Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 29. Blut und Boden

Ноябрь-декабрь 1935 г., Госпиталь и далее Ванзее.

Больница была белой, тихой и пахла хлоркой. Фабер провёл в ней четыре недели. Первые дни прошли в тумане боли и эфира. Потом боль стала тупой и постоянной, как фоновая музыка. Врачи, учтивые и холодные, приходили дважды в день, меняли повязки, щупали пульс, говорили «заживает хорошо». Ничего лишнего.

Его навещали только по служебной необходимости. Приходил адъютант Зиверса, взял подписанные бумаги. Раз позвонил Мюллер, спросил, не припоминает ли он ещё каких-нибудь деталей о своём стрелке. Фабер сказал, что нет. Мюллер бросил короткое «ясно» и положил трубку. Никто больше не спрашивал.

Его выписали в последних числах ноября. Не домой на Вильмерсдорферштрассе, а обратно в особняк на Ванзее. Оберштурмфюрер Фоглер, встретивший его на ступенях, пояснил ровным голосом: «Приказано обеспечить вам полный покой и надлежащий уход до полного восстановления трудоспособности. Городская среда в вашем состоянии — излишний риск».

Иными словами — ссылка. Та же золотая клетка, но теперь с решёткой из медицинских предписаний.

Баронесса Магдалена фон Штайн встретила его в прихожей. Она была в тёмном шерстяном платье, её волосы убраны в строгый, но изящный узел. На лице — та же вежливая, ничего не выражающая маска.

— Добро пожаловать обратно, гауптштурмфюрер, — сказала она, слегка склонив голову. — Мы рады, что вы идёте на поправку. Для вас приготовлены комнаты на втором этаже, с видом на парк. Там тише.

Она говорила «мы», но в особняке, кроме неё, Фоглера и пары приходящих слуг, никого не было. Ни нового надзирателя, ни новой «няньки». Отсутствие Хельги в роли его тени поначалу резало слух. Её не было за завтраком, она не проверяла его портфель, не сопровождала в вынужденных коротких прогулках по заснеженному парку. Вместо неё появилась пожилая экономка, фрау Хофман, которая приносила еду на подносе и будила его для перевязок.

Сама баронесса теперь держалась иначе. Она не играла по вечерам на пианино. Не вела с ним тех странных, отстранённых бесед о прошлом. Она появлялась только для того, чтобы справиться о его самочувствии или передать пришедшую на его имя почту — официальные открытки от коллег по «Аненербе», бюллетени общества. Её любезность была безупречной, как новая ваза на камине: красивой, холодной и абсолютно пустой. Казалось, она выполняла обязанность, не более того. Её интерес к нему как к «генетическому материалу» испарился вместе с её служебными полномочиями. Теперь он был просто раненым офицером на её попечении — обузой, вписанной в график её дня.

Однажды, когда фрау Хофман меняла ему повязку, он не выдержал и спросил:

— А обершарфюрер фон Штайн… её перевели?

Экономка пожала плечами, не поднимая глаз от бинтов.

— Не в курсе, герр гауптштурмфюрер. Баронесса не обсуждает со мной служебные перемещения.

Фоглер, которого он встретил в библиотеке, ответил суше:

— Обершарфюрер фон Штайн отстранена от обязанностей по сопровождению. Расследование инцидента завершено, её действия признаны правильными, но… решили, что вам требуется иной режим. Пока вы здесь, вашу безопасность обеспечиваю я.

И всё. Ни замены, ни объяснений. Просто вакуум. Фабер ловил себя на мысли, что скучает по её молчаливому присутствию. По её умению быть невидимой и всё видеть. По той чудовищной, но честной сделке, которая хоть как-то структурировала этот абсурд. Теперь был только распорядок: завтрак, перевязка, прогулка под присмотром Фоглера, обед, чтение, ужин, сон. Дни текли медленно и одинаково, как вода по стеклу.

Единственным посетителем за всё время стал в середине декабря Вольфрам Зиверс. Он приехал на час, выпил с баронессой чаю в гостиной, а потом на десять минут поднялся к Фаберу.

— Вы выглядите лучше, — констатировал он, стоя у окна и глядя в парк. — Рейхсфюрер спрашивает о вашем здоровье. Он доволен, как вы держитесь.

Фабер сидел в кресле, укутанный пледом.

— Передайте рейхсфюреру мою благодарность за заботу.

