Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 30. Золото ариев

27 декабря 1935 г., Рейхсканцелярия.

Кабинет Гитлера тонул в полумраке, несмотря на день за тяжёлыми бархатными шторами. Воздух был густ от запаха воска для мебели, дорогого табака и скрытого напряжения. За массивным столом сидели те, кто решал судьбы мира. Гитлер, откинувшись в кресле, слушал доклад о финансировании предстоящей Олимпиады. Лицо его было непроницаемо, но пальцы постукивали по резному подлокотнику.

Герман Геринг, развалившись в соседнем кресле, с видимым удовольствием наблюдал за Генрихом Гиммлером. Тот, чопорный и безупречный, докладывал о расовых исследованиях «Аненербе», но каждый его тезис о великом прошлом арийцев лишь подчёркивал неловкий вопрос: где материальные плоды этих изысканий?

— Всё это, конечно, фундаментально, Генрих, — негромко, но чётко вставил Геринг, перехватывая нить разговора. — Мы погружаемся в глубины истории. Но, простите, с практической точки зрения… Ваш институт нашёл серебряные монеты в раскопе под Ганновером. Прекрасно. А где золото короля Теодориха? Где боевые трофеи, которые пополнили бы казну рейха? Или хотя бы партийную кассу?

Гитлер медленно повернул голову к Гиммлеру. Его взгляд, обычно рассеянный во время финансовых дискуссий, стал острым и цепким.

— Рейхсфюрер, — сказал он без повышения тона. — А действительно, где? Сокровища германских королей, добыча ариев… Это ведь не только теория. Это должно быть наследие, которое мы можем взять в руки.

Гиммлер слегка побледнел. Он откашлялся.

— Мой фюрер, исследования ведутся. Это процесс…

— Процесс, — перебил Геринг, насмешливо щурясь. — У вашего сотрудника, этого… Фабера, наверное, есть своё мнение. Он же у вас один из перспективных умов? Пусть он и скажет. Нашёл всего лишь серебро. А где золото предков?

В кабинете повисла тишина. Геббельс, молча наблюдавший до этого, с интересом склонил голову. Гитлер не сводил глаз с Гиммлера.

— Завтра, — отчеканил Гитлер. — В десять утра. Пригласите вашего Фабера. Мне интересно услышать от него ответ.

27 декабря 1935 г., «Аненербе».

Фабер сидел в своём кабинете, гадал, что теперь отдать. Золото Трира? 18 килограммов римских монет было весомым богатством только для одного человека. В масштабах государства это капля в море. Всего лишь 20–30 годовых зарплат рабочего среднего уровня**. Но даже если им отдать золото Трира, их же аппетиты только раззадорятся. Нужна более значительная цель. Такая, о которую они обламают свои зубы, но не смогут пройти мимо неё.

Глядя на карту мира. Боль в боку была тупым напоминанием: он жив лишь потому, что полезен. Полезен в качестве учёного, символа, шестерёнки. Система перемолола покушение на него в пропаганду, его страдание — в анекдот, а его самого — в заложника собственного успеха.

Он водил пальцем по карте. Европа сжималась в кулак. Скоро начнётся. Испания, Австрия, Чехословакия… а потом Польша, Франция. И снова миллионы смертей под марши. Он не мог этого остановить. Но что, если… изменить направление удара?

Его палец упёрся в треугольник Индостана. Британская Индия. Жизненный нерв империи. Чтобы добраться сюда, нужно бeltn либо разбить Королевский флот. либо… заставить фанатиков в Берлине поверить, что они могут урвать кусок здесь и сейчас. Поверить так сильно, чтобы бросить на это лучшие силы, разведку, диверсантов. Чтобы спровоцировать кризис, который Лондон не сможет проигнорировать. Кризис, который свяжет Германию по рукам и ногам на другом конце света.

