Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 11. Инициация

25 октября 1934 г., Берлин.

После возвращения в Берлин на машинах СС Макс две недели провел в своей комнате в пансионе как в камере-одиночке. Первым делом у него забрали паспорт и трудовую книжку. «На переоформление, герр Фабер. Временное удостоверение вам выдадут позже. До тех пор настоятельно рекомендуем не покидать место проживания. Без документов… вы понимаете.»

Он понял. Без документов — задержание, Дахау, смерть в каменоломнях под кличкой «бродяга». Его личность, его единственная легальная оболочка в этом времени, была изъята. Он стал невидимкой, призраком, существующим лишь по милости тех, кто держал его бумаги.

Хозяйка, фрау Хельга, видела этот визит. С тех пор её отношение заморозилось окончательно. Она не просто боялась — она знала. Знакомые из полиции или партии нашептали. Её пансион оказался под колпаком, а этот тихий доктор оказался не тем, за кого себя выдавал. Теперь завтрак был актом молчаливого террора. Она ставила тарелку так, чтобы не коснуться его руки, отходила к окну и смотрела на улицу, демонстративно повернувшись спиной. Её молчание кричало: «Убирайся. Умри. Исчезни из моего дома.» Её страх был страшнее ненависти — он был холодным, практичным желанием избавиться от источника опасности.

Фабер чувствовал себя узником дважды: без документов и под прицелом этого страха. Он читал газеты, слушал радио, пытался угадать по косвенным признакам, что происходит с его находкой. Тишина. Абсолютная. Клад в Борсуме словно провалился сквозь землю. Он понимал — его переваривают. Готовят новую версию, в которой не будет места его осторожным словам о торговле.

Утром 6 ноября в дверь постучали. Не три вежливых стука хозяйки, а два резких, отрывистых удара костяшками пальцев.

Фрау Хельга открыла дверь на цепочку, потом распахнула её полностью, резко отскочив в сторону, как от прокажённого. В коридоре стоял курьер СС. Молодой парень в чёрной шинели и фуражке, с портфелем в руке. Его лицо было безразличным, как у машины по доставке.

— Иоганн Фабер?

— Я.

— Я за вами. Собирайтесь. Через пять минут выезжаем.

Он не вошёл в комнату, остался на пороге, дав понять, что это не просьба.

Фабер кивнул. Его сердце глухо колотилось под рёбрами. Он взял лишь шляпу и свой кожаный портфель с бумагами. Остальное — одежда, книги — осталось лежать на комоде и стуле. Курьер бросил беглый взгляд на комнату, не видя в ней ничего ценного.

— Идёмте.

Фабер вышел в коридор, притворив за собой дверь. Он обернулся. Фрау Хельга стояла в дальнем конце коридора, прижав руки к груди. В её глазах было не просто облегчение — ликование. Наконец-то её избавят от этой опасности, увезут, как мусор.

— Вернусь вечером, — тихо сказал он, не зная зачем.

Она не ответила. Только её взгляд стал ещё более ледяным, словно говорил: «Не смей.»

На улице у тротуара ждал чёрный служебный «Опель». Курьер открыл заднюю дверь. Фабер сел. Курьер сел за руль, завёл мотор. Машина тронулась.

Они ехали по пустынным утренним улицам. Курьер не произнёс ни слова. Фабер смотрел в окно на проплывающий Берлин. Этот город больше не был для него местом работы или прошлого. Он был лабиринтом, в центре которого находилась чёрная дыра на Принц-Альбрехт-штрассе.

Через двадцать минут они подъехали к массивному серому зданию. Ворота охраны пропустили автомобиль после того, как курьер показал бумагу. Во внутреннем дворе он остановился, выключил двигатель.

— Вам туда, — он кивнул на подъезд с вывеской «Вещевое довольствие». — Вас ждут.