— Передам. Готовьтесь. После Рождества вас ждёт возвращение к работе. Ваши исследования по картам миграций признаны крайне ценными. — Зиверс повернулся, и его взгляд стал цепким. — И ещё. Двадцать четвёртого декабря будет торжественная церемония в Рейхсканцелярии. Награждение отличившихся в этом году. Вы приглашены. Фюрер будет присутствовать лично.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Это большая честь, Фабер. Не подведите. Ваше присутствие там… важно для имиджа всего «Аненербе». Для имиджа новой науки рейха. Одежда будет доставлена. Фоглер сопроводит вас.

Зиверс уехал. Фабер остался сидеть в кресле, глядя на заснеженные ветви за окном. Большая честь. Он попытался ощутить гордость, волнение, страх. Не вышло. Была только та же усталость и тихий звон в ушах, оставшийся после выстрелов. Он думал о Хельге. Где она сейчас? В каком архиве перекладывает бумаги? Злится ли на него за свой провалившийся шанс? Или уже просто старается забыть?

За день до церемонии привезли новый мундир. Безупречного кроя, с нашитыми знаками отличия гауптштурмфюрера и лентой «Аненербе». Фоглер помог ему примерить. Ткань была жёсткой, швы давили на не до конца зажившие мышцы.

— Сидит отлично, — сказал Фоглер без эмоций. — Завтра в шестнадцать тридцать я буду ждать вас у автомобиля.

Вечером двадцать третьего декабря баронесса зашла в его комнату. Она несла небольшой свёрток в тёмной бумаге.

— На удачу, — сказала она, положив свёрток на прикроватный столик. В её голосе не было ни намёка на старую фамильярность. Только ровная, гостеприимная вежливость хозяйки дома. — Завтра важный день. Желаю вам хорошо себя чувствовать.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Фабер развернул бумагу. Внутри лежал простой чёрный галстук из тонкого шёлка. Без записки, без намёка. Просто галстук. Дорогой и абсолютно безликий, как всё в этом доме.

Он положил его обратно. Лёг в постель и долго смотрел в темноту, прислушиваясь к тишине особняка. Завтра он снова выйдет в свет. Не как ссыльный, не как больной, а как герой. И ему предстояло пожать руку человеку, чей портрет висел в каждом учреждении этой страны.

Ему всё ещё не хватало Хельги. Её молчаливого понимания правил этой игры. Теперь он был в ней совсем один.

24 декабря 1935 года. Берлин. Новая Рейхсканцелярия.

Зал для приёмов был полон. Под высокими потолками, украшенными орлами и гирляндами из дубовых листьев, стояли офицеры. Сотни человек. В основном чёрная форма СС, но были и серые мундиры вермахта, и коричневые рубашки СА. Все выстроены в безупречные шеренги. Воздух гудел от приглушённого говора и звяканья шпор.

Йоганн Фабер стоял в третьем ряду. Его новый мундир гауптштурмфюрера СС, сшитый на заказ, всё ещё пахнул сукном, сидел чужо и жестко. Под тканью, на левой стороне спины, ныло. Глупая, тупая боль, которая возвращалась при каждом неловком движении. Врачи говорили, что так и будет. Возможно, всегда.

Он смотрел прямо перед собой, в спину офицера в первом ряду. Дышал ровно и неглубоко, чтобы не побеспокоить шрам. Рядом, чуть сзади, как тень, стоял обершарфюрер Брекер, его новый сопровождающий. Фабер чувствовал на себе его взгляд, пристальный и неотрывный.

Тишина упала внезапно. Словно кто-то выключил звук. Все замерли. Потом в дальнем конце зала распахнулись высокие дубовые двери.

Вошел Адольф Гитлер.

Он шёл не спеша, один, оставляя свиту позади. Его простой френч защитного цвета резко выделялся на фоне чёрного и серого моря мундиров. Рядом с ним шагал Генрих Гиммлер, маленький, в очках, что-то беззвучно шепча.

Они двигались вдоль шеренг. Гитлер останавливался перед каждым вторым или третьим офицером. Гиммлер что-то говорил ему на ухо. Фюрер кивал, иногда задавал короткий вопрос. Его голос был негромким, резким, слова отрывистыми. Потом он вручал небольшую чёрную коробочку, иногда просто пожимал руку, хлопал по плечу. И двигался дальше.

Фабер следил за его приближением. Сердце стучало где-то в горле, ритмично и гулко. Он вспомнил, как стоял в похожем строю на плацу, будучи студентом. Как волновался перед экзаменом. Это было другое волнение. Теперь в его животе лежал тяжёлый, холодный камень.

Гитлер остановился в двух шагах от него. Фабер уставился в пространство над его правым плечом, как того требовал устав. Он видел его периферическим зрением: сосредоточенное лицо, знаменитые усы, пронзительный, блуждающий взгляд.

