Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 28. Дантист

Середина октября 1935 г., Берлин, «Аненербе».

Осенняя погода баловала. Воздух был прозрачным и холодным, пахнущим опавшей листвой и дымом из тысяч печных труб. В одну из таких тихих недель доктор Альбрехт Рюдигер, нынешний начальник отдела историко-топографического анализа «Аненербе», отправился на семейный ужин к своему дяде в Грюневальд.

Дядя, коммерсант средней руки, вёл дела с разными людьми. В тот вечер за столом, кроме родни, сидело семейство Айзенберг — почтенный пожилой господин, его жена и их сын, молодой человек лет тридцати. Звали его Юлиус. Он был дантистом, имел собственную небольшую практику в Шёнеберге. Разговор за столом был вынужденно светским, обходил политику, вращался вокруг погоды, цен и городских новостей.

Рюдигер на этом ужине чувствовал себя слегка неуютно. Он в Аненербе собирал данные о неполноценности этих людей и теперь сидел с ними за одним столом и вынужден был им улыбаться. Он пил суп и слушал. Разговор как-то сам собой свернул на городские неудобства — ремонт дорог, шум. И кто-то упомянул новые проверки в метро, эти странные приборы с катушками.

— Да, эти Ding an sich… металлоискатели, — негромко, но с отчётливой горечью произнёс Юлиус Айзенберг. Он играл вилкой, не глядя на собеседников. — Изобретение доктора Фабера. Чудо новой Германии. Теперь любой унтерштурмфюрер может поковыряться в твоём кармане, будто ты мусорная куча. Прогресс.

Имя прозвучало, как щелчок хлыста. Рюдигер вздрогнул, но не подал вида. Он медленно положил ложку.

После возвращения из Дахау Рюдигер панически боялся, что его снова заменят Фабером, вернувшимся в «Общество» после продолжительной командировки, и Альбрехта отправят обратно в Дахау. Альбрехт увидел шанс навсегда решить «проблему»:

— Вы знакомы с работами доктора Фабера? — спросил он вежливо, делая вид, что просто поддерживает беседу.

Юлиус взглянул на него. Взгляд был умным, усталым и полным скрытой ярости.

— Знаком ли я? — он коротко, беззвучно усмехнулся. — Его имя не сходит со страниц газет. «Гений германской науки», «возвращающий народу награбленное». Я читаю. Каждый день. Это… фабрикация. Циничная и опасная. Он не учёный. Он инженер ненависти. Его прибор — это не инструмент для поиска истории. Это отмычка для взлома частной жизни. И все аплодируют.

Отец Юлиуса, господин Айзенберг, тихо кашлянул, бросая сыну предостерегающий взгляд. Но молодой дантист уже не мог остановиться. Унижения, страх, нарастающее чувство ловушки вырвались наружу под маской светской беседы.

— Он даёт им оправдание, понимаете? — продолжал он, уже обращаясь скорее к самому себе. — Раньше они просто ненавидели. Теперь у них есть «научное обоснование». И прибор. Они могут тыкать этой штукой в живот твоей матери и говорить, что ищут «спрятанное золото». А он, этот Фабер, сидит в своём тёплом кабинете и рисует карты для новых грабежей. Гадина. Карьеристская гадина в мундире.

Рюдигер слушал, не перебивая. Внутри у него что-то холодное и тяжёлое сдвинулось с места. Он не испытывал ненависти к евреям — он презирал их, как нечто несущественное, помеху на пути. Но ненависть этого молодого человека к Фаберу была другой. Она была личной, острой, выстраданной. И абсолютно искренней.

Он запомнил это имя — Юлиус Айзенберг. И его профессию. После ужина, прощаясь, Рюдигер, якобы случайно, поинтересовался, в каком районе находится практика молодого коллеги. «Ах, на Груневальдштрассе, совсем недалеко отсюда», — с гордостью ответил старый Айзенберг, радуясь, что разговор наконец сошёл на нейтральную тему.

