Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 23. Ordnung muss sein

4 июля 1935 г., 13:30. Штаб СС на Принц-Альбрехт-штрассе.

Кабинет Гиммлера погрузился в напряжённую тишину после его возвращения из Рейхсканцелярии. Стеклянный стакан с тёплой минеральной водой стоял нетронутым. Рейхсфюрер СС сидел за столом, его тонкие пальцы сложены перед собой. Напротив, вытянувшись в струнку, стоял обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, начальник Службы безопасности (СД).

— Пятнадцать дней, — тихо произнёс Гиммлер, и его голос в тишине кабинета прозвучал как скрежет металла. — У нас есть пятнадцать дней, чтобы превратить рытьё ям в Эрфурте в операцию государственной важности. Не в облаву. В операцию.

Гейдрих, не меняя выражения своего арийски-холодного лица, кивнул. Он уже понял.

— Первое, — продолжил Гиммлер, отчеканивая слова. — Никакой спешки на месте. Никаких грузовиков с солдатами, врывающихся в город сегодня вечером. Это сделает из нас жандармов. Мы должны приехать как учёные и архитекторы. Завтра утром из Берлина выезжает передовая группа СД. Их задача — не копать. Их задача — подготовить почву.

Он пододвинул к себе блокнот и начал диктовать, глядя в пространство:

— Группа СД устанавливает контакт с гауляйтером Тюрингии. Объясняет: по личному указанию фюрера в старом городе проводятся срочные инженерно-геологические изыскания в связи с планами реконструкции. Для безопасности населения будет установлена временная ограждённая зона. Мы просим его администрацию оказать содействие. Не приказ — просьба. Но подчёркиваем: личный интерес фюрера.

Гейдрих делал пометки в своём планшете. Его длинные, пианистические пальцы быстро и бесшумно скользили по странице блокнота.

— Второе. Параллельно другая группа СД работает с полицией Эрфурта. Составляем списки всех жителей квартала. Всех, у кого есть подвалы или мастерские в зоне интереса. Всех местных антикваров, торговцев, учителей истории. Каждого нужно будет опросить. Не запугать — опросить. Создать впечатление масштабной, но рутинной работы.

— Это займёт время, — констатировал Гейдрих.

— На это и рассчитано, — отрезал Гиммлер. — Пока они опрашивают, наша строительная служба СС возводит вокруг квартала высокий деревянный забор. Под предлогом сохранения тайны градостроительных планов. Никто не должен видеть, что происходит внутри. Никто.

Он сделал паузу, снял очки и начал протирать стёкла платком. Его голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым:

— Третье и главное. Когда забор будет готов, и только тогда, мы ввозим технику и людей. Не взвод солдат. Специализированную команду: сапёров с металлоискателями, чертёжников, фотографов, упаковщиков. Каждый квадратный метр будет сфотографирован до и после. Каждая находка — зарисована, взвешена, описана, упакована в отдельный пронумерованный ящик. Мы создаём не отчёт о раскопках, а доказательство. Доказательство того, что только СС способны на такую работу: методичную, чистую, безупречную.

Гейдрих уже видел картину. Это была не археология. Это было создание легенды. Каждый день, потраченный на возведение забора и составление списков, был днём, когда контроль над ситуацией переходил от местных властей к аппарату СС.

— А если клад будет найден сразу? — спросил Гейдрих. — В первый же день работ?

Гиммлер снова надел очки, и его глаза за стёклами обрели твёрдость.

— Тогда он будет аккуратно извлечён, упакован и помещён в охраняемую палатку. А работы будут продолжаться все пятнадцать дней, как и планировалось. Мы отрапортуем об успехе только на десятый день, как и обещали фюреру. Оставшееся время нужно, чтобы подготовить документацию.

— Документацию? — уточнил Гейдрих.

