Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 12. Метрология смерти

26 октября 1934 г., Берлин.

Утро после присяги было хмурым и холодным. Фабер надел новую форму. Ткань всё ещё пахла казармой и сукном. Он осмотрел себя в зеркало. Чёрный китель сидел безупречно. Петлицы с рунами «зиг» и погоны лейтенанта СС лежали ровно. Он надел фуражку, поправил её под нужным углом. Отражение в зеркале было чужим.

Он вышел из своей новой квартиры в Шарлоттенбурге. По улице шли люди. Некоторые бросали на его форму быстрые, уважительные взгляды. Другие отводили глаза. Он шёл ровным шагом, как и требовала форма. Сапоги чётко стучали по тротуару.

Здание на Дармштеттерштрассе выглядело по-прежнему. Обычный бюргерский дом. Но теперь над входом, рядом со старой вывеской «Общество по изучению наследия предков», висела новая, более строгая табличка. На ней было написано: «Forschungs- und Lehrgemeinschaft das Ahnenerbe e.V.» и ниже мелким шрифтом: «Der SS unterstellt» («В подчинении СС»).

Внутри в прихожей стоял Вирт. Он был в своём обычном помятом пиджаке, с растрёпанными волосами. Увидев Фабера, его лицо осветилось восторженной улыбкой.

— Фабер! Дорогой коллега! — воскликнул он, протягивая руку. Его взгляд скользнул по форме. — Поздравляю! Поздравляю! Форма вам… очень к лицу. Теперь вы не просто наш сотрудник. Вы — наш представитель в самой сердцевине новой Германии!

Фабер пожал ему руку. Вирт не замечал или не хотел замечать холодности в его взгляде.

— Я рад, что вы здесь, герр доктор, — сухо сказал Фабер. — Мне нужно понять, как строится работа.

— Конечно, конечно! Сейчас всё устроится! Идёмте, я покажу ваш кабинет!

Вирт повёл его по знакомому коридору. Но теперь в здании было больше движения. Мелькали люди в чёрной или серой форме с нашивками СС. Слышались негромкие, деловые голоса. В воздухе висел запах свежей краски и новой мебели.

Кабинет, который показал Вирт, находился на втором этаже здания. Он был небольшим, но уже обставленным. Дубовый стол, два шкафа для бумаг, кресло. На столе лежала стопка чистых бланков и несколько папок.

— Это ваше рабочее место, — с гордостью объявил Вирт. — Пока скромно, но главное — суть работы! Мы ведь с вами продолжим поиск духа! Теперь с настоящей поддержкой!

Дверь кабинета была открыта. В ней появилась фигура в чёрной форме. Это был Вольфрам Зиверс. Он вошёл без стука. Вирт замолчал, его улыбка стала немного напряжённой.

— Унтерштурмфюрер Фабер, — ровным голосом произнёс Зиверс, глядя на Фабера. — Я вижу, вы приступили к ознакомлению.

— Так точно, штурмбаннфюрер, — отчеканил Фабер, вставая по стойке «смирно». Рефлекс сработал сам собой.

— Прекратите, — холодно сказал Зиверс, слегка махнув рукой. — Здесь пока ещё научное учреждение, а не плац. Садитесь.

Фабер сел. Вирт остался стоять, теребя лацкан своего пиджака.

— Герр доктор Вирт говорил вам о духе, — продолжил Зиверс, подходя к столу. Он положил на него тонкую папку. — Это важно. Но сейчас, в конце ноября, полевой сезон закончен. Земля мёрзлая, экспедиции невозможны до весны. Поэтому ваша первая задача — работа здесь, в Берлине.

Он открыл папку. Внутри лежали несколько отчётов, исписанных мелким почерком, и стопка фотографий. На фотографиях были черепа. Они лежали на белом фоне, сбоку лежала линейка для масштаба.

— Это материалы из наших предварительных сборов, — сказал Зиверс. — Из раскопок в Восточной Пруссии, Силезии, Померании. Антропологические данные.

Он перевернул страницу. Там были таблицы. Колонки цифр: продольный диаметр, ширина, высота черепа, лицевой угол, носовой указатель.

— Ваша задача — систематизировать этот материал. Создать единую методику описания и классификации. Метрологию. На её основе нужно будет вывести статистически обоснованные расовые типы. Чёткие, измеримые. Нордический, фальский, динарский, альпийский, восточно-балтийский.

Зиверс посмотрел на Фабера. Его взгляд был плоским, как стекло.

— Нам нужны не рассуждения, а цифры. Цифры, которые можно положить на стол рейхсфюреру. Цифры, которые будут доказательством. Доказательством нашего исторического права на землю. Доказательством превосходства. Ваш отдел должен дать этим доказательствам научную форму. К весне 1935 года у нас должен быть готовый инструмент.

