Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 39. Геометрия власти

10 февраля. Кают-компания дирижабля LZ 129. Вторые сутки полёта над Индийским океаном. Время — после обеда.

Стол в кают-компании был закреплён к полу. Даже при ровном ходе корабля чувствовалась лёгкая, едва уловимая вибрация, сливавшаяся с постоянным гулом двигателей. Пахло консервированной говядиной, картофельным пюре из порошка и крепким кофе.

Гитлер, отодвинув тарелку, разглядывал разложенную на столе карту. Рядом сидели Геринг, капитан Леманн и Фабер.

— Фабер, — начал Гитлер без предисловий, тыча пальцем в зелёное пятно Индостана на карте. — Мы летим уже двое суток. Я читал отчёты, конечно. Но они написаны чиновниками. Вы же изучали это как учёный. Расскажите просто. Кто там живёт? И главное — объясните мне одну загадку.

Он поднял глаза. Взгляд его был не рассеянным, а сосредоточенным, каким бывал во время совещаний по вооружениям.

— Англичане, — произнёс Гитлер, растягивая слова. — Они грабят Индию больше ста лет. Выкачивают хлопок, опиум, чай, специи, рис. Берут налоги. А страна… не беднеет. Более того — она кормит их остров. Как так? Откуда такое богатство? В Германии за сто лет такого грабежа остались бы одни руины и голодные призраки.

Геринг, доедавший пудинг, фыркнул:

— Потому что они неорганизованны, мой фюрер. У них нет единой воли. Как муравейник.

— Нет, Герман, — покачал головой Гитлер. — Муравейник можно разграбить дочиста. Здесь что-то иное. Фабер?

Все взгляды обратились к штурмбаннфюреру. Фабер откашлялся, откладывая вилку. Он собрал в голове факты, отсекая сложные термины.

— Ответ, мой фюрер, в самой земле и её месте в мире. Простыми словами — это самая щедрая и выгодно расположенная земля на свете. Там, где у нас в Германии — один урожай в год, а в лучшем случае два, там их три. Солнце, муссоны, плодородная почва в долинах великих рек. Рис, пшеница, бобовые, сахарный тростник — земля рождает их почти без перерыва. Англичанин может вывезти один урожай, второй, но третий уже созревает. Это неиссякаемый источник пищи.

Гитлер кивнул, прищурившись, как будто пытался представить это изобилие.

— Но едой сыт не будешь, — заметил он. — Нужны ресурсы для промышленности. Для войны.

— Они есть, — продолжил Фабер. — Индия — это перекрёсток мира. Через неё шли все торговые пути: шёлк, пряности из Китая и Островов, товары из Африки. А ещё… это сокровищница камней. Веками единственное в мире место, где добывали алмазы, — копи Голконды. Оттуда вышли легендарные камни, которые сейчас в коронах Европы. Сейчас алмазы нашли в Африке, но Индия по-прежнему полна сапфирами, рубинами, изумрудами. И не только ими. Агат, лазурит, бирюза, лунный камень, гранаты, горный хрусталь — там это не редкость, а часть культуры. Их используют не только для украшений, но и в астрологии, медицине, религиозных обрядах. И самое главное — умение с этим работать. Ювелирное искусство Индии не знает равных. Их мастера — потомки целых династий ремесленников — умеют так обработать и вставить камень, что европейский мастер только ахнет. Англичане вывозят не только сырьё. Они вывозят готовые изделия, а также заставляют местных мастеров работать на свой рынок. Это фабрика роскоши, которая работает сама по себе, на исконных традициях.

В кают-компании стало тихо. Гудел лишь мотор. Геринг забыл про пудинг, размышляя, видимо, о стоимости этого «неиссякаемого источника». Леманн смотрел на карту с новым уважением, как на схему гигантского банковского хранилища.

— И люди? — спросил Гитлер. — Кто всё это создаёт и обрабатывает? Они что, все равны в этом… изобилии?

Фабер почувствовал, как подступает самый опасный поворот. Он сделал глоток воды.

— Нет, мой фюрер. Там царит строжайший, древний порядок. Называется система варн, или, проще, каст. Она определяет место человека от рождения до смерти.

Он начал перечислять, глядя на реакцию Гитлера.