Через три дня доктор Рюдигер записался на приём к дантисту Юлиусу Айзенбергу. Он пожаловался на лёгкую боль в коренном зубе. Приём прошёл быстро и профессионально. Юлиус был холодно-вежлив, но в его движениях чувствовалась скованность рядом с клиентом, чья манера говорить и держаться выдавала в нём человека из системы.

Осмотр ничего серьёзного не выявил. Рюдигер заплатил, поблагодарил и, пожимая на прощание руку, «забыл» свой портфель из тёмной кожи на стуле в углу кабинета. Небольшой, добротный портфель. На его крышке, чуть ниже замка, был аккуратно вмонтирован небольшой металлический шильдик с орлом, держащим венок со свастикой — стандартная эмблема для аксессуаров высокопоставленных чиновников НСДАП или СС.

Рюдигер вышел на улицу и медленно пошёл. Его лицо было бесстрастным.

Если Фабер исчезнет, его архив, его связи, его статус «гения» освободятся. Кто, как не он, Рюдигер, самый преданный и понимающий, сможет их занять? Система любит замены. Нужно лишь помочь ей сделать выбор.

Юлиус Айзенберг обнаружил портфель через полчаса, уже закрывая практику. Он поднял его. Вес был невелик. Он собирался отнести находку в полицию, но его взгляд упал на шильдик. Орёл. Свастика. Рука сама сжала кожаную ручку. Вместо того чтобы отнести портфель, он запер его в нижний ящик своего стола. Сердце стучало часто и глухо.

Весь вечер портфель пролежал там. За портфелем не пришли. Юлиус чувствовал его присутствие, как чувствуют неразорвавшуюся бомбу. Вечером, уже в темноте, он достал его. Поставил на операционный стол под яркую лампу. Долго смотрел. Потом щёлкнул замки.

Внутри, среди газет, лежала папка. На первом листе документа из папки — невинная служебная пометка: «*Фабер, Й. Маршрут для согласования с транспортным отделом: ул. Вильмерсдорферштрассе, 17 — > Дармштеттерштрассе, 10. Время выезда 8:30. Возвращение пешком через Унтер-ден-Линден ~18:00 (при хорошей погоде). Копия — в дело.*» И подпись/печать отдела. Среди листков — фотография Фабера. Юлиус Айзенберг сел. Руки у него дрожали. Это была провокация. Грубая, явная. Его пытались втянуть в какую-то игру. Или подставить. Он должен был немедленно отнести это в полицию.

Он взял верхнюю газету. На второй полосе была статья о «блестящем успехе операции „Возвращение“». И снова упоминалось имя Фабера как создателя «революционного прибора». Рядом — карикатура: тощий, крючконосый человек с раздутым животом, из которого сыплются монеты, и фигура солдата СС с прибором, похожим на ручной миноискатель.

Юлиус отложил газету. Он снова посмотрел на фотографию. На это спокойное, сосредоточенное лицо человека, который, не подозревая, дал своим изобретением инструмент для ежедневного унижения таких, как он, Юлиус. Этот человек спокойно ходил по тем же улицам, дышал тем же воздухом. И чувствовал себя в безопасности.

Мысль возникла не сразу. Она зрела всю ночь, пока он сидел в тёмном кабинете, глядя на смутный квадрат окна. Это была не мысль даже. Это было физическое ощущение — ком в горле, сжатые кулаки, прилив горькой, безнадёжной ярости. Они сломали его отца, заставив того продать долю в бизнесе за гроши. Они запугивали его мать. Они каждый день напоминали ему, что он — человек второго сорта. И этот Фабер был одним из тех, кто выстроил для этой машины научный фундамент. Он был умнее и страшнее какого-нибудь тупого штурмовика.

К утру решение было принято. Оно было безумным, самоубийственным, но оно принесло странное, ледяное спокойствие.