Фабер вышел из машины. Дверь захлопнулась. «Опель» сразу же тронулся и уехал, оставив его одного. Холодный ноябрьский ветер ударил ему в лицо. Он стоял посреди двора штаб-квартиры СС, без документов, с портфелем в руке, и ждал, когда его начнут переделывать.

В служебном помещении на первом этаже штаб-квартиры СС пахло кожей, машинным маслом и лаком для пола. Фабер стоял у стойки. Перед ним сидел унтер-офицер вещевого склада. Унтер-офицер не поднял глаз, когда Фабер вошел.

— Фамилия.

— Фабер. Иоганн Фабер.

Унтер-офицер провел пальцем по списку в толстой папке.

— Фабер… Так. Унтерштурмфюрер. Принят в распоряжение общества «Аненербе». Форма положена по чину.

Он повернулся к стеллажам, снял с вешалки комплект формы. Черный китель, черные брюки с лампасами, фуражка, коричневая рубашка, черный галстук. Все новое, жесткое. Положил на стойку.

— Примеряйте. Кабинет для переодевания слева.

Фабер взял форму. Ткань была тяжелой и холодной. Он прошел в указанную дверь. Это была маленькая комната с голыми стенами и скамьей. Он снял свой гражданский пиджак, повесил его на крюк. Потом надел рубашку. Ткань грубо терла кожу. Он застегнул пуговицы на манжетах, поправил воротник. Потом надел брюки. Они сидели не по размеру — были немного широки в бедрах и длинноваты. Китель надевался туго. Плечи лежали неправильно, спина топорщилась. Он застегнул пуговицы. Надел фуражку. Она была чуть велика и сползала на лоб. Он посмотрел на себя в маленькое зеркало на стене. В отражении стоял незнакомый человек в мешковатой, нелепой черной форме. Он поправил фуражку. Отражение повторило движение. Это не я, — промелькнуло в голове. Это манекен. Грубая, неуклюжая заготовка.

Он вышел к стойке. Унтер-офицер осмотрел его, будто оценивая товар.

— Брюки длинны, китель в плечах широк. По фигуре не сидит. — Он положил перед Фабером на стойку несколько предметов: две черные суконные петлицы в форме ромбов с серебристыми рунами «зиг», два погона с черным подбоем и двумя тонкими серебристыми шнурами-«усиками», широкий кожаный ремень с массивной пряжкой.

— Знаки различия, ремень, Шеврон «Alter Kämpfer» («Старый борец»)**.

Сами будете всё пришивать и прикреплять?

Фабер растерянно посмотрел на мелкие детали. Петлицы, погоны, куда что крепится, под каким углом, на каком расстоянии… Он не знал.

— Вижу, что нет, — без эмоций констатировал унтер-офицер. — Штатскому ученому это непривычно. У меня есть человек. Солдат из хозвзвода. За два часа подгонит брюки, ушьет китель по фигуре, все знаки пришьет по уставу, форму вычистит и отгладит. К приходу к начальству будете как с иголочки. Но это не за казенный счет.

— Сколько? — спросил Фабер, сразу поняв намек.

— Десять марок. Сюда входит и его работа, и мое… содействие в оформлении приемки.

Фабер молча достал из кошелька банкноту и положил на стойку. Унтер-офицер сделал ее исчезнуть одним движением. Вызванный солдат молчаливо снял мерки с Макса, забрал форму, сапоги и так же молчаливо ушел. Схема, как понял Макс, была здесь отработана и не требовала комментариев.

— Отлично. Пройдете в коридор, третья дверь направо, там посидите. Через два часа будет готово.

Через два часа Фабер снова стоял в том же помещении. Форма лежала на стойке, но теперь это было другое дело. Брюки были аккуратно подшиты. Китель сидел идеально, подчеркивая плечи и не образуя складок на спине. На воротнике ровно, под правильным углом, были пришиты черные петлицы с блестящими рунами. На плечах — аккуратные погоны унтерштурмфюрера. Фуражка отрегулирована по размеру.

