможных тайников — ни единого шанса. Пока одна община в Франкфурте только успеет понять, что происходит, в Гамбурге, Мюнхене и Бреслау уже будут рыть землю. Слух не успеет обогнать событие. Система, действуя впервые с такой синхронностью, наносила удар не точечно, а по всей карте сразу. Не поиск, а облава. Не расследование, а конфискация. Подготовка закончилась. «Операция Возвращение» началась не с первого щелчка прибора, а с одновременного въезда пятидесяти четырёх команд в двадцать восемь немецких городов.

Середина сентября 1935 года. Франкфурт-на-Майне, район бывшего гетто.

Первые дни принесли успех. Из-под развалин старого дома на Юденгассе извлекли медный сундук, полный серебряных талеров XVII века. Через два дня в подвале соседнего здания «Эрнтегерат» запищал так громко, что у оператора зазвенело в ушах. Сапёры откопали керамический горшок с золотыми дукатами. Вес находок, их стоимость — всё это немедленно шифровалось и уходило в Берлин. В ответ приходили телеграммы: «Молодцы. Продолжать. Результаты впечатляют фюрера».

Но с каждым днём сигналов становилось меньше. Тщательно прочесанные дворы и подвалы больше не отзывались. Настроение в командах менялось. Азарт поиска сменился зудящим раздражением. Они знали, что должно быть больше. Цифры в исторических справках СД говорили о богатстве общин. А они выгребали лишь крохи. Мысль была очевидной: значит, прячут. Не в земле, так на себе.

Это не было приказом из Берлина. Это родилось на месте, в пыльном франкфуртском дворе, когда унтершарфюрер Шульце, командир зондеркоманды «Франкфурт-3», увидел, как у проходной в оцеплении задержали старика-еврея. Тот нервно поправлял пиджак.

— Проверь его, — коротко бросил Шульце охраннику. Тот грубо обыскал старика, вывернул карманы. Нашёл несколько рейхсмарок, носовой платок, ключи.

Но Шульце не отводил взгляда. Он взял у оператора «Эрнтегерат», включил его и медленно провёл катушкой вдоль сгорбленной фигуры старика. Прибор молчал. Тогда Шульце ткнул катушкой прямо в живот. Раздался тонкий, едва слышный писк. Старик побледнел.

— Открой рот, — приказал Шульце. Тот замотал головой. Двое охранников скрутили его, один железной хваткой разжал челюсти. На языке лежала золотая монета, старая, потемневшая от слюны.

Это был момент озарения. Не нужно было больше только копать. Цель была здесь, она ходила, дышала, пыталась пронести мимо них спрятанное богатство.

К вечеру того же дня приказ по зондеркоманде «Франкфурт-3» был изменён. Теперь охрана на периметре получила указание задерживать не только подозрительных, а всех евреев, пытающихся пройти в оцеплённый квартал или выйти из него. Их отводили в сторону, к стене склада. Туда же приносили прибор.

Процедура стала быстрой и привычной. Человека ставили к стене. Один охранник держал его сзади. Второй медленно, методично, как санитар на осмотре, проводил катушкой «Эрнтегерата» вдоль его тела: от головы, вдоль рук, по груди, животу, ногам, спине. Если раздавался писк, человека раздевали. Чаще всего находки были мелкими: монеты, зашитые в подкладку пальто или прятавшиеся в швах одежды, золотые зубные коронки, сплющенные в пластины украшения. Иногда люди пытались спрятать ценности в рот — за щеку, под язык. Им приказывали выплюнуть. Если отказывались — челюсти разжимали силой.

Через два дня в Гамбурге зондеркоманда «Эльба» столкнулась с новым случаем. При проверке женщины прибор запищал у неё в области живота, но при обыске одежды ничего не нашли. Командир, обершарфюрер Келлер, хладнокро́вно приказал:

— Отвезти в лазарет. На промывание желудка.

Медик из СС, находившийся при команде, выполнил приказ. Через час из женщины, полумёртвой от ужаса и процедуры, были извлечены три небольших золотых слитка.

Случай в Гамбурге стал известен другим командам по рации. Теперь это вошло в практику.

Сопротивлявшихся было немного. Но они были. В Кёльне мужчина, у которого нашли зашитый в пояс золотой, выхватил у охранника пистолет и выстрелил в воздух, прежде чем его сбили с ног. Командир команды, не раздумывая, пристрелил его на месте. Затем приказал продолжить обыск уже бездыханного тела. Из карманов мёртвого извлекли ещё несколько монет. Труп отвезли в крематорий как «бандита, оказавшего вооружённое сопротивление».