— Высшая каста — брахманы. Жрецы, хранители знаний, учителя, судьи в духовных вопросах. Это мозг нации, если хотите.

— Вторая — кшатрии. Воины, правители, администраторы. Сила и воля. Те, кто защищает и управляет.

— Третья — вайшьи. Земледельцы, ремесленники, торговцы. Те, кто создаёт богатство, кормит и одевает.

— Четвёртая — шудры. Слуги, рабочие. Обслуживают три высшие касты.

Гитлер слушал, не перебивая. На его лице играла тень мысли.

— И ниже? — спросил он наконец.

— Ниже те, кто вне каст. Далиты, ачхут — неприкасаемые. Они выполняют самую грязную работу. Система устроена так, чтобы с ними даже не соприкасаться.

Геринг хмыкнул:

— Здорово придумано. Каждый знает своё место. Как в армии. Только пожизненно.

— Именно, — сказал Гитлер. Но в его голосе не было одобрения. Была холодная оценка. Он откинулся на спинку скрипевшего кресла и замолчал на минуту, глядя в потолок, где висела карта погоды.

Тишину нарушил только ровный гул моторов и звон посуды в крепёжных сетках. Гитлер, отодвинув тарелку с консервами, смотрел в иллюминатор на бескрайнюю синеву океана. Геринг методично доедал порцию шоколадного пудинга. Фабер, сидевший напротив, наливал себе кофе из термоса. Разговор о кастах, казалось, исчерпал себя.

— Странно, — негромко начал Фабер, будто размышляя вслух, — как формы правления повторяют геометрию. Самая устойчивая фигура — пирамида.

Гитлер медленно повернул к нему голову. Геринг перестал жевать.

— Объясните, штурмбаннфюрер.

— Возьмите ту же Индию, — продолжил Фабер, помешивая ложечкой в кружке. — Или Древний Египет. Или Китай, который просуществовал тысячелетия. На вершине — одно лицо. Фараон, Сын Неба, Махараджа. Не человек — идея, воплощённая в человеке. Неизменная точка. Прямо под ним — очень узкий слой: верховные жрецы, брахманы, ближайшая родня. Мозг и воля. Ещё ниже — шире: воины-кшатрии, чиновники-мандарины. Сила и управление. Ещё шире — ремесленники, крестьяне, вайшьи. Основание. Каждый камень знает своё место. Никто не смеет выскочить из своего ряда. Такая пирамида может стоять веками. Её не сдвинешь.

— Прямо как армия, — кивнул Геринг, явно находя в этом понятную ему логику.

— Именно. Но есть и другая форма. Цилиндр, — Фабер нарисовал пальцем в воздухе. — У цилиндра нет устойчивой вершины. Его можно катить. После того как появились банкиры, заводчики, пресса, рабочие… Власть перестала быть сакральной точкой наверху. Она стала размазанной, подвижной, пирамида превратилась в неустойчивый цилиндр. Его можно «перекатывать» от одной группы к другой на выборах. Цилиндр динамичен. Демократии, республики особенно. Цилиндр легко положить на бок. Он неустойчив.

Гитлер слушал, не мигая. Геометрия власти была языком, который он понимал интуитивно.

— А Англия? — спросил он внезапно. — Англия — это пирамида или цилиндр?

— Англия… — Фабер сделал глоток кофе. — Англия — это гибрид. У них есть монарх, король-император — вершина пирамиды. Но у них же есть парламент, банки, биржа — тот самый цилиндр. Они пытаются быть и тем, и другим одновременно. Сохранить сакральную устойчивость пирамиды и динамическую гибкость цилиндра.

— Бред, — отрезал Гитлер, и в его голосе прозвучало привычное презрение. — Их король — марионетка. Он уже ничем не управляет. Это бутафория для толпы.

— Не скажите, мой фюрер, — тихо, но очень чётко возразил Фабер. Он поднял глаза и встретился взглядом с Гитлером. — У английского монарха остаётся одно право. Ключевое. Право королевской прерогативы. Право помилования.

В кают-компании стало тихо. Слышен был только гул.