— Примеряйте, — сказал унтер-офицер.

Фабер снова прошел в каморку. На этот раз, когда он надел форму и посмотрел в зеркало, его ждал шок. Отражение было безупречным. Строгий, подтянутый офицер СС. Человек из пропагандистских плакатов. Он машинально надел ремень, затянул его. Форма не давила и не тянула. Она просто была. Она стала его второй кожей, и эта кожа была чёрной и холодной.

Он вышел. Унтер-офицер кивнул, удовлетворенный. — Теперь вы в форме. Следуйте за мной.

Они вышли из склада и поднялись по лестнице на второй этаж. Унтер-офицер постучал в одну из дверей.

— Войдите, — голос за дверью был ровным, без интонации.

Унтер-офицер открыл дверь, впустил Фабера и остался в коридоре.

Кабинет был небольшим. За простым столом сидел Вольфрам Зиверс. На нем была такая же черная форма, но с другими, старшими петлицами. Он взглянул на Фабера, и его взгляд на секунду задержался на безупречном покрое кителя и ровных погонах. Кажется, он оценил эту опрятность, этот акт правильного подчинения правилам.

— Встаньте у стола.

Фабер встал по стойке «смирно», как видел у других. Получилось неестественно, но формально правильно.

Зиверс открыл папку на столе.

— Иоганн Фабер. Родился 15 апреля 1894 года в Мюнхене. Член НСДАП с 9 ноября 1931 года. Историк, археолог. Зачислен в распоряжение Имперского общества «Наследие предков» с присвоением чина унтерштурмфюрер СС. Все верно?

— Верно, герр штурмбаннфюрер, — сказал Фабер. Голос звучал чуть громче, четче.

— Теперь присяга.

Зиверс встал. В его руке была небольшая книжечка — текст присяги. Он протянул ее Фаберу.

— Читайте вслух.

Фабер взял книжечку. Бумага была гладкой. Он начал читать, глядя на текст, но чувствуя тяжесть идеально сидящей формы на плечах:

«Ich schwöre bei Gott diesen heiligen Eid, daß ich dem Führer des Deutschen Reiches und Volkes Adolf Hitler unbedingten Gehorsam leisten und als tapferer Soldat bereit sein will, jederzeit für diesen Eid mein Leben einzusetzen.»

(Я клянусь перед Богом этой священной клятвой, что я буду беспрекословно повиноваться фюреру Германского рейха и народа Адольфу Гитлеру и как храбрый солдат буду готов в любое время пожертвовать своей жизнью за эту клятву.)

Он закончил. В кабинете было тихо. Только тиканье настенных часов.

— Подпись, — сказал Зиверс.

Он положил на стол лист бумаги — бланк присяги. Фабер поставил подпись. Его рука не дрожала. Подпись получилась четкой, почти каллиграфической. Подходящей для человека в такой форме.

Зиверс взял лист, положил в папку.

— Теперь вы приняты. Ваши документы.

Он дал Фаберу новое удостоверение личности СС — небольшую книжечку в черной обложке. Внутри была его фотография (когда ее успели сделать?), данные, штампы. И еще одну папку — толстую, с надписью «Личное дело».

— Ознакомьтесь с личным делом. Там ваша биография, характеристики, отчеты. Все, что о вас знает служба. Ознакомитесь, выучите.

Фабер взял документы. Папка была тяжелой. Он открыл чёрную книжечку. Фотография, которую он не помнил, чтобы давал. Штампы. И дата: 9 ноября 1931*. Годовщина Пивного путча. Символично до зубной боли.

Он поднял глаза на Зиверса. Вопрос сорвался с губ раньше, чем включился внутренний цензор.

— Герр штурмбаннфюрер… позвольте уточнить. Дата вступления… 1931 год. Это…

Он не договорил. Зиверс не перебил. Он медленно откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и уставился на Фабера. Взгляд его, до этого деловой и бесстрастный, стал тяжелым, изучающим. В кабинете стало тихо. Тиканье часов внезапно прозвучало оглушительно громко.

