Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 33. Соавторы апокалипсиса

3 января 1936, кабинет Зиверса в «Аненербе»

Приказ пришел не по почте и не через курьера. Фабер был вызван к Зиверсу лично.

Войдя в кабинет, он увидел на столе не бумаги, а два предмета. Никакой речи, никаких поздравлений. Зиверс, не глядя на него, указал пальцем.

— Погоны. И кортик.

На полированной столешнице лежали новые погоны чёрного бархата с двумя серебряными квадратами — «шпалами» майора СС. Рядом — узкий кожаный футляр с холодным блеском металлической фурнитуры.

— Форму закажете сами в ателье на Унтер-ден-Линден, счет оплатит ведомство. А это — носите с сегодняшнего дня.

Фабер взял погоны. Бархат был непривычно густым и глубоким под пальцами. Он снял старые погоны с одним квадратом, пристегнул новые. Движения были механическими. Разница в весе была почти незаметна, но визуально — эти два квадрата против одного — выглядели как шрам, как тавро.

Он открыл футляр. Кортик офицера СС. Рукоять из тёмного дерева, обвитая проволокой. На эфесе — орёл, сжимающий свастику. Клинок, отполированный до слепящей белизны, отразил его собственное лицо — искажённое, будто увиденное в кривом зеркале.

— Больше свободы, больше ответственности, — голос Зиверса был ровным, как констатация факта. — Теперь вы не просто исполнитель. Вы — автор плана, принятого на самом верху. Каждый ваш шаг будет подотчётен. И каждый провал — лично ваш. Не забудьте внести изменения в личное дело у секретарши.

Фабер взял футляр. Он был тяжёлым. Не физически. Тяжесть была в другом — в том, что эти два квадрата на плечах теперь были не наградой, а залогом. Залогом его участия в безумии, которое он же и запустил.

Он вышел из кабинета. В коридоре молодой унтершарфюрер, несший папки, увидел новые погоны, на секунду замер и щёлкнул каблуками, отдавая честь с новой, почтительной резкостью.

«Штурмбаннфюрер».

Теперь это было не звание. Это была маска, которая приросла к коже. И снять её было нельзя — только вместе с головой.

4–5 января 1936. Берлинская государственная библиотека. Читальный зал.

Следующие два дня Фабер провел не в кабинете «Аненербе», а за стопками газет и отчётов в главной библиотеке. Он работал методично, как и всегда, но теперь его интересовала не древняя история, а современная политическая карта. Иран.

Первое, что бросилось в глаза, — сама смена названия. Страна стала Ираном всего год назад, в марте 1935-го, по решению своего правителя, Реза-шаха Пехлеви. Газеты того времени пестрели заголовками: «Персия становится Ираном», «Возвращение к арийским корням». Для Фабера это было важно. Шах делал идеологический ход, подчёркивая арийское происхождение своего народа. Этот ход идеально ложился в русло немецкой пропаганды.

Он углубился в экономические сводки и отчёты торговых миссий. Картина вырисовывалась ясная и очень выгодная для Рейха. С 1928 по 1933 год немецкие компании, в первую очередь концерны «Сименс» и «Вольф», принимали ключевое участие в грандиозном проекте — строительстве Трансиранской железной дороги. Стальные пути протянулись через всю страну, от Каспийского моря на севере до Персидского залива на юге. Это был не просто инфраструктурный объект. Это был рычаг влияния.

Вслед за инженерами и техниками в Иран потянулись немецкие банки, торговые представительства, военные советники. Берлин вкладывал деньги, технологии, знания. Влияние Британии, традиционно сильное в регионе, начало давать трещину. Немцы вклинились в самый центр Ближнего Востока, создав себе важнейший плацдарм. Для Фабера это означало одно: в Тегеране у него будет не просто дипломатическое прикрытие. Там будет работающая немецкая сеть — инженеры, коммерсанты, офицеры связи, на которую можно опереться.