— Да. Umfassende Dokumentation (исчерпывающую документацию). Мы не просто привезём фюреру ящик с серебром. Мы привезём ему историю. Отчёт на пятидесяти страницах с фотографиями каждого этапа. Стенд с образцами грунта. Карту с точным местом закладки. Мы превратим груду монет в памятник. В памятник эффективности, научному подходу и абсолютному контролю СС. Гауптштурмфюрер Фабер дал нам место. Мы же дадим этому месту смысл. Наш смысл.

Гейдрих кивнул. Теперь он понимал всё. Пятнадцать дней — это срок, за который можно было не только найти клад, но и присвоить себе все лавры его открытия, вытеснив с поля всех возможных конкурентов — от местных партайгеноссе до министерства пропаганды Геббельса.

— А сам Фабер? — спросил Гейдрих.

— Фабера отправьте в Ванзее и приставьте кого-нибудь присмотреть за ним, — ответил Гиммлер, и в его голосе прозвучала лёгкая, но заметная нота удовлетворения. — Он выполнил свою функцию — указал место. Дальше — работа системы. Его присутствие на раскопе только внесёт ненужную переменную. Он может что-то сказать не так, привлечь внимание. Нет. Пусть ждёт. В изоляции. Его судьба теперь зависит от того, насколько безупречно мы всё сделаем. И он это понимает. Это лучший способ держать такого человека в узде.

Гиммлер отпил наконец глоток воды и поставил стакан.

— Начинайте. Каждый день мне на стол — отчёт о проделанных шагах. Я хочу знать всё: сколько досок пошло на забор, сколько жителей опрошено, какие разговоры ведутся в местных пивных. Абсолютно всё. Эта операция должна стать эталоном. Чтобы в будущем, когда фюреру снова понадобится что-то найти, он думал не об археологах, а о нас. Понятно?

— Совершенно понятно, рейхсфюрер, — отчеканил Гейдрих, щёлкнув каблуками. — Будет сделано.

Он развернулся и вышел. Гиммлер остался один. Он подошёл к окну и смотрел на внутренний двор штаба.

Пятнадцать дней. Это был не срок для поиска сокровищ. Это был срок для того, чтобы беззвучно, методично и необратимо расширить сферу своего влияния. Серебро в земле было лишь поводом. Настоящей добычей должен был стать сам процесс его извлечения — отлаженный, тотальный и полностью принадлежащий СС. И тогда найденное серебро перестанет быть просто кладом, инфоповодом для Геббельса. Оно станет экспонатом. Доказательством не везения, а системного превосходства. Фюреру привезут не ящик с грязным металлом, а готовый музейный стенд с историей, которую сочинило и материализовало СС. С историей, где главный герой — не удачливый археолог Фабер, а неуклонная, всевидящая машина «Чёрного ордена».

Три дня дали бы результат. Пятнадцать дней создают прецедент. Прецедент тотального контроля, где каждая минута промедления — не потеря времени, а ещё один винтик, закрученный в механизм власти. Спешка — удел профанов. Истинная сила проявляется в размеренном, неостановимом движении, которое сметает всё на своём пути не грубой силой, а самой своей неотвратимой, выверенной до секунды логикой.

Гиммлер повернулся от окна. Нет, они не поедут сегодня. Они начнут завтра. С тихого, методичного, совершенно незаметного для постороннего глаза первого шага.

4 июля 1935 г., вечер.

Машина оказалась тёмно-синим «Мерседес-Бенц» из парка СС. Садились молча. Шофёр и адъютант в чёрной форме с мёртвенно-непроницаемыми спинами — впереди. Фабер — сзади, один. Дверь захлопнулась с глухим, маслянисто-мягким щелчком, звуком дорогого механизма, запирающего не просто салон, а целую реальность.