— Это что, вопрос, унтерштурмфюрер? — спросил Зиверс наконец. Его голос был тихим, почти бесцветным.

— Вы сомневаетесь в точности документов, которые вам выдает рейхсфюрер СС?

Фабер почувствовал, как ледяная волна прошла по спине. Это была не просьба разъяснить, а контрольный выстрел. Проверка на понимание правил игры. Один неверный шаг — и всё.

— Нет, конечно, я… — он заторопился, подбирая слова. — Я лишь хотел понять логику. Для последовательности в легенде.

— Легенда? — Зиверс чуть склонил голову набок. — Это не легенда, Фабер. Это — факт. С сегодняшнего дня. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Открытие такой важности, как в Борсуме, мог совершить только человек, давно и преданно служащий движению. Человек с безупречным партийным прошлым. Человек, чья благонадежность не вызывает вопросов. — Он выпрямился, и его голос стал чётким, как удар ножом по стеклу. — Вы ведь именно такой человек, не так ли, унтерштурмфюрер Фабер?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и не требующий ответа «нет». Это был приговор, облеченный в форму вопроса. Согласись — или исчезни. Легенда должна была стать правдой, даже если он сам в неё не верил.

Инстинкт самосохранения, отточенный за недели страха, сработал быстрее мысли. Фабер щёлкнул каблуками, выпрямился ещё больше, глядя прямо перед собой, чуть выше головы Зиверса.

— Так точно, герр штурмбаннфюрер! Я именно такой немец. И именно такой член партии.

Зиверс несколько секунд молча смотрел на него, затем едва заметно кивнул. Уголки его губ дрогнули в подобии холодного, ничего не значащего удовлетворения. Урок был усвоен. Винтик подтвердил, что понимает, в каком механизме он оказался.

— Отлично. Тогда вопросов быть не должно. Запомните эту дату. Девятое ноября тридцать первого. При необходимости — можете рассказать, как слушали выступление фюрера в мюнхенской пивной «Хофбройхаус». Подробности вам предоставят. Ваша задача — верить в это так же искренне, как вы верите в свои археологические методы.

— Ваша задача понятна? — спросил Зиверс.

— Так точно. Теоретическое обоснование к весне, — вспомнил Макс приказ, обернутый в обертку пожелания, Гиммлера.

— Не правильно. К весне 1935 года у вас должны быть и теоретические обоснования, и материальные подтверждения. У вас будет отдел. Используйте его. Мне нужны не теории Вирта о духе. Мне нужны аргументы. Материальные, веские. Для законов, для прессы, для школ. Четкие, простые, убедительные доказательства нашего исторического права и превосходства. Не справитесь, тогда членом партии за номером 247 901 станет какой-то другой, более удачливый, историк. Понятно?

— Понятно, герр рейхсгешефтсфюрер.

— Отлично. Ваш кабинет в здании общества на Дармштеттерштрассе. Начнете работу завтра. Свободны.

Фабер взял под мышку папку с личным делом. Четко развернулся на каблуках (получилось лучше, чем он ожидал) и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним.

Он пошел по коридору. Его сапоги, теперь начищенные до зеркального блеска, твердо и ритмично стучали по каменному полу. Форма не стесняла движений. Она их диктовала. Прямой спиной, поднятым подбородком, он прошел мимо других дверей, мимо людей в такой же черной форме, которые теперь бросали на него короткие, но уже не оценивающие, а просто констатирующие взгляды — свой.

Фабер вернулся в пансион вечером, как и говорил. Но теперь он был в черной форме. Сапоги гулко стучали по деревянной лестнице. Он открыл дверь, в коридор из кухни выглянула фрау Хельга. Увидев его, она замерла на месте. Сначала на ее лице было просто недоумение. Потом глаза расширились, в них мелькнул чистый, немой ужас. И наконец все черты её лица сложились в уродливую, подобострастную маску. Она попыталась улыбаться. Получилась гримаса. Она отступила к стене, прижалась к обоям, давая ему пройти.

