Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 18. Недолгая милость

19 апреля 1935 г., Берлин.

Зал на Принц-Альбрехт-штрассе (ныне Niederkirchnerstraße 8, район Кройцберг) был подготовлен к девятнадцатому апреля. Это был небольшой зал с темными деревянными панелями на стенах. В центре, на возвышении, стояли две витрины. Они были освещена несколькими лампами так, чтобы не давать бликов.

Внутри витрин, на черном бархате, лежал реставрированный римский панцирь, в другой маска римского кавалериста. Пластины лорики были очищены от окиси и скреплены на кожаной подложке. Они не блестели, а имели тусклый, сероватый оттенок старого железа. Справа от панциря в рамке под стеклом висела топографическая карта Тевтобургского леса с отмеченным местом раскопа. Слева — увеличенные фотографии: яма в земле, находки на месте, лица солдат за работой. Рядом с витриной на отдельном пюпитре лежал раскрытый акт комиссии от десятого апреля с печатями и подписями.

В зале собралось около тридцати человек. Высшие офицеры СС, несколько чиновников из министерства пропаганды, ученые из «Аненербе». Все стояли молча, в парадной форме или темных костюмах.

Ровно в одиннадцать часов утра открылась дверь. Первым вошел Генрих Гиммлер. За ним, в простом сером кителе, вошел Адольф Гитлер.

Зал замер. Гитлер медленно прошел между гостями, кивая знакомым лицам. Его взгляд скользнул по витринам, но не остановился на них. Он подошел к дальнему концу зала к собравшимся. Произнес несколько общих слов о значении истории для национального духа. Говорил он негромко, без обычной митинговой энергетики.

Затем Гиммлер жестом пригласил его к витрине. Гитлер подошел. Гиммлер встал рядом.

— Мой фюрер, — начал Гиммлер своим высоким, четким голосом. — Наша наука не только изучает прошлое. Она возвращает нам силу предков. Она дает нам осязаемые доказательства.

Он указал на панцирь в витрине.

— Здесь лежит железо. Железо римских легионеров. Оно было взято германцами у поработителей на поле боя. Это символ. Символ вечной победы нашего духа над чужой, мертвой материей. Победы воли над числом.

Гитлер молча смотрел на панцирь. Он наклонился чуть ближе, изучая детали. Его лицо оставалось непроницаемым. Он кивнул, один раз, коротко. Перешел к витрине с маской. Долго стоял перед ней в глядываясь. Казалось он пытается разглядеть взгляд всадника за этой маской. Что он в этот момент думал так и осталось для всех загадкой.

— Очень хорошо, Гиммлер. Очень показательно. Это нужно донести до народа.

— Так точно, мой фюрер. Геббельс уже готовит речь.

Гитлер еще несколько секунд смотрел на экспонат, затем развернулся и снова пошел к выходу, сопровождаемый свитой. Визит длился не более десяти минут.

Когда дверь за ним закрылась, напряжение в зале спало. Загудели тихие разговоры. Чиновники из пропаганды сразу окружили витрину, обсуждая ракурсы для съемок.

Фабер стоял у стены, в парадной черной форме оберштурмфюрера СС. Он наблюдал за всем со стороны. Он видел свой панцирь под стеклом. Он видел свои фотографии. Он видел подписанный им акт. Его находка. Его работа. Его холодный, циничный расчет, который привел его в тот лес. Теперь все это было здесь. Часть выставки. Элемент государственного мифа, который только что одобрил сам фюрер.

Он почувствовал на себе взгляд. Поднял глаза. Гиммлер, стоя в другом конце зала, смотрел прямо на него. Их взгляды встретились на секунду. Гиммлер не улыбнулся. Его лицо не выразило ничего. Он лишь сделал едва заметное движение головой — короткий, почти невидимый кивок. Это был кивок хозяина, который доволен работой своей собаки. Собаки, которая принесла дичь и положила ее к его ногам.

Фабер не изменился в лице. Он ответил тем же — легким, точным, идеально выверенным наклоном головы. Знак того, что сигнал принят. Что он понимает свое место.

Затем он опустил глаза и снова посмотрел на витрину. На панцирь, который теперь навсегда перестал быть просто археологической находкой. На маску. Они стали реликвией. Орудием пропаганды. Доказательством, которое будет использовано для оправдания всего, что последует. И он, Макс Фабер, стоял здесь, в форме СС, и был соавтором этого доказательства. Его молчаливое согласие, его кивок, были его личной подписью под всем этим.

23 апреля 1935 года. Охотничье поместье Германа Геринга, Каринхалл.