Гиммлер поспешно шагнул вперёд и склонился к уху фюрера. Фабер расслышал только обрывки: «…гауптштурмфюрер СС… доктор Фабер… „Аненербе“… приборы… покушение у Бранденбургских ворот…»

Взгляд Гитлера остановился на Фабере. Он смотрел на него несколько секунд, изучающе, без выражения.

— А, — наконец произнёс он. Голос был таким же, как в кинохронике, только тише. — Ваш герой, Гиммлер.

Он повернулся к рейхсфюреру СС, но глаза не отвёл от Фабера.

— Снова отличился.

Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу. Фабер почувствовал слабый запах одеколона и кожи.

— Сначала нашёл нам сокровища, — продолжил Гитлер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Потом дал нам инструмент для их поиска. А теперь… — он слегка наклонил голову, — теперь и свою кровь отдал. Еврейская пуля только подтвердила важность вашей работы, герр Фабер. Она придала ей вес.

Он протянул правую руку. Не за наградой, а для рукопожатия.

Фабер действовал на автомате. Чёткий удар каблуками, рука к козырьку фуражки.

— Хайль Гитлер!

Он опустил руку и взял протянутую ладонь.

Рукопожатие было крепким, сухим. Пальцы Гитлера сжали его кисть с неожиданной силой. Это рукопожатие длилось не больше двух секунд. Но за эти две секунды в голове Фабера пронеслась целая жизнь. Он видел экраны своих лекций в будущем. Видел хронику, где эта же рука отдавала приказы. Видел лица людей из того поезда в 1934 году, которые говорили: «Он знает нашу боль». И теперь эта рука сжимала его, живого, стоящего здесь, в самом центре кошмара.

Гитлер отпустил его руку.

— Берегите его, Гиммлер, — сказал он, наконец отводя взгляд и обращаясь к рейхсфюреру. — Такие умы — редкость. Они соединяют прошлое с будущим. Кровь с почвой.

Он кивнул Фаберу, уже полуобернувшись к следующему офицеру.

Шедший за Гитлером адъютант дал Фаберу небольшую чёрную коробочку. В ней на красном бархате лежал Железный крест. Рядом, уже приколотая к небольшой планке, — чёрная лента знака за ранение.

— За вашу преданность и пролитую кровь, герр Фабер, — сказал он, вручая коробку. — Продолжайте. Ваша работа — тоже оружие.

И он пошёл дальше.

Фабер остался стоять по стойке «смирно». Ладонь, которую только что жал Гитлер, горела.

Торжественная часть продолжалась. Говорили речи, вручали награды. Фабер уже ничего не слышал. Слова Гитлера звучали у него внутри, как эхо в пустой пещере.

Он смотрел на спины людей перед собой. Командиры зондеркоманд, те, кто с «Эрнтегератом» обыскивал стариков и женщин. Им аплодировали.

Герман Геринг стоял в свите фюрера. Его массивная фигура в белом парадном мундире выделялась среди чёрных мундиров СС. Он улыбался, кивал, пожимал руки. Но его маленькие, живые глаза под тяжёлыми веками быстро и оценивающе скользили по строю.

Он заметил Фабера ещё до того, как Гиммлер начал что-то шептать фюреру. Узнал сразу — худощавая фигура, бледное лицо, слишком новый мундир на нём сидел, как на манекене. Геринг помнил этого выскочку-археолога. Помнил вечер в Каринхалле, когда тот одним махом обезценил половину его художественной коллекции. А потом, чтобы загладить вину, подарил идею про дипольные отражатели. Полезная идея. Но Герингу не нравилось чувствовать себя обязанным. Особенно — какому-то учёному крысе из «чёрного ордена» Гиммлера.

Он наблюдал, как Гитлер остановился перед Фабером. Слушал, как Гиммлер, подобострастно склонившись, перечислял заслуги: сокровища, приборы, покушение. Видел, как фюрер оживился, узнав «героя». Видел это рукопожатие.

У Геринга на мгновение пропала улыбка с лица. Губы сжались в тонкую, недовольную линию.

Он чувствовал, как его обходят. Всё шло не так. Войска, его люфтваффе, — это сила, это сталь и огонь. А тут — какая-то возня с древними черепками. И из этой возни Гиммлер и этот щуплый доктор делают целое состояние. «Операция Возвращение». Геринг знал цифры. Знал о потоке ценностей, который оседал в закромах СС и утекал в швейцарские банки. Он вклинился в эту схему, потребовав свою долю за транспортировку на «Юнкерсах». Но это было жалкой крохой с барского стола. А главный пирог пожирал Гиммлер.