Теперь в ее взгляде был другой страх. Не страх перед подозрительным постояльцем, а ужас перед черной униформой. Перед человеком из той машины, что могла раздавить ее дом и ее жизнь, не моргнув глазом.

Фабер не посмотрел на нее. Прошел мимо в свою комнату. Дверь закрылась.

Внутри он снял фуражку, повесил ее на спинку стула. Стоял посреди знакомой комнаты. Но все было другим. Комната стала временной казармой. А он в ней — не жилец. Оккупант. Он подошёл к зеркалу над комодом и долго смотрел на своё отражение. Идеальный офицер СС. Безупречный винтик.

Вот и договор подписан, — прозвучало в голове. Устно, письменно и надет на тело, как вторая кожа. Теперь игра идёт по их правилам. Осталось выяснить, можно ли выиграть, играя по чужим правилам.

Он потушил свет. В темноте серебристые руны на его воротнике ещё некоторое время слабо светились, как глаза хищника.

На следующий день он съехал.

Новая квартира оказалась на тихой, застроенной солидными виллами улице в Шарлоттенбурге, всего в двадцати минутах неспешной ходьбы от Дармштеттерштрассе. Не дворец, но просторно, светло и до неприличия чисто. Мебель — казённая, добротная: дубовый письменный стол, кожаное кресло, книжные полки, широкая кровать. На стене — гравюра с видом Рейнского водопада. Всё это выдал жилфонд СС. Ключ вручили вместе с удостоверением. «Для сотрудника вашего уровня полагается отдельное жильё. Чтобы работалось в спокойной обстановке». Спокойной. Словно его поселили не в квартире, а в звуконепроницаемой камере с хорошим ремонтом.

Вечер. Фабер запер дверь на оба замка — штатный и дополнительный, тяжёлый, который он купил сегодня по дороге. Он включил лампу на столе. Свет упал на массивную дверцу стенного шкафа, в котором висело его новое имущество: два комплекта формы, шинель, фуражка.

Он не хотел этого делать, но не мог не сделать. Руки сами расстегнули гражданский пиджак, сняли его, аккуратно повесили. Потом он снял с вешалки тот самый, первый китель, уже с пришитым шевроном «Alter Kämpfer». Надел его. Застегнул все пуговицы снизу доверху. Ткань, уже не чужая, облегла тело с привычной, угрожающей точностью. Он надел фуражку, поправил перед большим зеркалом, вделанным в дверцу шкафа.

И замер.

В зеркале стоял унтерштурмфюрер СС Иоганн Фабер. Лицо было его лицом — бледное, с резкими морщинами у глаз, с сединой у висков. Но всё остальное… Прямая спина, подчёркнутая кроем кителя. Чёрные петлицы с холодным серебром рун. Погоны. Идеальная линия брюк, заправленных в начищенные сапоги. Это был не просто человек в форме. Это был образ. Тот самый образ, что он десятки раз видел на пожелтевших кадрах архивной хроники. Образ, который в его прошлой жизни вызывал сжимающийся ком в горле. Образ безликого служаки чудовищной машины.

В ушах зазвучал его собственный голос. Голос гида Макса Фабера из 2025 года, усталый и надтреснутый, доносящийся сквозь шум проектора в тёмной комнате: «…и мы до сих пор задаёмся вопросом: как? Как обычные люди, учителя, инженеры, отцы семейств, могли стать просто… винтиками в этой машине? Где грань, после которой личная мораль растворяется в долге, приказе, чувстве общности?»

Он смотрел в глаза своему отражению. В глаза винтика.