Он не пошёл в полицию. Он аккуратно вынул из папки фотографию и листок с данными. Зажёг газовую горелку и один за другим сжёг бумаги над металлическим лотком, растирая пепел пальцами в пыль. Потом взял скальпель и с большим трудом, оставляя царапины на дорогой коже, содрал металлический шильдик с портфеля. Сам портфель он завернул в старую газету. Под утро, когда город только начинал просыпаться, он вышел из дома и прошёл несколько кварталов. Возле одного из помойных баков в бедном районе, где рано утром копошились старьёвщики, он бросил свёрток. Кто-нибудь подберёт, продаст или будет использовать. Следы терялись.

Пистолет «Вальтер РР» он купил на чёрном рынке два года назад, после первых погромов, для защиты семьи. Он лежал на антресоли, завёрнутый в промасленную тряпку. Юлиус разобрал его, почистил, зарядил обойму.

Он стал следить. Не каждый день, чтобы не привлекать внимания. Он узнал, что часто, особенно в хорошую погоду, Фабер возвращался пешком, в сопровождении женщины в форме СС. Маршрут был почти неизменным: по Унтер-ден-Линден к Бранденбургским воротам, а потом либо налево, к Тиргартену, либо направо, к дому на Вильмерсдорферштрассе.

Метро было слишком рискованно — эти проверки… Юлиус использовал велосипед. Это было быстро, маневренно и никому не интересно. Пистолет тяжело лежал во внутреннем кармане его добротного осеннего пальто.

24 октября 1935 года. Берлин. Унтер-ден-Линден.

У Йоганна Фабера действительно было хорошее настроение. После недель кропотливой работы в архивах, после ощущения, что он тонет в паутине собственной лжи, его осенило. Не глобальный план по спасению человечества, нет. Маленькая, почти микроскопическая идея. Направление мысли. Как через манипуляцию историческими картами и маршрутами миграций можно не укреплять миф о чистоте, а, наоборот, незаметно закладывать в него идею постоянного обмена, смешения, взаимодействия. Это была тонкая, почти ювелирная работа по саботированию фундамента изнутри. Он чувствовал призрачный вкус надежды. Впервые за долгие месяцы.

Выйдя из здания Имперской библиотеки, он предложил Хельге фон Штайн: — Прогуляемся? Пешком. До Бранденбургских ворот. Воздух хороший.

Хельга посмотрела на него с лёгким удивлением, но кивнула. Она заняла свою привычную позицию — чуть сзади и сбоку.

Они шли по широкой, почти пустынной в этот час аллее. Вечерние тени уже ложились на липовые кроны. Фабер говорил. Не о работе, не о картах. Он говорил о Бранденбургских воротах. О квадриге, об этой богине Победы на колеснице, которая когда-то смотрела в сторону города, а Наполеон заставил её смотреть на Париж, и как потом она вернулась.

— Она видела всё, — сказал он, подходя к песчаниковым колоссам. Они остановились, запрокинув головы. Лучи заходящего солнца золотили скульптуру. — Империи, республики, марши, тишину. Она — просто свидетель. Каменный свидетель. Идеи приходят и уходят, а она — остаётся.

Он говорил это с какой-то странной, почти личной грустью и надеждой одновременно. Хельга молча слушала, глядя то на квадригу, то на его профиль.

Юлиус Айзенберг увидел их за сто метров. Они стояли, повернувшись спиной к нему, у самого основания правой колоннады. Идеальная мишень. Тихая, почти безлюдная площадка. Сердце заколотилось, в висках застучала кровь. Он медленно подъехал ближе, чтобы не привлекать внимания так же медленно, слез с велосипеда и прислонил его к фонарному столбу. Рука сама полезла во внутренний карман, нащупала рукоять. Холодную, родную. Непривычная прогулка пешком, отклонение от маршрута «работа-дом», и создала ту самую редкую возможность для выстрела.