Для этого нужна была приманка. Не абстрактная. Конкретная, блистательная, дорогая. И он знал, какую. Он вспомнил пожелтевшие страницы путеводителя по Индии из своей старой жизни. Храм Падманабхасвами в Тривандруме. Легенды о его несметных сокровищах, запечатанных в подземных хранилищах. То, что в его времени будет вскрыто лишь в 2011 году и оценено в двадцать миллиардов долларов. Никто в 1936-м, кроме него, не знал, что легенда — правда.

Это был безумный план. Но у безумия была своя логика. Он даст им цель. А потом, в самый подходящий момент, подскажет, как её достичь. И Германия и Британия схватятся насмерть за призрак, который он им подбросил.

28 декабря. Тот же кабинет.

На следующий день обстановка была ещё более сконцентрированной. Те же лица: Гитлер во главе стола, Геринг с едва уловимой ухмылкой, Геббельс, пытливо всматривающийся в каждого, и Гиммлер, чьё лицо напоминало застывшую маску. Они ждали.

Дверь из приёмной открылась, и в кабинет вошёл Йоганн Фабер. Он был бледен, но держался прямо, отдал чёткое, как удар топора, «Хайль, мой фюрер» и замер в почтительной стойке, уставившись в пространство над головой Гитлера.

— Подойдите ближе, гауптштурмфюрер Фабер, — сказал Гитлер. Его голос был ровным, без эмоций.

Фабер сделал три точных шага и снова замер.

Гитлер обвёл взглядом своих приближённых, затем уставился прямо на Фабера. Его пронзительный, бледно-голубой взгляд, казалось, пытался проникнуть за черепную кость.

— Вчера мы говорили о наследии, — начал Гитлер, не повышая голоса. — Рейхсфюрер Гиммлер рассказывает о великом прошлом нашей расы. Герр министр Геринг справедливо интересуется практической стороной. Так где же оно? Где золото ариев? Где сокровища, которые по праву должны принадлежать нам, их наследникам? Я хочу услышать ваш ответ. Честный ответ.

Все взгляды впились в Фабера. Геринг с нескрываемым любопытством. Гиммлер с ледяным предостережением. Геббельс, как режиссёр, оценивающий игру актёра. И взгляд Гитлера — тяжёлый, требовательный, не терпящий пустых слов.

Воздух в кабинете стал густым, как кисель. От ответа этого человека, стоящего по стойке смирно посреди ковра, теперь зависело многое. Возможно, всё.

28 декабря 1935 года. Рейхсканцелярия.

Тишина в кабинете была тяжёлой. Фабер чувствовал, как взгляд Гитлера буравит его лоб, стараясь выудить ответ из черепа. Секунда тянулась за секундой. Он знал, что промедление смерти подобно. Но и правду сказать он не мог. Слова о «золоте духа» были бы немедленно раздавлены циничным хохотом Геринга и холодным раздражением фюрера, ждущего конкретики.

Он сделал едва заметный вдох. Воздух пах дубовым деревом стола, дорогим табаком и влажной шерстью мундиров.

— Мой фюрер, — начал он, и его голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая тишину. — Золото… королей и вождей… оно существует. Я видел его.

В кабинете что-то изменилось. Напряжение не спало, но его характер сменился. Из ожидания разгневанной реакции стало ожиданием продолжения. Геринг перестал щуриться, его брови поползли вверх. Гиммлер замер, не шелохнувшись. Геббельс наклонился вперёд, положив локти на стол. Гитлер не моргнул.

— После ранения, — продолжил Фабер, глядя теперь чуть выше головы фюрера, в пространство, как бы вспомивая, — первую неделю я провёл на грани. Между жизнью и… не жизнью. В бреду. Но не только от лихорадки. Перед этим я много работал над картами. Над путями ариев по заданию рейхсфюрера. И в ночь Самайн, когда граница между мирами тонка… будто сами предки дали ответ. Не на мой вопрос. На тот, что я даже задать не успел.

Он замолчал, дав словам осесть. Глаза Гиммлера за стеклами пенсне вдруг загорелись тем самым фанатичным, мистическим огнём, который Фабер видел у Вирта.