Вирт, слушавший всё это, нахмурился.

— Но, герр Зиверс, — вмешался он, — это же сухая статистика! Где же здесь дух наследия? Где сакральная топография? Мы должны искать следы…

— Следы ищут в поле, герр доктор, — холодно сказал штурмбаннфюрер Зиверс, не поворачивая головы. — Сейчас не сезон. Сейчас — время кабинетной работы. Время сбора и систематизации аргументов. Без них все ваши «следы» так и останутся сказками для дилетантов.

Он снова посмотрел на Фабера.

— Вы справитесь, унтерштурмфюрер? Это требует аккуратности, педантичности и понимания цели.

Фабер сидел неподвижно. Внутри у него всё сжалось. Он смотрел на фотографии черепов, на эти таблицы. Он понимал, что от него хотят. Ему поручали создать псевдонаучный фундамент для расизма. Взять человеческие останки, свести их к набору цифр и натянуть на эти цифры политическую доктрину. Это была работа палача, только палачом здесь выступала не веревка или пуля, а штангенциркуль и логарифмическая линейка.

Но он был в форме. Он дал присягу. Он был в ловушке.

— Я справлюсь, герр штурмбаннфюрер, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без колебаний. — Я изучу материалы и представлю план работы.

— Отлично, — кивнул Зиверс. — Вам выделят другой кабинет и сотрудников. Сроки жёсткие. — Он взял папку и протянул её Фаберу. — Начинайте сегодня же. Докладывайте о ходе работ еженедельно.

Зиверс развернулся и вышел из кабинета. Его шаги быстро затихли в коридоре.

28 октября 1934 г., Берлин.

Кабинет отдела расовых исследований на Дармштеттерштрассе был просторным, но мрачным. Высокие окна выходили во внутренний двор. Вдоль стен стояли дубовые шкафы с глухими стеклянными дверцами. В них тесными рядами лежали папки, книги, карты в тубусах. В центре комнаты — большой стол, заваленный бумагами. В кабинете, кроме Фабера, сидели за своими столами три человека. Гражданские сотрудники. Его отдел.

Доктор Артур Ландсберг, антрополог. Пожилой, с дрожащими руками и нервным тиком глаза. Он пришел сюда из университета, когда кафедру расовой гигиены возглавил партийный выдвиженец. Ландсберг не спорил. Он просто перестал говорить на собраниях. Теперь он целыми днями молча листал отчёты о раскопках, ища в описаниях черепов «нордические признаки». Его работа была бессмысленной, и он это знал. Он сидел сгорбившись, будто старался стать меньше, невидимым и часто просто делал вид, что работает. Это вполне устраивало Макса.

Доктор Альбрехт Рюдигер, историк. Молодой, энергичный, с вечно недовольным выражением лица, с партийным значком на лацкане пиджака. Он был карьеристом чистого типа. Он видел в Аненербе трамплин. Он не интересовался истиной. Его интересовало, что именно хочет услышать начальство, он уже настойчиво предлагал «интерпретировать находки в ключе преемственности германского духа» или «акцентировать определенные признаки в ущерб другим», чтобы «удревнить» германское присутствие. Максу приходилось все время одергивать его чрезмерную энергичность, что того очень злило.

И фрау Марта Браун, секретарша. Немолодая женщина в строгом платье. Она печатала на машинке, вела журналы, приносила кофе. Она смотрела на всех троих мужчин с одинаковым, застывшим выражением лица. Она не понимала сути их работы. Она видела только форму, сроки, тон начальственных распоряжений. Она боялась опоздать, сделать ошибку в документе и боялась потерять это место.

Она была вдовой «старого бойца», погибшего ещё в 1923-м, во время Пивного путча. Её государственная пенсия была скудной, а почётная грамота от партии не грела в холодной комнате. Но работа здесь, в аппарате СС, была не просто работой. Это была привилегия. Она давала Dienstzuteilungen (служебные пайки), ежемесячную доплату «на детей» (хотя детей не было), талон на пару добротных чулок раз в квартал и — самое главное с ноября по март — ордер на уголь, которые сама бы она никогда не выбила.

Работа в теплом помещении с государственным пайком была мечтой многих. Но и этого не хватало. По вечерам, в холодной комнате её Dachkammer (мансардной комнаты под самой крышей), гудел и подрагивал чугунный «Zinger» — швейная машинка, доставшаяся в наследство от матери. Под его иглой рождались простенькие блузки и детские платьица. Готовую работу она тайком относила в маленькую лавку на задворках Веддинга**, где хмурая владелица отсчитывала ей несколько марок, вечно ворча на качество строчки. Это был унизительный и изматывающий круг: днём служить идеям тысячелетнего рейха, ночью — шить одежду для детей соседок, чтобы хватило на маргарин и уголь для той же мансарды. Она выжила в голодные двадцатые и боялась вернуться в ту промозглую, бездровную пустоту больше всего на свете.