К концу второй недели сентября такая практика — задержание, проверка прибором, досмотр, а в случае чего — принудительное извлечение или ликвидация — стала неофициальным, но повсеместным стандартом для всех зондеркоманд «Аненербе». Берлин знал. Гиммлеру докладывали сухими цифрами: «Изъято при личном досмотре: золота — 12,4 кг, серебра — 47,8 кг, прочих ценностей — на сумму примерно 200 000 рейхсмарок. Ликвидировано за сопротивление: 17 человек».

Никто не отдавал приказ сверху. Но никто и не останавливал. Цифры росли, и это было главным. Первоначальная цель — «культурное восстановление» — была забыта. Её сменила простая, алчная механика: найти, изъять, отправить. Человек превратился в объект, который мог содержать в себе ценность. А «Эрнтегерат», созданный для поиска в земле, стал инструментом для поиска в плоти. Лихорадка началась не в земле, а в головах. Она оказалась заразнее и страшнее любой золотой.

13 сентября 1935 г. Берлин, министерство пропаганды.

Геббельс лично правил передовицу для «Фёлькишер беобахтер». Его перо, отточенное на тысячах лживых строк, на этот раз работало с особым, почти поэтическим цинизмом. Он не просто докладывал — он создавал миф.

ЗАГОЛОВОК: НАГРАБЛЕННОЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НАРОДУ! Первые итоги операции «Возвращение».

Текст: «По личному указанию фюрера по всей Германии идут работы по восстановлению исторической справедливости. Зондеркоманды СС, вооружённые новейшими достижениями немецкой науки, извлекают из тайников то, что веками отнималось у честных немецких крестьян и ремесленников. Тонны серебра, золота, драгоценных камней, столетиями пролежавших в земле, возвращаются в собственность народа. Но что ещё более важно — вскрывается сама механика паразитизма. Эти люди не просто копили богатства. Они, как трусливые грызуны, прятали их в самых немыслимых местах, пытаясь унести с собой даже при задержании — за щеками, в швах одежды, внутри собственных тел! Этот животный, низменный инстинкт к стяжательству лишний раз доказывает их глубинную, биологическую чуждость немецкому народу. Каждая изъятая монета — это не просто металл. Это улика. Доказательство векового преступления против нашей нации».

Статьи в других газетах были ещё грубее. Карикатуры изображали карикатурных евреев с раздутыми животами, из которых сыплются монеты. Репортажи с мест, всегда анонимные, описывали «попытки вооружённого сопротивления» и «героические действия наших эсэсовцев, пресекающих вывоз национальных ценностей». Ни слова о промывании желудков. Ни слова о расстрелах. Только образ: благородные воины-археологи, возвращающие добро, и жадные, хищные вредители, пытающиеся его проглотить.

13 сентября 1935 г. Бергхоф, Оберзальцберг.

Гитлер сидел в кресле у большого окна, глядя на альпийские склоны. На низком столике рядом лежала стопка свежих газет и сводка от Гиммлера. Он прочитал и то, и другое.

Его лицо, обычно подвижное во время публичных выступлений, сейчас было каменным. Но в глазах горел холодный, удовлетворённый огонь. Он отложил сводку с цифрами изъятий — это было приятно, но вторично. Его пальцы легли на газету, на статью Геббельса. Вот оно. Доказательство. Не теоретическое, не из книг Розенберга, а живое, осязаемое. Оно валялось в земле и пряталось за щеками.

Он повернулся к сидевшему в почтительной позе Рудольфу Гессу.

— Вы читали, Гесс?

— Да, мой фюрер. Потрясающие успехи. Народ в восторге.

— Народ видит лишь золото, — отрезал Гитлер тихим, шипящим голосом. — Но он должен увидеть причину. Он должен понять, что это не просто жадность отдельных лиц. Это — болезнь. Биологический код. Вирус, который прячется в самом теле, в крови, в генах. Ты видишь? — Он ткнул пальцем в газету. — Они пытались проглотить наше золото. Слить его с собой воедино. Сделать частью своей плоти. Так же, как они веками пытались проглотить, растворить в себе наш народ, нашу культуру, нашу землю!

Он встал и зашагал по комнате.

— До сих пор мы говорили о расе на съездах, в книгах. Теперь у нас есть наглядное пособие. Каждая эта проглоченная монета — это клеймо. Печать на их сущности. Больше никаких полумер, Гесс. Никаких дискуссий о «верных сынах отечества еврейской веры». Тот, кто способен прятать золото в собственном теле, прячет в этом теле и свою истинную, враждебную нам суть. Его тело — это тайник. Его кровь — угроза.