Визит фюрера 19 апреля стал высшей точкой напряженности в Аненербе. После него последовала рутина триумфа: статьи в «Фёлькишер беобахтер», короткий сюжет в кинохронике, где его имя даже не упомянули. Фабер стал призраком собственного успеха — все знали о находке, почти никто не знал о нём. Поэтому вызов Фабера днем 23 апреля на Принц-Альбрехт-штрассе к Гимлеру был неожиданным. Личный шофёр рейхсфюрера забрал его из Аненербе.

В кабинете Гиммлер кивнул Фаберу, не отрываясь от каких-то бумаг, потом встал, коротко приказал "за мной" и вышел из кабинета. Всю дорогу молчал. Фабер чувствовал, как лёд нарастает между ними. Они вышли на улицу, сели в машину. Автомобиль выехал с территории штаба СС, медленно миновала мрачные, солидные здания министерств, свернула на Вильгельмштрассе. Справа мелькнула рейхсканцелярия, слева — стройные ряды флагов со свастикой, трепещущих на ветру. Город жил своей напряженной, упорядоченной жизнью: спешившие по делам чиновники, редкие для этого района туристы с путеводителями, патрули СА в коричневых рубашках.

Машина взяла курс на северо-запад, выехав на Бисмаркштрассе. Здесь кварталы стали чуть менее официальными, появилось больше магазинов и кафе. Пассажир на заднем сиденье, в простом сером кителе и пенсне, вряд ли обращал внимание на обывательскую суету. Гиммлер оторвался от бумаг, его взгляд скользил по фасадам, возможно, оценивая, насколько чисто выглядит город. Затем автомобиль пересек по мосту Ландвер-канал, где на воде покачивались баржи с углем.

Далее путь лежал по Шарлоттенбургер-Шоссе. Постепенно плотная городская застройка начала редеть, уступая место виллам в пригородах. Появились участки с деревьями, садами. Машина набрала скорость. За окном теперь мелькали не стены домов, а заборы, газоны. Фабер сидел и гадал, куда же они едут.

Основная часть пути пролегала по имперскому шоссе № 2 (Reichsstraße 2), почти пустынной. Длинная прямая лента убегала вперед, в равнинную, слегка холмистую местность Бранденбурга. По сторонам тянулись поля, изредка перемежающиеся островками соснового леса. Проехали несколько деревень — аккуратные домики с черепичными крышами, церкви, коровы на пастбищах. Никаких признаков большого города, только сельская тишина и порядок. В небе иногда появлялся густой след от пролетевшего аэроплана — напоминание о том, кто был хозяином поместья, куда они направлялись.

Наконец, после города Йоханнисдорф, автомобиль свернул с магистрали на узкую асфальтированную дорогу, ведущую вглубь Шорфхайда — большого лесного массива. Сосны встали плотной стеной по обеим сторонам, солнечный свет пробивался сквозь хвою пятнами. Воздух, даже через приоткрытое окно, стал другим — пахло смолой, влажной землей и прелой листвой. Дорога петляла между деревьями. Изредка в просветах мелькали песчаные дюны или темная гладь болотца.

Ворота в поместье Каринхалл были массивными, большие деревянные створки, обитые железом, стилизованные под средневековые. Их охраняли эсэсовцы в черной форме, которые, узнав машину, мгновенно взяли под козырек и открыли проезд. Автомобиль прошел по длинной аллее, и перед пассажирами предстало само поместье — огромное, еще не до конца достроенное здание в стиле охотничьего дома, сложенное из бруса и камня. На подъездной площадке уже стояло несколько автомобилей. По территории важно расхаживали фазаны и павлины, а где-то в загоне за забором можно было разглядеть пятнистых оленей.

Путешествие из центра власти в имперской столице в частный, почти сказочный мир министра авиации Геринга подошло к концу.

Геринг встретил их в холле своего огромного поместья. В 1935 году он ещё не был тучным монстром военных лет, но его мощная, широкая фигура уже начинала наливаться силой и дорогим коньяком. Он был облачён в бархатный охотничий костюм невероятного, почти театрального кроя, расшитый причудливым узором. на животе покоилась массивная, искусно украшенная пряжка его портупеи. Его круглое, румяное лицо с живыми, быстрыми глазами светилось гостеприимством и безудержным жизнелюбием. От него пахло дорогим табаком, коньяком и самодовольством.

— А, Генрих! И наш герой-археолог! — раскатисто произнёс он, хлопая Гиммлера по плечу. — Заходите, выпьем за здоровье фюрера! И за искусство!

Он повёл их в столовую. За ужином Геринг был в ударе. Он хвастался новыми приобретениями: «Подарили, понимаете? Целую коллекцию! Голландцы XVII века, серебро, гобелены. Ценю прекрасное!»