Он сделал несколько шагов вперёд. Пятнадцать метров. Десять. Пять. Никто не смотрел в его сторону. Фабер жестикулировал, что-то объясняя женщине. Он был живым, реальным. Не газетным демоном, а человеком в шинели, который смеялся.

Три метра. Юлиус выхватил пистолет. Не было ненависти в этот миг. Был только леденящий, абсолютный вакуум в голове и одна команда: сделать. Он прицелился в спину, в область чуть ниже левой лопатки. Пальцы сами нажали на спуск.

Грохот выстрела, гулкий и резкий, разорвал вечерний покой. Фабер дёрнулся, как от сильного толчка в спину. На его шинели мгновенно расползлось тёмное, мокрое пятно. Он не закричал. Лишь издал короткий, удивлённый выдох. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на мостовую, лицом к холодному камню.

Он не потерял сознание сразу. Лёжа на боку, он увидел мелькающие чёрные сапоги Хельги. Услышал второй выстрел, потом третий, четвёртый — частые, меткие, без пауз. Увидел, как в нескольких метрах от него падает тёмная фигура в пальто рядом с велосипедом.

Потом темнота накрыла его с головой.

Хельга фон Штайн стояла, расставив ноги, двумя руками сжимая свой служебный «Вальтер». Дым струйкой вился из дула. Её лицо было белым, как бумага, но абсолютно спокойным. Она не сводила глаз с тела молодого человека, которое уже не двигалось. Потом, не опуская оружия, она резким движением головы оглядела площадь. На ней уже не было ни души — первые выстрелы разогнали редких прохожих. Только вдалеке, у начала бульвара, показались бегущие фигуры в полицейской форме.

Она наклонилась к Фаберу. Его глаза были закрыты, дыхание поверхностное и хриплое. Кровь продолжала растекаться по камню. Она расстегнула его шинель и китель, нащупала место ранения, с силой прижала к нему сложенный платок из собственного кармана.

— Живи, — произнесла она тихо, но чётко, в самое его ухо. — Ты должен жить. Это приказ.

Полиция прибыла через две минуты. Всё было ясно как день: попытка покушения на офицера СС, офицер тяжело ранен, его сопровождающая ликвидировала нападавшего. На месте стреляли только двое: убитый еврей-дантист и обершарфюрер СС фон Штайн. Велосипед, пистолет «Вальтер РР» с одной стреляной гильзой в патроннике, документы на имя Юлиуса Айзенберга. Обычное дело.

Но вот место покушения… Бранденбургские ворота. Символ. Йозеф Геббельс, когда ему доложили, пришёл в неподдельный восторг. Это было лучше любой инсценировки. Еврей стреляет в творца «национального прибора» у самого сердца имперской Германии. Поэтично. Идеально для завтрашних газет. «Последний выпад отступающего врага», «молния возмездия истинных патриотов». Он уже видел заголовки. Состояние Фабера его не волновало: выживет — ну что ж, повезло, не выживет — ещё лучше, будет мучеником. Символом.

Фабер очнулся через сутки. Сперва было только белое — потолок, стены, запах карболки и эфира. Потом пришла боль — тупая, разлитая по всей левой половине груди и спины. Он попытался пошевельнуться и услышал свой собственный стон.

В дверном проёме появилась фигура в полицейской форме. Увидев открытые глаза Фабера, полицейский молча развернулся и исчез.

Минут через двадцать в палату вошёл Генрих Мюллер. Он был в гражданском — тёмном костюме и пальто, но его осанка и взгляд выдавали в нём военного. Он подошёл к кровати, бегло оглядел Фабера и сел на единственный стул.

— Ну и делаете вы нам работу, гауптштурмфюрер, — произнёс он без предисловий, голосом ровным, без упрёка, но и без сочувствия. — Легко отделались. Пуля прошла навылет, чуть ниже лёгкого, не задев ничего жизненно важного. Врачи говорят, через месяц будете как новенький. Если, конечно, не заразитесь чем-нибудь в этой больнице.