Он остановился, и его взгляд стал остекленелым, устремлённым в будущее.

— Нюрнбергский съезд. Он должен стать не партийным собранием, а врачебным консилиумом. Консилиумом, который поставит диагноз всей нации и назначит лечение. Законы, которые мы примем… они должны быть не политическими, а гигиеническими. Абсолютный карантин. Полная изоляция. Нельзя лечить рану, пока в ней сидит заноза. Её нужно удалить. Без жалости. Без компромиссов.

15 сентября 1935 года. Нюрнберг, съезд НСДАП.

Речь Гитлера была короче и жёстче, чем планировалось. Он не говорил долго о Версале или о величии Германии. Он держал в руке золотую монету, изъятую в Эрфурте.

— Немцы! — его голос гремел под сводами зала. — Вы видите это? Это не просто золото. Это — симптом. Симптом болезни, которая разъедала наш народ изнутри. Её носители веками прятали свою сущность, как прятали эти монеты — в земле, в стенах, в собственных телах! Больше мы не позволим этой болезни распространяться. С сегодняшнего дня государство берёт на себя роль хирурга!

Были оглашены Нюрнбергские законы о гражданстве и расе**. Но в их текст, под прямым влиянием отчётов об операции «Возвращение», были вписаны новые, чудовищные статьи, отсутствовавшие в реальной истории:

«Закон о биологической целостности рейха»:

Любая попытка сокрытия ценностей (включая денежные суммы свыше 100 рейхсмарок, драгоценные металлы, камни, предметы искусства) лицом, признанным неарийцем, отныне приравнивалась к «акту экономического саботажа и биологической диверсии», караемой смертной казнью.

«Декрет о презумпции виновности в сокрытии»:

На всех лиц еврейского происхождения распространялся обязательный досмотр с применением технических средств (де-факто — металлоискателей) по требованию любого офицера СС или полиции. Отказ от досмотра приравнивался к признанию вины.

«Поправка о расовом загрязнении имущества»:

Любое имущество, когда-либо принадлежавшее еврею (дома, земля, предприятия, предметы обихода), объявлялось «расово скомпрометированным». Государство в лице СС получало исключительное право на его «санитарную конфискацию и очистку» (то есть изъятие и «стерилизацию» через переплавку или продажу «арийскому» покупателю).

«Закон о защите немецкой крови»

был ужесточён: не только браки, но любые личные или деловые контакты, могущие привести к «передаче ценностей или имущества», между арийцами и неарийцами объявлялись государственной изменой со стороны арийца.

В своей заключительной речи Гитлер сказал: «Операция «Возвращение» показала нам истинное лицо врага. Теперь у нас есть не только право, но и медицинская необходимость действовать с беспрецедентной жёсткостью. То, что началось как возвращение золота, должно завершиться очищением самой немецкой почвы от чужеродных токсинов. Мы ведём не политическую борьбу. Мы проводим хирургическую операцию по спасению национального организма».

Толпа ревела от восторга. В этой новой, извращённой логике грабёж и террор облачались в тогу гигиены и спасения. Золотая лихорадка зондеркоманд стала не просто криминальным беспределом, а пилотным проектом, легитимизировавшим тотальное ограбление и изоляцию целого народа на государственном уровне. Прибор, созданный для поиска истории, стал скальпелем для расовой сегрегации.

-------------------------------

** в реальной истории 15 сентября 1935 года нацистский режим объявил о принятии двух новых законов:

Закон о гражданстве Рейха

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести

Эти законы получили неофициальное название Нюрнбергских законов или Нюрнбергских расовых законов.

— Закон о гражданстве Рейха.

Нацистская партия обещала в случае прихода к власти сохранить немецкое гражданство только за расово чистыми немцами. Приняв закон о гражданстве Рейха, она выполнила это обещание. Закон определял гражданина как лицо «германской или родственной крови». Это означало, что евреи, относящиеся к иной расе, не могли быть полноправными гражданами Германии или лишались политических прав.

— Закон о защите немецкой крови и немецкой чести.

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести был направлен против расового смешения или, в представлении нацистов, «осквернения расы» (Rassenschande). Он запрещал смешанные браки и сексуальные отношения между евреями и лицами «германской или родственной крови». Нацисты считали, что такие отношения опасны, так как могут привести к появлению детей «смешанной расы». По их мнению, эти дети и их потомки мешали чистоте германской расы.