Они выехали на Вильгельмштрассе. За окном плыл иной Берлин. Его историческое чутьё с болезненной чёткостью фиксировало перемены. Тротуары были идеально вычищены, без единой выброшенной пачки или окурка — результат не благоустройства, но тотального контроля. С фасадов зданий исчезли следы былой лихорадки — политплакаты, копоть, облупившаяся штукатурка отчаянной бедности. Всё было заново выкрашено в сдержанные, «правильные» цвета: серые, песочные, тёмно-зелёные. А на них, словно кровоточащие раны на натянутой коже, алели гигантские полотнища со свастиками. Флаги висели с фонарных столбов, балконов, порталов — тяжёлые, безжизненные в безветренном воздухе. Люди на улицах двигались размеренно, одетые аккуратно, но безлико, словно по единой выкройке. Город напоминал тяжёлого больного после радикальной операции, которого привели в идеальный, мёртвенный порядок, вытравив саму возможность хаоса.

Машина свернула на Унтер-ден-Линден. И впереди, в дымке летнего дня, в конце прямого как стрела бульвара, возник силуэт. Бранденбургские ворота. Фабер смотрел на них, не мигая, чувствуя ледяную пустоту в груди. Квадрига наверху была та же, богиня Виктория всё так же правила колесницей. Но теперь из самой сердцевины ворот, над центральной аркой, свисал колоссальный флаг. Чёрная свастика в белом круге рдела на красном поле, заслоняя собой небо, безраздельная и всепоглощающая. У подножия колоннады, за невысоким, но непреодолимым барьером, стоял почётный караул СС. Двое юношей в чёрном, лица выхолощены до полной бесстрастности, карабины у ноги — застывшие статуи нового культа. Монумент, воздвигнутый как символ мира, теперь служил искривлённым, гротескным обрамлением для ритуала абсолютной власти. Фабер резко отвернулся, уставившись в кожаную спинку переднего сиденья, чтобы не видеть, как его личная история оскверняется на его глазах.

Они миновали ворота, двинулись дальше на запад, прочь от парадного центра. Дома редели, между ними появлялись зелёные клинья садов, потом целые полосы леса. Грюневальд. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, наконец потерял привкус города — запах угля, бензина, человеческой тесноты. Он стал свежим, почти стерильным, пахнущим хвоей, нагретой солнцем землёй и скошенной травой. Виллы за высокими кирпичными и коваными заборами прятались в глубине парков, лишь черепичные островерхие крыши мелькали сквозь густую листву — убежища благополучия, тщательно скрытые от чужих глаз.

Машина плавно, почти бесшумно въехала на неширокий мост. Фабер мельком увидел слева широкую, сверкающую на солнце гладь — озеро Ванзее. По воде, словно на открытке, скользили белые паруса яхт, у причала толпились нарядные люди в светлой летней одежде. Смех, крики чаек, музыка — ни один звук этого идиллического лета не проникал в звуконепроницаемый кокон «Мерседеса». За мостом дорога сузилась, ушла вглубь самого тихого, самого дорогого района. Здесь особняки стояли так далеко друг от друга, что казались отдельными государствами, утопали в вековой зелени, охраняемые каменными стенами. Наконец, лимузин мягко затормозил и свернул к ажурным, но массивным кованым воротам. Шофёр негромко что-то сказал в чёрный рупор у стойки, ворота бесшумно и плавно распахнулись — никакого скрежета, только мягкий гул моторов, — и машина въехала на усыпанную мелким гравием подъездную дорожку, хрустящую под колёсами, словно кости.

Особняк предстал перед ним: двухэтажный, из тёмно-красного, почти бургундского кирпича, с островерхими черепичными крышами и высокими, узкими, стрельчатыми окнами — стиль, балансирующий между неоготикой и модерном. К дубовым дверям вела неширокая каменная лестница, по бокам которой в массивных вазонах пылали красные герани — слишком яркие, слишком идеальные. Всё здесь сознательно дышало вековой солидностью, покоем и вкусом. Справа от дома открывался вид на регулярный парк с подстриженными кустами и геометрическими дорожками, слева — на солнечную поляну с группой могучих старых дубов. А между ними, в искусственной низине, поблёскивала тёмная, словно масляная, гладь маленького пруда. По ней, завершая идиллию, плавали две белоснежные утки.