Фабер молчал. Ему было тяжело говорить.

— Нападавший — Юлиус Айзенберг, зубной врач. Еврей, разумеется, — Мюллер достал блокнот. — Мотивы очевидны. Вы — символ. Символ новой Германии, которая возвращает своё. Он — представитель старого мира, который теряет всё. Примитивно, но объяснимо. Ваша спутница действовала чётко и правильно. Она уже дала показания.

Мюллер посмотрел на Фабера изучающе.

— Но есть нюансы. Пистолет Айзенберга. Стрелял ли он из него раньше? Нет. Откуда у него данные о ваших маршрутах? Неизвестно. Он действовал в одиночку, это ясно. Но… слишком чисто. Слишком символично. Как будто ему подсказали. Идею. Возможность.

Он сделал паузу, давая Фаберу понять.

— Ваш конфликт с доктором Рюдигером из «Аненербе» известен. Его неделя в Дахау тоже. После этого он стал очень… осторожен. И очень испуган. Слишком испуган. Вы не думали, что страх может принимать странные формы? Например, желание устранить конкурента, даже того, кто уже в опале, руками третьих лиц? Есть такие предположения. Без доказательств.

Фабер закрыл глаза. В голове пронеслись обрывки: Рюдигер в кабинете, его доносы, его ненависть, замаскированная под научный спор.

— Нет… доказательств, — с трудом выговорил он.

— Разумеется, нет, — согласился Мюллер. — Сам дантист мёртв. Его семья уже арестована по подозрению в соучастии, но они ничего не знают. Дело будет закрыто как акт индивидуального политического террора. Геббельс уже поёт дифирамбы вашему героизму и коварству врага. Искать сложные схемы никто не будет. Система не любит лишних вопросов к своим исправным шестерёнкам.

Мюллер встал.

— Но я-то задаюсь вопросами. И вам советую быть осторожнее. Вы нужны системе живым. Пока вы полезны. Но ваши личные враги… они могут быть идиотами. А идиотизм в наше время — самое опасное оружие. Выздоравливайте. Обершарфюрер фон Штайн отстранена от обязанностей вашего сопровождения на время расследования. Её заменят. Думаю, новая нянька будет не такой… приятной глазу.

Он кивнул и вышел, оставив Фабера наедине с белой больничной тишиной и медленно доходящей до сознания мыслью:

Шестерёнка. Рюдигер был шестерёнкой, которую система подточила в Дахау и поставила на его место. Айзенберг был песчинкой, которую Рюдигер мог бросить в механизм, надеясь, что его заклинит. И он, Фабер, был другой шестерёнкой, которую песчинка едва не сломала. А система… система лишь слегка притормозила, перемолола песчинку в пыль и, даже не почистившись, пошла дальше, получив на выходе свежий миф для Геббельса. Ничего личного. Только механика.

Хельгу фон Штайн отстранили от сопровождения Фабера и перевели на канцелярскую работу в архив. Получив приказ, она молча вышла из управления, дошла до пустующего служебного туалета, заперлась в кабинке и прижала кулаки ко рту. Из её горла вырвался сдавленный, бесшумный рёв. Не из-за Фабера. Из-за шанса. Её единственный, цинично выверенный шанс на будущее — ребёнок, пособие, положение — был отобран этой пулей. Её тело, её расчёт, её жертвенная решимость оказались ничем. Теперь она снова была никем. Просто SS-Helferin, чья карьера упёрлась в потолок, девушке выше не прыгнуть, как бы она не старалась, а род — в нищету. Она стиснула зубы до боли, заглушая рёв, и, уткнувшись лбом в холодную кафельную стенку, сделала несколько глубоких, резких вдохов. Потом выпрямилась, поправила причёску и вышла в коридор с каменным, ничего не выражающим лицом.

За окном медленно смеркалось. Где-то в типографиях уже стучали ротационные машины, печатая завтрашние газеты с историей о покушении у Бранденбургских ворот.