— Я видел их путь, — сказал Фабер, и его голос приобрёл монотонную, повествовательную интонацию. — От снегов Гипербореи. Вниз, через степи Евромы. Потом — разворот. На юг. Через горные перевалы Персии. В долину Инда. И дальше, в самую сердцевину Индии. Я видел пыль от копыт их коней. Видел отблески их бронзовых мечей на солнце. Они не просто шли. Они оставляли след.

Он снова сделал паузу, переводя взгляд на лица слушателей. Гитлер слушал, откинувшись на спинку кресла, его пальцы теперь лежали неподвижно. В его взгляде было недоверие, смешанное с любопытством.

— Их битвы, — продолжил Фабер, — отпечатались на земле шрамами. Я это чувствовал кожей. И… я видел другое. Британцы. В 1922 году, в пустынях Раджастана. Они нашли странные образования. Огромные, идеально круглые воронки в скальной породе. Ни кратеров от метеоритов, ни следов вулканов. Они не знают, что это. А я… в том состоянии… понял. Это удары. Удары оружия, которого у нас сейчас нет. Оружия наших предков. От той мощи камни плавились, как воск. Где оно теперь — не знаю. Но во сне… после… мне открылось название. Места, где подобное знание могло сохраниться. Шамбала.

Слово, произнесённое в тишине кабинета, прозвучало как удар гонга. Гиммлер аж подался всем телом вперёд. Геринг хмыкнул, но уже без прежней уверенности — мистика была не его стихией, но масштаб завораживал даже его. Геббельс записывал что-то в блокнот быстрыми, жадными штрихами.

— Но был и ещё один образ, — голос Фабера стал тише, почти шёпотом, заставляя всех инстинктивно прислушаться. — Чёткий. Ясный. Как будто я стоял там. Не сон. Видение. Зов. Просьба… нет, приказ предка. Вернуть главное. Сокровищницу. Не ту, что разбросана по миру. Главную.

Он обвёл взглядом стол.

— Я могу показать. Дайте мне бумагу. Карандаш.

Гитлер, не отрывая от него взгляда, молча кивнул стоявшему у стены адъютанту. Тот быстро положил перед Фабером чистый лист плотной бумаги и чёрный графитовый карандаш.

Фабер взял карандаш. Его пальцы, привыкшие к перу и кисти для чертежей, обхватили грифель твёрдо. Он на секунду закрыл глаза, будто собираясь с мыслями, а на самом деле — выстраивая в голове образы из памяти другого времени. Он начал рисовать.

Сначала — схематичная карта мира. Не подробная, а силуэтная. Он жирно обвёл контур Европы, поставил точку — Берлин. Потом провёл линию на юго-восток. Через Чёрное море, через Кавказ. Остановился, поставил вторую точку — Иран. От неё линия пошла дальше, резко на восток, через горы, и уткнулась в треугольник Индостана. Всё это он делал быстро, уверенными штрихами. Потом обвёл индийский треугольник несколько раз, делая его жирным, тёмным центром притяжения.

Он отложил первый лист. Взял второй. Здесь он перестал быть картографом и стал архитектором. Он нарисовал храм. Не с натуры, конечно, но так, как его изображали на открытках и в путеводителях, которые он листал в другом веке.

Высокая, многоярусная башня-гопурам, покрытая резьбой. Длинные, протяжённые стены. Он не вдавался в детали, давал только форму, масштаб, ощущение древней и подавляющей мощи.

Третий лист. Здесь он нарисовал план. Вид сверху. Внутренний двор, коридоры. И пять помещений, отмеченных у входа.

Нарисовал груды монет, сундуки, цепи и слитки, уложенные штабелем, чаши в которых сверкают самоцветы, огромную золотую со змеями, золотой трон. И рядом с троном — человеческую фигуру в рост, но не человека, а статую с несколькими руками.