Ещё фрау Браун до ужаса боялась черной формы СС Фабера. Максу казалось, что прикажи он ей встать на стол, задрать платье и запеть, то фрау Браун тут же без вопросов сделает это. Будет стоять на столе, плакать и петь. То, что для Макса Фабера образца 2025 года было не реальным табу, для Йоганна Фабера образца 1935 года было простой, веселой не наказуемой шуткой над женщиной.

Ближе к обеду зашел Вирт. Сначала он поздравил Макса, но было видно, что его радость наиграна. Вирт тяжело вздохнул. — Цифры… — пробормотал он с отвращением глядя на таблицы на столе Фабера. — Они всё сведут к цифрам. Вы же понимаете, Фабер? Вы не должны позволить им зарыть дух в эти таблицы!

Вирт смотрел на него с надеждой.

— Вы ведь найдёте способ… вложить в эту работу более глубокий смысл? — спросил он тихо.

— Моя задача — выполнить приказ, герр доктор, — сухо ответил Фабер, не отрываясь от бумаги. — Я создам самую точную и подробную методику из возможных. Как того требует от меня Рейх.

Вирт ушел расстроенный, Фабер принялся за работу. Он открыл папку. Перед ним лежала фотография. Череп. Пустые глазницы смотрели в никуда. Этот человек, кто бы он ни был, жил, любил, боялся, надеялся. А теперь он был объектом измерения. Данными для расовой теории.

Он отложил фотографию. Он взял блокнот и карандаш. Он должен был начать работать. Систематизировать. Классифицировать.

Он начал читать первый отчёт. Описание раскопок кургана под Кёнигсбергом. Археолог подробно описывал слои, керамику, расположение костяка. Фабер делал выписки, но его пальцы двигались автоматически. Весь его разум был занят другим: как сделать эту работу бесплодной?

Методика. Её можно сделать чрезмерно сложной. Ввести десятки лишних параметров для измерения. Усложнить классификацию до абсурда. Требовать для каждого черепа не три фотографии, а двадцать, под разными углами. Настаивать на дублировании замеров разными операторами. Требовать оригиналы полевых дневников, сверять каждую цифру. Находить противоречия в существующих классификациях и требовать их разрешения, прежде чем двигаться дальше.

Это будет выглядеть как научная добросовестность. Как педантичность. А на деле — будет тормозить работу. Бесконечно тормозить.

Он написал на чистом листе заголовок: «Предложения по унификации антропометрической методики для отдела полевых исследований „Аненербе“». Под ним он начал составлять список. Пункт первый: «Разработка единого бланка описания, включающего не менее 50 измерительных и 30 описательных признаков». Пункт второй: «Обязательное фотографирование каждого объекта по 12 стандартным проекциям». Пункт третий: «Создание трёх независимых экспертных групп для перекрёстной проверки всех замеров».

Он писал быстро, чётким почерком. Каждый новый пункт добавлял слои бюрократии, требовал времени, людей, ресурсов. Работа по созданию «инструмента» должна была увязнуть в бесконечных согласованиях, уточнениях и проверках.

Он дописал последний пункт и поставил подпись: «Унтерштурмфюрер СС д-р И. Фабер». Потом отложил лист в сторону. Он не собирался создавать расовую теорию. Он собирался создать для неё такое болото из правил и требований, чтобы она в нём утонула, не успев родиться.

Это была его первая, тихая диверсия. Диверсия бюрократа. Единственное оружие, которое у него сейчас было.

Он открыл следующую папку и снова взялся за карандаш.

31 октября 1934 г., Аненербе.

Макс уже несколько дней занимался тем, что ему было глубоко противно. Он сидел за своим столом, расположенном в самом удобном месте. Он сидел, видел всех перед собой в комнате, а они видеть то, что пишет Макс не могли. Перед ним лежала стопка книг. Гобино. Чемберлен. Журналы «Архив расологии и социальной биологии». Отчеты экспедиций в Тибет и Исландию. Его задача, поставленная Зиверсом, была проста: создать связный научный труд. Труд, который доказывал бы историческое право арийской расы на господство и необходимость «жизненного пространства» на Востоке.

Фабер открыл книгу Гобино. Читал. Закрыл. Открыл отчёт антрополога из Мюнхена. Там были таблицы: ширина черепа, выступание затылочного бугра, форма нёба. Цифры должны были доказывать превосходство. Они доказывали только то, что люди разные. Он отложил отчёт.