— Представьте себе, — продолжил Фабер, его голос стал размеренным, как на лекции, — заседание парламента. Палата общин. Они принимают закон, который… ну, скажем, королю очень не нравится. Грозит его династии. Или просто он в дурном настроении. И вот в самый разгар дебатов в зал входят гвардейцы. С пулемётами «Льюис». Без лишних слов. Тра-та-та-та-та…

Фабер отстучал костяшками пальцев по столу, имитируя очередь.

— Всё. Тишина. Потом — конечно же, аресты стрелявших. Обвинение этих гвардейцев в государственной измене, в попытке переворота. Суд. Приговор — виселица. А на следующий день… — Фабер сделал театральную паузу. — …на следующий день появляется королевский указ. Помилование. Великодушие монарха. Всех стрелявших освобождают. Закон, конечно, провален. Оппозиция морально сломлена и благодарна за жизнь. А король? Король просто улыбается. Он использовал своё последнее, абсолютное право. И все видели, что это право — не бутафория. Это спусковой крючок. Который можно нажать один раз в столетие. Но сам факт его существования… он держит весь их «цилиндр» в рамках пирамиды. Потому что все знают: если цилиндр покатится не туда, вершина пирамиды может просто раздавить его, ссылаясь на закон, а потом — милостиво простить.

Фабер умолк. В тишине гудели моторы.

Лица Геринга и Гитлера стали очень задумчивыми. Не возмущёнными, не отвергающими. Задумчивыми в той особой, сосредоточенной манере, с которой стратеги изучают новое, неожиданно эффективное оружие.

Геринг первый выдохнул, и в его выдохе было что-то между изумлением и восхищением.

— Чёрт возьми… — прошептал он. — Это же… гениально грязно.

Гитлер не сказал ни слова. Он откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились шпилем перед лицом. Он смотрел не на Фабера, а куда-то внутрь себя, в пространство, где геометрические фигуры власти обретали плоть, кровь и звук пулемётных очередей в старинном парламентском зале. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчётливый огонёк, который бывал, когда он видел красивый и безжалостный механизм.

Он увидел не слабость английской системы. Он увидел её скрытую, чудовищную силу. И, что важнее, он увидел принцип. Абсолютная власть, даже декоративная, должна хранить в рукаве один, последний, неограниченный козырь. Не для того чтобы его использовать. Для того чтобы все знали, что он есть.

— Интересно… — наконец произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Очень интересно, штурмбаннфюрер. Вы даёте пищу для размышлений.

Беседа на этом не закончилась. Но её тон изменился. Из обсуждения древних каст она превратилась в нечто иное — в тихое, сосредоточенное размышление о самой природе власти, её театральности и её абсолютной, безжалостной сути.

Гитлер больше молчал. Он не смотрел ни на кого. Его взгляд был устремлён в иллюминатор, но не видел океана. Он видел нечто иное. Его пальцы сцепились в замок на столе, костяшки побелели.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, но не задумчивым. Он был твёрдым, как гранит. В нём не было места для сомнений, вызванных «интересной» мыслью.

— Вы говорите о камнях. О пирамидах и цилиндрах, — сказал он, не поворачивая головы. — Это — мышление прошлого. Мышление мёртвых цивилизаций, которые делили свой народ на части. На мозг, на кулак, на желудок. И они рассыпались, потому что их части могли действовать порознь.

Он медленно повернулся. Его знаменитый, гипнотический взгляд теперь был устремлён на Фабера и Геринга, но видел он сквозь них — будущее.

— Немецкий народ — не пирамида. И не цилиндр. Немецкий народ — это монолит. Цельный кусок гранита, высеченный волей и судьбой. В нём нет отдельных камней. В нём нет «верха» и «низа» в вашем, старом смысле. В нём есть единая воля. Воля, которая одновременно и мыслит, как брахман, и сражается, как кшатрий, и созидает, как вайшья. Это не разделение. Это слияние. Сверхчеловек — это не каста. Это состояние. И каждый немец, от фюрера до рабочего в цеху, — это часть этого живого, единого организма. Мы — не геометрическая фигура. Мы — кулак. Сжатый, неразрывный, где все пальцы служат одной цели. И этот кулак сокрушит и ваши пирамиды, и ваши цилиндры, потому что они — конструкции, а мы — жизнь. Они — механизмы, а мы — воля. Вы понимаете разницу?