И теперь этого Фабера, этого ключика к сокровищнице, лично жал за руку фюрер. Публично. При всех. Это был очередной триумф Гиммлера. И Геббельса тоже, чёрта с два. Министр пропаганды уже потирал руки, предвкушая завтрашние заголовки. А он, Геринг, стоял тут как почётный статист.

Его взгляд скользнул с Фабера на Гиммлера. Тот стоял, выпрямившись после доклада, и на его лице застыло выражение тихого, безмерного торжества. Это выражение Геринг ненавидел больше всего на свете.

Фюрер двинулся дальше. Геринг последовал за ним, снова водрузив на лицо широкую, добродушную улыбку. Он хлопнул по плечу следующего офицера, что-то громко и одобрительно сказал. Но мысли его были далеко.

«Хорошо, — думал он, шагая по мрамору. — Очень хорошо, Генрих. Расти своего гения. Греби сокровища лопатой. Но помни — войну выигрывают не лопатами. Её выигрывают бомбами. И самолётами. А они — мои».

Он решил, что нужно будет ещё раз внимательно изучить отчёты о «культурных находках». Возможно, транспортные расходы Люфтваффе стоит… пересмотреть в сторону увеличения. Настоящее партнёрство должно быть взаимовыгодным.

А этого Фабера… Геринг бросил на него последний взгляд через плечо. Тот всё ещё стоял по стойке «смирно», будто загипнотизированный. «Посмотрим, как долго ты протянешь, дружок, — подумал Геринг с холодной усмешкой. — Когда между молотом Гиммлера и наковальней войны окажешься ты сам. Мне тогда понадобятся не твои карты, а твои мозги. И ты их отдашь. Как отдал идею про фольгу».

Он развернулся и пошёл за своим фюрером, уже строя в голове планы, как выжать пользу из этой нелепой ситуации. Обида и зависть горели в нём тугими, тяжёлыми углями. Но Геринг умел ждать.

Когда строй наконец распустили, к Фаберу подошёл Йозеф Геббельс. Министр пропаганды сиял, как ребёнок, получивший лучший подарок.

— Великолепно, герр Фабер! — воскликнул он, хватая его руку обеими руками и тряся её. — Этот момент! Фюрер, узнавший вас лично! Это сильнее любой статьи. Живой символ стойкости. Народ это оценит. Мы обязательно используем это. Обязательно!

Фабер что-то пробормотал в ответ. Геббельс уже отошёл, что-то оживлённо обсуждая с адъютантом.

По пути к выходу, в мраморном вестибюле, Фабер наткнулся на Альбрехта Рюдигера. Тот стоял в стороне, в группе гражданских сотрудников «Аненербе». Их взгляды встретились на секунду. Рюдигер быстро, почти незаметно кивнул. На его лице не было ни злорадства, ни страха. Только пустота и полная, ледяная отстранённость. Человек, который сделал свою ставку, не выиграл её, и теперь просто наблюдал.

На улице падал мокрый снег. Чёрный «Мерседес» с Брекером за рулём уже ждал его у подъезда. Фабер сел на заднее сиденье. Он смотрел в окно на мелькающие огни праздничного Берлина. Где-то в этих домах люди наряжали ёлки, собирались за столом. Говорили о подарках, о мире, о новом годе.

Он разжал кулак и ещё раз посмотрел на свою ладонь. Ничего. Ни шрама, ни отметины. Только обычная кожа. Но он знал, что это не так. Что-то в нём изменилось навсегда. Его рукопожатие с Гитлером не было концом. Оно было началом чего-то нового. Теперь он был не просто чиновником или учёным на службе. Он был их героем. Человеком, которого лично отметил фюрер. И с этой меткой жить было в тысячу раз опаснее, чем просто быть рядовым винтиком. Теперь от него ждали величия. И он должен был его изображать.

Машина тронулась, увозя его в рождественскую ночь. Фабер закрыл глаза. Боль в спине утихла, сменившись новой, глубокой усталостью.

--------------------------------

Blut und Boden — «Кровь и почва» — это расовая и националистическая идеологема, утверждающая неразрывную связь между народом (кровью, происхождением) и его «родной землёй» (почвой), рассматриваемая как основа национальной идентичности и самобытности. Активно использовалась нацистами для оправдания расовой политики, но также имеет корни в более ранней неоромантической мысли. Нацистская идеология использовала этот лозунг для продвижения идеи «расово чистой» нации, живущей на своей земле, и оправдывала экспансию и «жизненное пространство» (Lebensraum). Лозунг до сих пор используется ультраправыми движениями, например, неонацистами и сторонниками превосходства «белой расы».