Дверь автомобиля открыл адъютант. Фабер вышел, чувствуя под ногами хрустящий гравий. В дверях особняка уже стояла, ожидая, высокая пожилая женщина. Её тёмно-серое платье было скроено безупречно, но без намёка на моду. Седые волосы убраны в строгую, архаичную причёску времён кайзера. Она не улыбалась, но её лицо, покрытое сетью тонких морщин, выражало спокойное, холодное, готовое к услугам внимание — внимание старого слуги, знающего свою цену и презирающего хозяина.

— Гауптштурмфюрер Фабер, — отчеканил адъютант, щёлкнув каблуками так, что гравий взвизгнул. — Разрешите представить: баронесса Магдалена фон Штайнау. Вы будете её гостем.

— Добро пожаловать, герр гауптштурмфюрер, — голос у баронессы был ровным, сухим, без единой интонации, выдающей хоть каплю искренности. На её строгом платье, чуть ниже ворота, тускло поблёскивала старая фамильная брошь в виде орла кайзеровских времён. Она поправила брошь пальцем в чёрной кружевной перчатке — жест, отточенный десятилетиями в салонах, теперь бессмысленный в этом холле. — Надеюсь, ваше пребывание здесь поможет вам восстановить силы. Вам покажут ваши комнаты.

Она слегка, почти незаметно кивнула, и из-за её спины, словно по мановению тени, появилась девушка в безукоризненно белом переднике и чепце — горничная. Девушка, не поднимая глаз с пола, взяла лёгкий саквояж Фабера — прикосновение к его вещам без права взглянуть в лицо.

— Оберштурмфюрер Фоглер будет к вашим услугам по всем вопросам, — добавила баронесса, и к ней, шагнув из глубины холла, подошёл молодой офицер СС. Тот был безупречен: мундир без складки, лицо — маска почтительной нейтральности, в глазах — ни мысли, ни вопроса, только готовность к выполнению функции.

Фоглер кивнул с точным расчётом необходимой почтительности.

— Если вы готовы, герр гауптштурмфюрер, я провожу вас.

Фабер молча последовал за ним в прохладный, поглощающий звуки полумрак холла. Пахло старым дубом панелей, тёплым воском для паркета и увядающими срезанными лилиями — запах богатого, безжизненного дома-музея. Из приоткрытой двери в столовую мелькнул быстрый, исподлобья взгляд другой служанки, которая тут же растворилась в темноте коридора. Где-то в глубине дома слышались сдержанные, приглушённые коврами шаги. Дом жил своей размеренной, отлаженной, замкнутой жизнью, в которую его, Фабера, теперь поместили как дорогой, чужеродный и потенциально опасный экспонат.

Его провели на второй этаж, в угловую комнату. Два высоких окна: одно выходило на геометрическую строгость парка, другое — на ту самую поляну с прудом. На кровати с высокой, тёмной спинкой уже были разложены снежной белизны полотенца. Всё было чисто, тихо и совершенно, угрожающе неподвижно. Не было пылинки, не было звука.

Фоглер замер у двери, став её частью.

— Ужин подадут в 19:00, завтрак будет в 8:30. Баронесса просила передать, что будет рада видеть вас за столом, если вы чувствуете себя достаточно отдохнувшим. Если вам что-то потребуется — я нахожусь в кабинете внизу, у лестницы.

Он вышел. Дверь закрылась беззвучно, но окончательно. Фабер остался один. Он медленно подошёл к окну, выходящему на пруд. Утки по-прежнему плавали по своему бессмысленному кругу, время от времени погружая клювы в тёмную воду. Солнце освещало поляну золотистым, неестественно красивым светом. Всё было мирно, тихо, совершенно.

Он положил ладони на прохладный, отполированный до зеркальности дуб подоконника и стоял так, не в силах оторвать взгляд. Это была не картина покоя. Это была первая, безупречно выполненная страница его нового досье — иллюстрация под названием «Идиллия». Граница его мира отныне проходила не по забору, а по краю этой идеальной, отравляющей сознание картинки.