Затем он обратился к научным журналам и внутренним бюллетеням расового отдела СС. Его собственная прежняя работа — та самая, что вызывала у него тошноту, — дала неожиданные плоды. Учёные из «Аненербе», развивая его тезисы, выпустили серию статей о «расовом родстве германских и иранских народов». Теория гласила, что и те, и другие — потомки древних арийцев, разделившиеся в ходе миграций. Делалась, конечно, оговорка: северные германцы сохранили расовую чистоту и жизненную силу лучше, чем их южные сородичи, испытавшие смешение. Но сам факт «родства» был провозглашён научным фактом.

И этот «факт» имел прямые политические последствия. Фабер нашёл в дипломатических обзорах подтверждение: Реза-шах, опираясь на идею арийского родства, открыто отдавал предпочтение Германии. Немецкие товары имели льготы, немецким специалистам доверяли ключевые проекты, доступ британским компаниям, напротив, ограничивали. Шах видел в Германии противовес традиционному давлению со стороны Лондона и Москвы.

Фабер закрыл последнюю папку. В голове сложилась чёткая картина. Страна, куда его направляли, была не чужой и враждебной территорией. Она была, в определённом смысле, подготовленным плацдармом. Немецкое присутствие было сильным, местные власти — благосклонными, а идеологическая почва — удобренной теориями об общем арийском прошлом. Его миссия — мифический поиск следов древней миграции — идеально вписывалась в этот контекст и объясняла его интерес к самым глухим уголкам страны.

Ситуация облегчала работу. Но она же и настораживала. Система, в которую он встроился, работала чётко и далеко на опережение. Она уже протянула щупальца в нужный регион и создала там благоприятную для себя среду. Его отправляли не в дикую неизвестность, а на передовой край невидимой экспансии Рейха. И ему предстояло использовать все эти механизмы для того, чтобы вести Рейх в тупик.

5 января 1936, приёмная рейхсфюрера СС

Войдя по вызову, Фабер обнаружил в кабинете Гиммлера не только самого рейхсфюрера, но и двух других человек. Они стояли по стойке «смирно» у стены, в безупречной чёрной форме.

Гиммлер, не отрываясь от бумаг на столе, сделал жест рукой в их сторону.

— Для работы в полевых условиях и соблюдения протокола вам положен штат. Это — ваш личный адъютант.

Молодой человек, оберштурмфюрер СС (обер-лейтенант), щёлкнул каблуками. Его лицо было правильным, почти красивым, с холодными голубыми глазами и бесстрастным выражением. На петлицах — три серебряных квадрата лейтенанта. Он выглядел как идеальный продукт системы: выправка, взгляд, сдержанность.

— Оберштурмфюрер Курт Вольф. Будет отвечать за ваше расписание, связь, документацию и безопасность в черте города и на представительских мероприятиях.

Вольф отчеканил:

— К вашим услугам, господин штурмбаннфюрер.

— А это, — Гиммлер указал на второго человека, — ваш водитель и телохранитель для оперативной работы.

Этот был старше и шире в плечах. На его петлицах красовались знаки обершарфюрера — старшего унтер-офицера. Лицо было обветренным, с жёсткой линией рта и шрамом над бровью. В его стойке чувствовалась не парадная выучка, а привычка к долгому ожиданию и готовность к движению.

— Обершарфюрер СС Эрих Браун. Служба в полку личной охраны рейхсфюрера, затем водитель в транспортной роте СС. Знает своё дело. Будет за рулём и обеспечит вашу мобильность и безопасность в поездках.

Браун кивнул, чётко и коротко, но не сказал ни слова.

— Они уже проинструктированы о характере вашей командировки в Иран, — продолжил Гиммлер, наконец подняв глаза на Фабера. — Официально — члены научной группы. Вольф будет вашим связным с миссией и Берлином. Браун — решите все вопросы с транспортом и логистикой на месте. Они подчиняются вам. Их задание — обеспечить эффективность вашей работы.

Фабер понимал истинный смысл. Это были не помощники. Это были надзиратели, звенья в цепи отчётности и контроля. Вольф — уши и глаза аппарата, фиксирующий каждый шаг. Браун — гарант того, что Фабер не свернёт с предписанного маршрута в прямом и переносном смысле. Их присутствие делало его положение одновременно более защищённым и абсолютно прозрачным.

— Всё ясно?

