Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 45. После конца

16 февраля, вечер. Берлин, ангары люфтваффе на окраине Темпельхофа.

Кортежи с новым фюрером и генералитетом умчались в город, оставив после себя запах выхлопных газов и тишину. Практическая работа легла на Фабера.

Он организовал всё: оцепление, опечатывание, разгрузку. Лично проверил каждый контейнер и каждый ящик, прежде чем его грузили на армейские грузовики с наглухо застёгнутыми брезентовыми тентами. Он сопровождал колонну до запасных ангаров, что были невдалеке — максимально охраняемых, выбранных лично Герингом. Принял ключи от коменданта. Наблюдал, как захлопываются массивные стальные ворота, как выставляются посты: внешний, затем внутренний. Он проверил всё трижды. Только когда двадцать пять тонн исторического безумия были надёжно заперты под немецкой сталью и бетоном, он позволил себе сделать глубокий вдох. Его плечи опустились на миллиметр. Потом он вернулся туда, где шел досмотри десанта, экипажа и дирижабля.

СД, как и предупреждал Фабер, с самого начала, после того, как генералитет уехал, изолировала десант и экипаж в соседнем ангаре. Там выстроили конвейер: металлоискатели, затем рентгеновский аппарат, затем тщательный личный обыск. Любая подозрительная тень на снимке, любой звук детектора — и предмет извлекался и клался на освещённый стол для изучения. То была не формальность, а тотальная проверка.

Десантники шли через эту линию напряжённые, с каменными лицами. Но аппараты молчали, снимки были чисты. Они выходили с другой стороны, потирая руки, уже не скрывая облегчения. Процесс был долгий и тщательный. Каждого раздевали догола, вещи ощупывали отдельно.

Освободившись, Фабер стоял в стороне, прислонившись к стойке, молча наблюдая за этим процессом. Его присутствие было частью ритуала — гарантом того, что сделка соблюдается.

Последним шёл обершарфюрер Гюнтер. Он прошёл процедуру с пустым, отрешённым взглядом солдата, выполняющего приказ. После досмотра он обернулся, нашёл глаза Фабер и коротко, по-уставному, вскинул руку. Фабер ответил едва заметным кивком.

Десант погрузили в закрытые грузовики для отправки в казармы. В суматохе, когда двигатели уже рычали, Фабер нашел Гюнтера у открытого борта последнего грузовика.

— Обершарфюрер, — сказал он просто и вложил Гюнтеру в руку небольшой, твёрдый свёрток, обёрнутый в обычную вощеную бумагу. В нём был тот самый кожаный мешочек.

Гюнтер не стал смотреть. Его пальцы сомкнулись вокруг свёртка с рефлекторной быстротой вора. Он кивнул один раз, коротко, и его глаза на миг встретились с Фабером. В них не было ни благодарности, ни угрозы. Было понимание. Сделка закрыта. Фабер отвернулся. Что Гюнтер сделает с камнями — честно разделит между своими людьми или попытается присвоить — его больше не касалось. Он выполнил свою часть. Надеяться, что Гюнтер поступит правильно, было глупо. Но раздавшийся рёв радости десантников в кузове уезжающих грузовиков подсказали, что Гюнтер всё же сдержал свое слово, данное десанту.

Этот рёв был красноречивее любых слов. В нём не было солдатской дисциплины — был чистый, животный восторг от внезапно свалившегося богатства. Каждый из этих парней, чьи семьи ещё помнили голод и унижения инфляции, теперь зажимал в потной ладони не просто алмазы. Каждый держал возможность выкупить отцовскую ферму, поставить на ноги детей, забыть о долгах. Два драгоценных камня c ноготь. Это примерно шесть карат на человека. Рыночная стоимость 1935 года — от двенадцати тысяч рейхсмарок. Два холодных камушка по три карата — и целая человеческая жизнь менялась раз и навсегда.

Фабер медленно закурил, глядя на тающий в вечерней дымке грузовик. Он не знал, как потратит Рейх сокровища, но он сохранил конкретно этим парням жизнь, уберег от трибунала и растрела и дал им возможность нормальной жизни. Не выживания, а жизни.

— Вольф, — сказал он, обратившись к адъютанту, его голос был хриплым от усталости и пыли. — Выясните, где фюрер Геринг. Мне нужен доклад.

Через двадцать минут Вольф вернулся.

— Рейхсканцелярия. Он проводит экстренные совещания.

Фабер кивнул. Он прошёл к гаражу при ангарах, нашёл дежурного офицера.

— Машину. Для доклада фюреру.

Ему без вопросов выделили «Опель-Капитан» из парка люфтваффе. Фабер вежливо отказался от водителя.