Он рисовал, полуприкрыв глаза, его лицо было абсолютно спокойным и сосредоточенным. Движения руки были точными, без сомнений. Он не смотрел на реакцию. Он знал, что они видят. Они видели не бред сумасшедшего. Они видели человека, который с холодной ясностью переносит на бумагу чёткие образы, рождённые не в воображении, а в памяти. Его собственной, будущей памяти.

Он положил карандаш и отодвинул от себя третий лист. Потом взял четвёртый, последний. Здесь он дал волю руке. Золотой трон, покрытый чеканкой. Гирлянды из массивных золотых цепей, толщиной в руку, лежащие на полу, как змеи. Горы сверкающих камней, высыпавшихся из разбитых ларцов. И снова статуя — на этот раз только её часть, лицо с закрытыми глазами из тёмного, отполированного металла, увенчанное тяжёлой золотой короной.

— Вот, — тихо сказал Фабер, откладывая карандаш. Его голос снова звучал обычно, без намёка на транс. — Сокровищница ариев. Там, куда они принесли свою силу и свою добычу. Там, где она ждёт. Предок просил… приказал вернуть это истинным потомкам. Нам.

Он умолк. В кабинете не было слышно ничего, кроме тихого потрескивания дров в камине. Все пятеро мужчин смотрели на разложенные на столе листы. На стрелу, ведущую в самое сердце Британской Индии. На план таинственного храма с шестью запечатанными комнатами. На грубое, но детальное изображение золотого трона и цепей.

Геббельс перестал писать. Он смотрел на рисунки, как голодный смотрит на пир. Его ум уже сочинял заголовки.

Геринг смотрел, нахмурившись. Его практичный ум отчаянно сопротивлялся, цепляясь за несуразность: сон, видения… Но масштаб изображённого богатства был слишком реален, слишком осязаем. Это было не абстрактное «наследие». Это был инвентарный список.

Гиммлер смотрел, и его лицо сияло. Здесь было всё, о чём он мечтал. Зов крови. Тайное знание, открытое избранному. Материальное подтверждение мифа. И конкретная, пусть и фантастическая, цель. Его «Аненербе» получало не задание, а миссию.

И Гитлер. Он медленно поднял глаза с рисунков на Фабера. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым. В нём не было восторга Гиммлера. Не было жадности Геринга. Была холодная, расчётливая оценка. Он смотрел на человека, который только что, в его кабинете, бросил на стол идею, сравнимую по дерзости с планом завоевания жизненного пространства. Идею, которая могла быть гениальной мистификацией, бредом раненого мозга… или ключом к легенде, в которую он, фюрер, должен был верить, потому что только вера в избранность двигала им вперёд.

Он долго молчал. Потом его рука потянулась к листу с троном. Он притянул его к себе и стал разглядывать.

— Шамбала… — произнёс он наконец, растягивая слово. — Храм в Индии. Комнаты с золотом. Вы утверждаете, что это не сон, а… откровение?

— Я утверждаю, что это образ, который мне был явлен, мой фюрер, — ответил Фабер, глядя ему прямо в глаза. — В таком виде, что я могу его нарисовать. Я могу описать запах камня в тех коридорах. Прохладу, исходящую от золотых цепей. Всё остальное… будет проверяться. Лопатой. И волей.

Тишина после его слов повисла тяжёлым, звенящим пологом. Её нарушил не Гитлер и не Гиммлер. Нарушил Геббельс. Он оторвался от своего блокнота и спросил первое, что пришло в голову его прагматичной, пропагандистской натуре.

— А сколько… там? — его голос звучал сдавленно, будто он боялся спугнуть только что родившуюся сказку. — Хотя бы примерно.

Фабер не стал делать вид, что считает в уме. Он ответил сразу, ровным тоном эксперта, дающего заключение.

— Золота в слитках, изделиях, троне, статуе и цепях — около двадцати тонн. Возможно, больше. Камни, древние украшения, реликвии из драгоценных металлов…

Фабер пододвинул один из рисунков.

В самом святилище находится огромная статуя Вишну, лежащего на змее Ананта-Шеше. Ее длина составляет около 5,5 метров Высота этой статуи около метра. Вес около 8 то чистого золота.