— Рюдигер, — сказал Фабер, не глядя на него. — Этот отчёт по Восточной Пруссии. Вы уверены в стратиграфии?

Рюдигер встрепенулся.

— Абсолютно, герр унтерштурмфюрер. Данные из довоенных немецких исследований. Совершенно надёжные.

— Довоенных, — повторил Фабер. — То есть до 1914 года. Методики с тех пор изменились. Требуется перепроверка. Запросите оригинальные полевые дневники экспедиции. Все. Если их нет, выводы считать предварительными.

Рюдигер замер. Его лицо выразило недоумение, почти обиду.

— Но… это займёт месяцы! Исследования проводились ещё при кайзере, архивы могли быть утрачены…

— Тем более, — холодно сказал Фабер. — Наша работа должна быть безупречной. Нас будут читать. Нас будут критиковать враги рейха. Каждая цифра должна выдерживать проверку. Иначе весь труд обесценивается. Вы же этого не хотите, доктор Рюдигер?

В голосе Фабера не было угрозы. Только ровная, деловая интонация. Но Рюдигер понял. Это был приказ. Приказ тормозить. Он кивнул, побледнев.

— Я… я запрошу, герр унтерштурмфюрер.

— Ландсберг, — Фабер повернулся к старику. — Ваш анализ черепов из Шлезвига. Вы используете классификацию Фишера?

Ландсберг вздрогнул, оторвавшись от бумаг.

— Да… да, классификация Фишера. Стандартная…

— Она устарела, — отрезал Фабер. — Есть работа Рейхеля из Вены. Более точная. Нужно пересчитать всё по новой методике. Составить сравнительные таблицы. Без этого данные неконкретны.

Лицо Ландсберга стало серым. Пересчитать сотни измерений. Это была каторжная, тупая работа на многие недели. Работа без смысла и результата.

— Я… попробую найти работу Рейхеля, — прошептал он.

— Не попробуете, а найдете, — поправил Фабер. — И приступите. Это приоритет.

Он снова углубился в бумаги. Его тактика была простой. Он не отказывался от работы. Он увязал её в бесконечных, невыполнимых требованиях к точности. Каждый факт нужно было проверить десять раз. Каждую методику — согласовать с гипотетическим, самым строгим критиком. Каждую ссылку — подтвердить оригинальным источником, который, возможно, сгорел в архиве.

Это был саботаж бюрократией. Он заваливал свой же отдел горой бессмысленной, технической работы. Вместо того чтобы сочинять бред о превосходстве, они неделями искали в библиотеке книгу, которая никому не была нужна. Вместо фабрикации данных они перепроверяли чужие, сомнительные данные, находя в них противоречия, которые тут же требовали нового витка проверок.

Фрау Браун принесла почту. Фабер взял конверт со штампом СС. Вскрыл. Это было напоминание от Зиверса. «Ускорить подготовку материалов. К марту ожидается черновик первых глав».

Фабер положил письмо в сторону. Он посмотрел на своих сотрудников. Ландсберг, сгорбившись, что-то исступлённо чертил на листе бумаги. Рюдигер, сжав губы, писал запрос в архив. Фрау Браун стучала на машинке, заполняя журнал учёта рабочего времени.

Он осознал это ясно. Бороться с безумием, сохраняя видимость усердной работы, — это адская, изматывающая умственная работа. Требует железной дисциплины, холодного расчёта и постоянного напряжения. Нужно думать на два шага вперёд, предугадывая, какую чушь могут потребовать, и заранее подставлять под неё логическую мину. Нужно контролировать подчинённых, одних сдерживая, других подталкивая, чтобы вся их энергия уходила в песок бесконечных уточнений. Это была война на истощение. Война с системой, внутри системы. И его единственным оружием были не лопата и кисть, а канцелярские требования, ссылки на методику и мнимый перфекционизм.

Он взял следующий отчёт. Начал читать. Его лицо было бесстрастным. Только глаза, бегающие по строчкам, выдавали невероятную, ежесекундную работу мысли: где слабое место? Какое требование можно выдвинуть, чтобы затормозить это? Какую цитату из какого авторитета можно использовать, чтобы забраковать эти выводы?

Рабочий день шёл своим чередом. В комнате было тихо. Слышался только скрип пера Рюдигера, стук машинки фрау Браун и тяжёлое, прерывистое дыхание доктора Ландсберга, который перелистывал карточки таблиц. Фабер делал свою работу. Он создавал видимость научного поиска. Это было всё, что он сейчас мог сделать. И это отнимало все силы.

------------------

**Веддинг (Wedding) — один из центральных (внутригородских) районов Берлина, и в 1930-е годы он был классическим пролетарским, бедным кварталом, своего рода берлинским аналогом лондонского Ист-Энда или парижских окраин.