— Так точно, рейхсфюрер.

— Тогда приступайте.

Вольф и Браун, дождавшись, пока Фабер выйдет из кабинета, последовали за ним с интервалом в два шага. Так они и шли по коридору: штурмбаннфюрер впереди, за ним — его тень из двух человек в чёрных мундирах. Механизм был запущен. К маске пророка и званию майора добавился штат. Камера становилась всё теснее.

6 января 1936, личный кабинет Гиммлера в штабе СС на Принц-Альбрехт-штрассе

Гиммлер не предложил сесть. Он стоял у своего монументального письменного стола, на котором лежал один-единственный документ в папке из серого картона.

— Операция «Валгалла» переходит в активную фазу подготовки, — начал он без преамбулы. — Вы будете действовать за пределами рейха, в условиях, где формальные правила могут стать помехой государственной необходимости. Для устранения бюрократических препон вам предоставляется это.

Он открыл папку и слегка подтолкнул её к Фаберу.

На листе писчей бумаги высшего качества с водяным знаком и эмблемой СС в углу был отпечатан короткий, ёмкий текст. Подпись — размашистая, чёрная — занимала треть страницы: «Г. Гиммлер. Рейхсфюрер СС». Печать — круглая, с имперским орлом и свастикой — стояла так, что оттиск частично захватывал подпись и дату, делая документ неотделимым от оригинала.

Гиммлер смотрел поверх очков, его взгляд был холодным и плоским, как лезвие.

— Вы понимаете, что это значит, штурмбаннфюрер?

Фабер кивнул, не отрывая глаз от текста. Он понимал слишком хорошо.

— Это значит, что вы можете требовать самолёт, закрывать улицы, отстранять от должностей чиновников и допрашивать генералов, если сочтёте это необходимым для «Валгаллы». Это ключ от всех дверей.

Гиммлер сделал небольшую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.

— И это также означает, что отныне любое ваше действие, любой контакт, любое промедление будет рассматриваться исключительно через призму успеха или провала операции. Никаких оправданий принято не будет. Этот документ — не индульгенция. Это ваш единственный мандат на существование до тех пор, пока миссия не будет выполнена. В случае её срыва… — Гиммлер не договорил, лишь слегка приподнял бровь. Продолжение висело в воздухе, понятное без слов.

— Он существует в единственном экземпляре. Ни копий, ни дубликатов. Вы будете хранить его на себе. Не в сейфе, не в портфеле. На себе. Рекомендую сделать для него подкладку в портфеле или во внутренний карман кителя. Если он попадёт не в те руки, ваша миссия и ваша жизнь закончатся раньше, чем мы успеем что-либо предпринять. Вы уничтожите его, только если будете схвачены противником. Или если я лично отзову его, вручив вам новый приказ. Всё ясно?

— Так точно, рейхсфюрер.

— Тогда действуйте. Первый отчёт о контактах в Тегеране ожидаю через две недели.

Фабер взял документ. Бумага была плотной, солидной. Подпись и печать придавали ей почти физический вес. Он был волен приказывать от имени одной из самых страшных сил в государстве. И он был приговорён к успеху этой силой. Это была не свобода. Это была иная форма каторги — каторги высочайшей ответственности, где надзирателем выступала не колючая проволока, а собственный гениальный, самоубийственный план.

Он вышел, ощущая во внутреннем кармане мундира жгучее присутствие документа. Это был не пропуск. Это был детонатор, вшитый в его плоть. И часы тикали.

7 января, кабинет Зиверса

«Ваш вылет запланирован на 15 января, — сказал Зиверс, не глядя на Фабер. — Рейс «Люфтганзы» Берлин — Стамбул — Тегеран. Это ближайшая возможная дата. Нужно время, чтобы согласовать ваш статус «научного советника» с МИДом, оформить дипломатические паспорта вам и вашему сопровождению, а также загрузить в Стамбуле оборудование для геодезической съёмки — ваше официальное прикрытие. Браун уже занимается грузом. Вольф получит все бумаги к 14-му. Вас это устраивает?»

Даже для обладателя «особых полномочий» машина государства движется с заданной, неизменной скоростью, — подумал Фабер.