Он не ждал ответа. Он констатировал. Его тирада была не развитием мысли Фабера, а её полным и окончательным опровержением. Он не брал на вооружение чужие хитрости. Он провозглашал своё, более высокое откровение. В его системе не было места для «права помилования» монарха, потому что не было места для преступления против общей воли. Было только единство — или уничтожение.

Фабер опустил взгляд в свою пустую кружку. Он снова совершил ошибку. Он думал, что говорит на языке анализа и истории. Но Гитлер говорил на языке мифа и веры. И в этой вере не было щелей для сомнений, не было углов для чужих геометрических построений. Только гладкая, непреодолимая стена абсолютной убеждённости.

Геринг, поймав взгляд Фабера, едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Что ж, у каждого свои инструменты». Его интерес к «гениальному механизму» был раздавлен тяжёлой поступью фюрерской «воли». Разговор был окончен. Монолит вынес свой вердикт.

Потом он выпрямился и заговорил. Тише, но с той самой, знакомой по митингам, металлической интонацией, которая заполняла собой любое пространство.

— И вот в этом, — произнёс он, — и заключается их роковая слабость. Их глупость.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Они разделили свой народ. На мозг, на кулак, на желудок и на ноги. Разделили навсегда. Брахман не станет воином. Кшатрий не будет пахать землю. Это окостеневшая, мёртвая система. Она создаёт порядок, да. Но она убивает душу нации! Она делает её уязвимой!

Его голос начал набирать силу.

— Немецкий народ, — ударил он кулаком по столу, зазвенев посудой, — оказался мудрее. В тысячи раз мудрее! У нас нет каст! У нас нет брахманов, кшатриев и шудр! Каждый немецкий юноша — это и потенциальный учёный, и солдат, и рабочий! Его место определяет не рождение, а воля, талант и нужда рейха! В одном человеке сочетается дух брахмана, сила кшатрия и умение вайшьи! Мы не раздроблены на касты — мы сплавлены в единую стальную волю! Весь немецкий народ — это и есть брахманы мира! Мозг, который мыслит! Кулак, который сжимается! Неразделимое целое!

Он говорил теперь не для Фабера, а как бы обращаясь к самому дирижаблю, к океану за бортом, к будущему.

— Мы не слуги системы. Мы — её создатели и хозяева. «Deutschland über alles» — это не просто слова песни. Это констатация факта. Германия превыше всего, потому что немецкий народ, единый и нераздельный, стоит выше всех искусственных перегородок, выше всех каст и сословий мира. Наша сила — в этом единстве. Их слабость — в их вековом разделении. Они богаты землёй и камнями. Но мы богаты духом. А дух, воля к власти — истинное, неисчерпаемое богатство. То, что нельзя вывезти на корабле.

Он умолк. В кают-компании стояла тишина, нарушаемая только гулом. Геринг смотрел на фюрера с привычной, смешанной преданностью и усталостью. Леманн сидел вытянувшись, под впечатлением. Фабер же видел в этой тираде не просто пропаганду. Он видел искреннюю, фанатичную веру. Гитлер не завидовал индийскому богатству. Он презирал его, как нечто материальное, низменное, и одновременно восхищался придуманной им же самим мощью германского духа. Это было страшнее любой алчности.

— Вот почему, — закончил Гитлер уже спокойно, как бы подводя итог лекции, — мы заберём их золото. Оно не сделает нас богаче. Оно станет материальным символом того, что их древний, застывший порядок уступил новому — живому, единому и несокрушимому. Порядку, который несут мы.

Он встал, кивнул и вышел из кают-компании, направившись, видимо, к окну наблюдения. Беседа была окончена. А Фабер остался сидеть, ошеломлённый этой идеей. Гитлер не хотел просто ограбить Индию. Он хотел совершить над ней ритуальное действо: взять её материальное богатство как трофей, подтверждающий превосходство его духовной конструкции. Это было безумие, облечённое в железную, внутреннюю логику. И в этой логике Фаберу, со всеми его знаниями, не было места. Он был лишь проводником в мир, который фюрер уже перестал видеть таким, каков он есть.