Около 1200 массивных цепей, многие из которых украшены изумрудами и рубинами. Длина золотых цепей около 5 метров. Звенья с ладонь. Вес одной может достигать 10 килограммов золота

Более 400 золотых ожерелий с крупными изумрудами. Драгоценные камни исчисляются мешками и тысячами изделий. Они не только украшают статуи, но и хранятся в виде россыпей и массивных украшений Целые мешки с неоправленными камнями. Одних только бриллиантов в одной из главных статуй оценивается в 780 000 штук.

Их стоимость в современных ценах… — он сделал крошечную паузу, — около 10–15 миллиардов рейхсмарок. Может больше.

В воздухе словно щёлкнул огромный, невидимый выключатель. Геринг аж подался всем телом вперёд, его пухлые пальцы впились в подлокотники кресла. Миллиарды. Это было не абстрактное «наследие». Это была конкретная сумма, которая создать и содержать большую армию. За весь прошедший тридцать пятый год содержание всей армии Германии обошлось в 5–6 миллиардов, а здесь сумма вдвое, втрое большая.

Гитлер, до этого молча рассматривавший рисунок трона, медленно поднял голову. Его лицо было бледным, глаза сузились до двух щёлочек. Он сел прямо, откинувшись на спинку кресла, и его голос, когда он заговорил, был негромким, хриплым, как у человека, внезапно проснувшегося.

— Где? — спросил он одно слово. Коротко, резко, выжидающе.

Фабер молча взял чистый лист бумаги и карандаш. Он не стал искать первый набросок с общей картой. Он нарисовал новый. Простой треугольник Индостана, знакомый всем со школьных уроков географии. Южная часть, сужающаяся к океану. Он провёл быструю, жирную линию вдоль западного побережья, и почти на самом кончике треугольника, у самой воды, поставил большую, чёрную, намеренно неаккуратную точку. Он нажимал на карандаш так сильно, что бумага под ним слегка порвалась.

— Вот здесь, — сказал он просто, отодвигая листок к центру стола.

Все пятеро наклонились, чтобы рассмотреть. Точка была безжалостно конкретна. Она не была размазана по карте. Она тыкала в одно-единственное место на берегу Индийского океана.

— Если мне дадут подробные британские топографические или колониальные карты этого района, — добавил Фабер тем же ровным, деловым тоном, — я смогу указать расположение храма с точностью до городского квартала.

В кабинете воцарилась новая тишина. Но это была уже не тишина ожидания или изумления. Это была тишина осознания невозможности.

Её снова нарушил Геббельс. Он выдохнул, и его слова прозвучали не как вопрос, а как испуганный, почти детский лепет. Он сказал то, о чём все уже думали, но боялись произнести первым.

— Там же… британцы…

Он сказал это шёпотом, но в гробовой тишине кабинета его услышал каждый. Его лицо, обычно такое подвижное и уверенное, вдруг исказилось гримасой растерянности. Он, мастер манипуляций, столкнулся с простым, непреодолимым фактом: между Берлином и этой жирной точкой на карте лежали тысячи миль океана, пустынь и джунглей, и всё это охранялось самым могущественным флотом в мире и самой большой колониальной империей.

— Как же мы… достанем их? — закончил он фразу, уже не пытаясь скрыть замешательство.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный, как обух топора. Геринг, чьё лицо только что пылало алчбой, теперь нахмурился. Его ум уже отбросил сказку и принялся за расчёты: высадка десанта? Невозможно. Диверсия? Смехотворно. Тайная экспедиция под видом археологов? Британская разведка MI6 сожрёт их завтрак, не поперхнувшись.

Гиммлер сидел, сжав губы. Его мистический восторг наткнулся на ту же стену. Его СС были сильны в Европе. Но не в Индии.

Все взгляды снова устремились на Гитлера. Он не смотрел ни на кого. Его глаза были прикованы к той чёрной точке на бумаге. Он смотрел на неё так, будто силой воли пытался прожечь в ней дыру, через которую можно было бы протянуть руку и забрать своё.