— Сам доеду. Приказы личные.

Он сел за руль, завёл мотор и выехал в наступающие берлинские сумерки. Город жил своей жизнью, не зная, что у него уже новый хозяин и что в стальных животах складов Люфтваффе лежит золото целой цивилизации.

Рейхсканцелярия. Кабинет фюрера.

Кабинет был тем же. Тот же монументальный стол, те же ковры. Но дух места уже изменился. За столом сидел не одержимый визионер, а усталый, тяжёлый человек с решительными глазами. Герман Геринг разбирал папки, оставшиеся от предшественника.

Дежурный адъютант доложил о Фабере. Геринг жестом велел пустить.

— Хайль, мой фюрер, — отчеканил Фабер, щёлкнув каблуками.

— Докладывайте, — бросил Геринг, не поднимая головы.

Фабер коротко, по-военному, изложил: сокровища в ангарах, охрана выставлена, координаты, ключи у коменданта, солдаты в казармах.

— Это не дело, мой фюрер, чтобы такие ценности лежали без учёта, — добавил он в конце. — Нужен ответственный из имперского казначейства. Чтобы принять, взвесить, описать.

Геринг наконец поднял на него взгляд. В его усталых глазах мелькнуло одобрение. Этот человек думал не о триумфе, а о следующем шаге. О порядке.

— Верно, — кивнул Геринг. Он нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант. — Немедленно найти и поднять на ноги первого заместителя министра финансов и начальника имперской сокровищницы. Чтобы были здесь через час. Им работа.

Адъютант исчез. Машина учёта, перемалывающая сказку в государственные активы, была запущена.

Геринг откинулся в кресле, смотря на Фабера.

— Ты молодец, Фабер. Всё сделал правильно. От начала до конца. — В его голосе звучала неподдельная оценка. — Иди. Пока отдыхай. Твоя часть работы закончена. О наградах и новом назначении объявят позже.

— Хайль, мой фюрер, — автоматически ответил Фабер развернулся и вышел.

Поздний вечер. «Опель» у рейхсканцелярии.

Он сел в машину, но не завёл мотор. Сидел в тишине, глядя на освещённые окна канцелярии. Его часть работы и вправду была закончена. Миф создан, раздут, реализован. Фюрер старого типа умер. Новый — утвердился. Сокровища — учтены. Его знание будущего здесь больше не было нужно. Оно было опасно.

Он достал из внутреннего кармана мундира тот самый документ — «Особое полномочие» за подписью Гиммлера. Оно не было отозвано, но после обнародования факта смерти Гиммлера оно потеряет свою силу.

Он завёл мотор и тронулся. Не к своей квартире, не к штабу «Аненербе». Он поехал на юг.

Он ехал не спеша всю ночь. У него был полный бак, а в планшете на пассажирском сиденье лежали его документы, партбилет, Железный крест и тяжёлая, беззвучная коллекция камней. Сейчас был самый лучший момент, чтобы уйти. Хаос смены власти. Все заняты дележом постов, борьбой, похоронами. За беглым майором СС, пусть и героем «Валгаллы», не будут гнаться в первые сорок восемь часов. А дальше будет поздно.

Утро 17 февраля. Швейцарская граница.

На КПП он вышел из машины, безупречный в своей форме майора СС. Он молча предъявил пограничнику вермахта своё удостоверение и сложенный лист с печатью и подписью рейхсфюрера СС Гиммлера. Пограничник, увидев документ такого уровня, побледнел. Вопросов не было. Шлагбаум подняли. «Опель» плавно пересёк невидимую черту.

Когда шлагбаум взметнулся вверх, Фабер на секунду задержал взгляд в зеркало заднего вида. Там, в серой дымке немецкого утра, оставался не просто патруль. Оставался мир, который он создал. Мир «Валгаллы», мистификаций, синей краски на телах и мёртвого фюрера с кортиком в руках. Он столько сил потратил, чтобы в него встроиться, и ещё больше — чтобы вырваться. Ирония была в том, что пропуском на свободу стал документ от человека, которого он косвенно помог убить. История закрывала круг с циничной элегантностью. Он нажал на газ. Берлин, золото, Геринг, Геббельс — всё это теперь было позади. Впереди была только узкая асфальтовая лента, уходящая в горы, и абсолютная, пугающая неизвестность.

В первом же швейцарском городке он заехал в скромный магазин готовой одежды. Через десять минут он вышел в недорогом, но приличном твидовом костюме, пальто и шляпе. Свой мундир, планшет с документами СС и оружием он сложил в машине.