И вот я стою здесь, — мысль пронеслась с леденящей ясностью. Ответ на мой собственный, глупый вопрос. Не просто винтик. Винтик с научной степенью и партбилетом. Самая опасная разновидность. Тот, кто не просто выполняет приказы. Тот, кто даёт приказам… научное обоснование. Кто оправдывает безумие стройными рядами аргументов. Кто превращает ненависть в диссертацию, а геноцид — в историческую необходимость.

Горькая, едкая волна подступила к горлу. Это была не паника, а осознание абсурда, доведённого до логического конца. Он просил шанс изменить прошлое. Вселенная, с садистской буквальностью, предоставила ему самый точный инструмент для этого — должность и мундир главного фальсификатора этого прошлого.

Правая рука выпрямлена и опущена вдоль тела. Потом медленно поднялась. Непроизвольно, будто её тянула невидимая пружина. И движение завершилось быстрым, резким движением: рука поднимается вперёд и вверх примерно до уровня глаз, ладонь обращена вниз. Пальцы вытянуты и соединены.

Столь же резким движением рука возвращается в исходное положение вдоль шва — он выполнил приветствие «Deutscher Gruß» (Немецкое приветствие) или более известное всему миру «Hitlergruß» и которое запрещено и карается в Германии и многих других странах из-за его связи с нацистским режимом и его преступлениями.

Жест получился безупречным. Чётким, как у унтер-офицера на плацу. Уставной жест. Политический ритуал. Идеальная форма для полного внутреннего краха.

Он смотрел в глаза своему двойнику в чёрном мундире, и двойник, отражая его движение, замер в том же безмолвном, фанатичном салюте правой рукой. Губы Фабера шевельнулись. В комнате стояла абсолютная тишина, но из его горла вырвался беззвучный, заученный шепот, который он слышал тысячи раз за последние недели:

«Heil Hitler».

Это был сарказм, доведённый до автоматизма ритуала. Глумление над самим собой, облечённое в самую священную и обязательную форму приветствия режима. Актер, репетирующий свою главную и единственную роль. В этом жесте было всё: принятие правил игры, надевание маски и страшное понимание того, что маска уже не просто приросла к лицу. Она начала формировать под собой новое лицо. Лицо человека, который может отдать честь самому себе в зеркале и не сойти с ума тут же.

Он повторил жест. Отражение повторило движение. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в углу — тоже казённых, с орлом на циферблате.

Фабер расстегнул воротник кителя, снял фуражку. Положил её на стол. Но даже без головного убора, даже с расстёгнутым воротником, человек в зеркале уже не был Максом Фабером, историком из будущего. Это был унтерштурмфюрер Фабер, уставший после долгого дня службы. Разница была в позе, во взгляде, в самом изгибе плеч. Роль входила в плоть и кровь с устрашающей скоростью.

Он потушил свет и лёг на кровать в темноте, не раздеваясь. Через закрытые веки он снова видел то самое отражение. И саркастичный, прощальный жест — руку у козырька.

Моральная точка невозврата, — констатировал где-то в глубине холодный, наблюдающий разум. Она выглядит не как пропасть, а как безупрешно отутюженная складка на чёрном сукне. И ты только что перешагнул её. По своей воле. Во имя спасения мира, который ещё даже не понял, что его нужно спасать.

Снаружи, в берлинской ночи, прогрохотал грузовик. Фабер открыл глаза и уставился в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. Он уже не мог представить, как завтра наденет обычный пиджак. Форма стала его панцирем и его тюрьмой. И ключ от этой тюрьмы он только что бросил в зеркальную бездну собственного отражения.

----------

* 9 ноября 1931 — идет речь о том, что дата в партбилете совпадает с годовщиной "Пивного путча" произошедшего в 1923 году. Попытка государственного переворота, предпринятая Гитлером и его сторонниками 8–9 ноября в Мюнхене.

** Шеврон «Alter Kämpfer» («Старый борец») — золотисто-коричневая нашивка на рукаве, которую с 1934 года получили право носить все, кто вступил в партию до 30 января 1933 года.