Потом его взгляд медленно, очень медленно поднялся и остановился на Фабере. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Был холодный, стальной, почти хищный интерес.

— Вы, — произнёс Гитлер тем же хриплым шёпотом, — даёте нам цель. Великую цель. Но ставите перед нами… задачу. — Он оторвал взгляд от Фабера и обвёл им кабинет, останавливаясь на каждом. На Геринге. На Гиммлере. На Геббельсе. — Задачу для всех нас. Не для одного человека. Не для одного ведомства.

Он откинулся в кресло и сложил пальцы перед собой.

— Британцы… — он произнёс это слово без тени того испуга, что был у Геббельса, а скорее с вызовом. — Они сторожат чужое. Как они сторожили наше железо в Рурской области. Как они сторожили наше достоинство в Версале. Они всегда стояли на пути. — Он сделал паузу, и в кабинете стало так тихо, что слышно было, как потрескивает уголь в камине. — Но стены, которые они строят, рано или поздно падают. Просто нужен правильный инструмент. И правильный момент.

Он снова посмотрел на Фабера. Теперь в его взгляде читалось нечто новое. Не просто интерес. Признание. Признание того, что этот человек в скромном мундире гауптштурмфюрера только что перевернул стол. Он не принёс золото. Он принёс мечту. Мечту, ради которой можно было планировать, бороться, ждать. Мечту, которая оправдывала всё.

— Рейхсфюрер Гиммлер, — сказал Гитлер, и его голос снова приобрёл обычную, командную твёрдость. — Вашему институту поручается разработка этой темы. Всесторонне. Исторически, географически, стратегически. Тайно. Я хочу видеть план. Не на завтра. Но он должен быть.

— Генрих, — он повернулся к Герингу. — Ваше ведомство должно изучить… логистические возможности. Гипотетически. Просто изучите.

— Доктор Геббельс, — его взгляд стал пронзительным. — Ни слова. Ни полслова. Это существует только в этой комнате. Понятно?

Геббельс быстро кивнул, хватаясь за блокнот, как за спасательный круг.

Гитлер встал. Все, кроме него, остались сидеть, застигнутые врасплох.

— Гауптштурмфюрер Фабер, — он сказал, глядя на него поверх стола. — Вы получите все карты, какие есть. Вы укажете место. А потом… вы будете готовы. Когда придёт время. Вы свободны.

Фабер выполнил Hitlergruß, щёлкнул каблуками, развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, но чётким щелчком. Он прошёл по длинному, пустому коридору, его шаги глухо отдавались в мраморе. В ушах у него всё ещё стояла та тишина, что была в кабинете. Тишина перед бурей, которую он только что выпустил на волю. Он не дал им золото. Он бросил в топку их алчности и мании величия бомбу, обёрнутую в мираж. И этот мираж был страшнее и опаснее любой реальной тонны металла. Потому что за ним теперь будут гнаться. А он на это посмотрит со стороны.

---------------

***Расчет по золоту весом 18 кг

В 1935 году Германия использовала рейхсмарку (ℛℳ).

Официальная цена золота была установлена на уровне 2,48 рейхсмарки за грамм чистого золота (источник: Reichsbank и законы о золоте 1930-х годов).

Эта цена была зафиксирована государством и не колебалась так, как на свободных рынках.

18 кг = 18 000 грамм.

Стоимость = 18 000 г × 2,48 ℛℳ/г = 44 640 ℛℳ.

В 1935 году средняя годовая зарплата рабочего в Германии составляла около 1 500–2 000 ℛℳ.

Таким образом, 44 640 ℛℳ было огромной суммой, эквивалентной, условно, зарплате рабочего за 10–20 лет.

Эта цена — официальная, по которой государство (Reichsbank) могло бы покупать золото. Частные лица не могли свободно торговать золотом в нацистской Германии, так как с 1933 года действовали жёсткие валютные и золотые ограничения.