Он поехал дальше, вглубь Швейцарии, в горы. Дорога петляла серпантином, взбираясь выше. Снег хрустел под колёсами. Наконец он нашёл то, что искал: крутой поворот, ограждённый лишь низким парапетом, за которым зияла глубокая, заснеженная пропасть.

Он остановился. Вышел. Огляделся. Ни души. Тишина гор была абсолютной.

Он открыл все дверцы «Опеля», поставил машину на нейтраль и, разогнав её, отпрыгнул в сторону. Чёрный автомобиль плавно скатился к краю, на мгновение замер, а затем рухнул вниз. Глухой, далёкий удар, потом тишина. Через несколько минут со дна ущелья поднялся тонкий столб дыма.

Йоганн Фабер поправил шляпу, взвалил на плечо небольшой чемодан с гражданскими вещами и той самой коллекцией камней и спокойно зашагал по дороге вниз, к долине.

Первые дни свободы были странными. Он снял комнату в пансионе на окраине. Утром просыпался от непривычной тишины — не от гула моторов или строевых команд, а от скрипа снега под ногами прохожих и далёкого перезвона колокольчиков на санях. Он учился быть обычным. Завтракал яичницей с ветчиной, пил настоящий кофе со сливками, читал местную газету, делал заметки в блокноте — бесполезная, мирная тема. Камни лежали на дне чемодана, завёрнутые в старую шерстяную рубашку. Он ещё не решил, что с ними делать. Продавать по одному, через подставных лиц, в разных странах. Это займёт годы. Но у него были эти годы. Он впервые за много месяцев спокойно спал по восемь часов не просыпаясь, и сны приходили пустые, безликие — о снегопаде, о бесконечных лестницах, ведущих в никуда. Это была не жизнь, а санаторное существование, и он ценил каждую его скучную минуту.

Всё. Майор Йоганн Фабер, историк, пророк «Валгаллы», теневой архитектор новой власти, завершил свой труд. Он стёр себя. Теперь можно было пожить. Просто пожить. Как ни в чём не повинный, тихий гражданин Йоганн Фабер, с небольшим, но очень надёжным капиталом, которого хватит лет на двести не бедной жизни. А ведь ещё в Германии так и остался невыкопанным клад в Трире…

Несколько дней спустя. Швейцария. Маленькое кафе на окраине Цюриха.

Солнце падало на столик у окна. Йоганн Фабер с газетой в руках медленно потягивал кофе. Мир за стеклом был тихим, упорядоченным и не имеющим к нему никакого отношения. Он читал немецкие газеты, купленные в киоске через дорогу. И с удивлением, граничащим с холодным ужасом, узнавал знакомые паттерны. Не громкие заголовки о новом фюрере или похоронах. Вторые, третьи полосы. Научные приложения. Цикл статей, начатый Геббельсом, не умер. Он эволюционировал.

Тема «арийского наследия» плавно перетекала в рассуждения о «естественных социальных иерархиях в природе и истории». Мелькали термины: «органическое единство», «функциональные касты здорового народного тела». Сухая, псевдонаучная речь, подводящая к простой мысли: кастовое общество — это пирамида. Здоровая, вечная пирамида.

Фабер отложил газету. Он понял. Геринг не забыл. Тот разговор в кают-компании дирижабля на пути в Индию, его же собственные, брошенные для отвлечения внимания рассуждения о пирамидах и цилиндрах… Они упали на благодатную почву. Герингу, прагматику и инженеру, импонировала идея устойчивой, железобетонной структуры. А Геббельс увидел в ней новый, блестящий каркас для мифа. Они готовили почву. «Окно Овертона» медленно, неумолимо сдвигалось. Теперь целью было не Шамбала, а легитимация нового, «естественного» порядка внутри самой Германии. Основанного на той самой расовой теории, которую Фабер когда-то, с тошнотой, помогал оформить в цифры и проценты.

Надо же, — с горькой усмешкой подумал он, — как повернула история. Из грабителей махараджей — в архитекторов кастового государства. Я дал им инструмент, а они нашли ему новое применение. Вечный двигатель лжи.

Он потянулся за чашкой. И в этот момент услышал за спиной тихий, спокойный и узнаваемый голос. Голос, лишённый всякой театральности.

— Хайль, штандартенфюрер.

Фабер замер. Услышав голос, Фабер не обернулся сразу. Он закончил движение — поставил чашку на блюдце, аккуратно положил ложку рядом. Его мозг, привыкший за последние месяцы к оценке угроз, за секунду проанализировал варианты.

Бежать? В кафе есть задний выход? Оружие? Но мы же в Цюрихе, здесь нет их власти. Значит это не арест.

Он медленно, очень медленно повернулся.

За соседним столиком, в тени кадки с высоким фикусом, сидели двое. Генрих Мюллер, начальник гестапо, в скромном гражданском пальто, с газетой «Neue Zürcher Zeitung» перед собой. И рядом — Хельга фон Штайн. На ней было простое шерстяное платье серого, невыразительного цвета, поверх которого небрежно наброшено лёгкое весеннее пальто. Она сидела, положив руки на столешницу, сжавшись, как будто ей было холодно, хотя в кафе было душно. Её взгляд, опущенный в пустую кофейную чашку, был остекленевшим от усталости или внутреннего напряжения. Под глазами лежали синеватые тени, а некогда безупречно уложенные волосы были собраны в строгий, почти небрежный узел, из которого выбилось несколько светлых прядей. Она не смотрела на Фабера. Она смотрела в свою пустую кофейную чашку, её лицо было бледным и замкнутым, и немного напряжённым, как тогда, когда она пришла к нему обнажённой в первый раз.

Мюллер отложил газету. Его взгляд был плоским, профессионально-оценивающим, без злобы и без дружелюбия.

— Не умеете вы скрываться, штандартенфюрер, — сказал он тем же ровным тоном. — Три мелкие ошибки за два дня. Скромный костюм и слишком дорогая ручка в магазине, вопрос о газете на идеальном берлинском диалекте и… жалость. Вы оставили слишком много денег официантке в том кафе у вокзала, это запоминается. Сентиментальность — не лучшая метка на всю жизнь для того кто хочет спрятаться, штандартенфюрер.

И нет, я не ошибся в звании. Фюрер Геринг вас повысил. Приказом, датированным днём гибели фюрера. За исключительные заслуги в операции «Валгалла». Теперь вы — штандартенфюрер СС. Полковник.

Он сделал паузу, давая этим словам, этому абсурдному повышению в мнимом чине, достичь сознания Фабера и продолжил, по баварски смягчая слова:

— Он понял ваш испуг. И ваше бегство. Со свойственной ему… прямотой, он назвал это «тактом интеллигента, не желающего мешаться под ногами в час большой политики». Но он считает, что вы уже достаточно отдохнули и что вы нужны Германии, Йоханн.

Мюллер отхлебнул из своей чашки, словно обсуждал погоду.

— Вы нужны. Ваш ум. Ваше понимание… механизмов. — Он кивнул в сторону газеты Фабера, где была та самая статья.

— Новому рейху нужны не только солдаты. Ему нужны инженеры душ. А вы, как выяснилось, инженер отменный.

Потом он, наконец, перевёл взгляд на Хельгу, сидевшую неподвижно.

— Вы нужны Германии, штандартенфюрер, — немного помолчал и добавил, — Германии и вот ей. Поэтому мы здесь.

Хельга не подняла глаз. Но её пальцы, лежащие на столе, слегка сжались. В её молчании было не подчинение, а что-то другое. Долг? Расчёт? Или призрак той самой, чудовищной, но честной сделки, которая когда-то связывала их?

Фабер смотрел на них: на ловца душ из гестапо и на девушку, которую он, как ему казалось, оставил в прошлой жизни. Система нашла его. Не чтобы наказать. Чтобы вернуть.

Он медленно повернулся обратно к своему окну. К спокойной швейцарской улице. К вкусу настоящего кофе, который теперь стал горчить. Перед ним лежала газета с посевом будущего тоталитаризма. Макс Фабер задумался. Глубоко и тяжело.

Всё, что он хотел — это забыться. Гитлера и Гиммлера не стало, значит история пойдет совсем по другому пути, у руля более прагматичный руководитель, Германия получила средства, теперь не требуется "расширение жизненного пространства", чтобы выжить. Изменил самый страшный сценарий. Но машина, которую я запустил, чтобы его изменить, работает без остановки. Геббельс печатает новые статьи. Геринг строит свою «пирамиду». Но система, чьим мозгом он сам временно стал, не отпускала свои лучшие шестерни. Она предлагала сделку. Самую страшную из всех. Сделку на возвращение, на соучастие в новом витке. С властью, с защитой, с призраком человеческих отношений в лице Хельги.

— Ещё один кофе, — тихо сказал он официантке. — И принесите, пожалуйста, меню. Кажется, мы здесь ненадолго задержимся.

А что он решил — вернуться в ад архитектором или попытаться раствориться в швейцарских горах — это уже совсем другая история.

Конец.

Январь 2026.

----------------

Уважаемые читатели! Пожалуйста, оставьте комментарий.

А если подпишетесь на меня — буду очень благодарен.

Спасибо!