Гиммлер вежливо улыбался, но его глаза оставались холодными. Фабер ел молча, чувствуя себя лабораторным образцом на столе у двух хищников разных пород.

(на фото Геринг и Гимлер, 30-е годы)

— Кстати, Фабер, — вдруг оживился Геринг, — я смотрю, ты всё ещё в погонах лейтенанта. Фюрер же лично распорядился повысить тебя до гауптмана за ту находку! Помнишь, Генрих? Ты там что-то еще там мямлил про недавнее повышение, а фюрер отмахнулся — сказал, достойного человека надо поощрять. И звание, мол, достойное для героя науки!

Гиммлер аккуратно положил вилку и холодно поправил: — гауптштурмфюрера, Герман. Войска СС не армия. Не стоит путать. Распоряжение фюрера, конечно, исполнено, Герман. Просто бюрократическая волокита.

Фабер ужаснулся. Геринг только что подписал своими словами ему приговор. Гиммлер не простит свидетеля такого унижения — было видно, что слова Геринга ему не по душе. Спасением было только два варианта: срочно показать Гиммлеру свою нужность или же сегодня, сейчас получить в покровители Геринга.

— Ну вот и отлично! — Геринг махнул рукой. — А теперь, к делу. После кофе я хочу твоего профессионального мнения, Фабер.

Геринг, сияя, повёл их в подвал, превращённый в сокровищницу. В слабом свете бра на стенах тускло поблёскивали серебряные кубки, висели десятки картин в тяжёлых рамах. Макс огляделся, и понял что Герингу не так важно было мнения Фабера, этим показом он скорее хотел похвастаться перед Гиммлером при компетентном свидетеле своей коллекцией, своим превосходством.

— Вот, полюбуйся! — Геринг указал на небольшой натюрморт. — Ян ван Хёйсум, говорят! Редкая вещь!

Фабер подошёл ближе. Внутри всё похолодело. Не оригинал, а блестящая подделка. Краска лежала чуть не так, трещинки-кракелюры были нанесены искусно, но по шаблону. Фабер снова попал под удар. Если сейчас вслух сказать правду, то получается, что теперь уже Геринг получит позже за спиной насмешки со стороны Гиммлера, мол простак и деревенщина, которого облапошили хитромудрые, а Геринг и рад.

Вот он, механизм катастрофы, — пронеслось у него в голове. Не заговоры, не холодный расчёт геополитики. А детские амбиции двух взрослых мужчин, измеряющих своё влияние через древние железки и поддельные картины. Гиммлер в марте потерял очки, когда Гитлер приказал Герингу создать люфтваффе, вопреки запретам Версальского мира. И теперь мы, «Аненербе», должны были срочно найти ему в земле новый козырь. И нашли. А Герингу, чтобы перебить этот ход, нужно похвастаться своими игрушками. И они водят меня, как эксперта, между этими витринами, будто на школьной выставке. А завтра их решения, принятые в пылу этой песочницы, будут стоить жизней тысячам, сотням тысяч людей. Всё из-за этого. Из-за этой патологической, инфантильной жажды быть самым любимым у фюрера.

— Ну? — нетерпеливо спросил Геринг.

Фабер выбирал слова, как сапёр провода. Он всё же решился сказать правду. Если соврать, а потом найдется другой эксперт, что установит подделку, то Геринг точно будет врагом. А пока же только обида.

— Герр министр, техника исполнения… высочайшая. Но пигменты… Современные. Лаковый слой не имеет естественной патины времени. Это очень качественная работа, но… более позднего периода.

В воздухе повисла тишина. Геринг перестал улыбаться.

— То есть… подделка?

— Да, герр министр.

— А это? — Геринг почти вытолкал его к портрету девушки.

Фабер посмотрел. Ещё одна фальшивка. И следующая. И серебряный кубок с гербом, отлитый, судя по следам литья, не ранее прошлого века.

Он методично, без эмоций, как на допросе, разнёс в пух и прах больше половины «сокровищ» Геринга. С каждой его фразой лицо Геринга становилось темнее. Это была не просто потеря ценности. Это был удар по самолюбию выскочки, которого циничные дарители считали глупым солдафоном, не способным отличить шедевр от мазни. Гиммлер молчал, плотно сжимал губы, но было заметно, что он улыбается. Глаза, брови, морщинки в уголках глах выдавали его веселье.

Гнев Геринга сменился мрачной решимостью. Он отвернулся от «сокровищ» и махнул рукой.

— Наверх. Мне нужен коньяк и огонь.

Они поднялись в просторный зал с громадным камином. Стены были увешаны головами оленей, кабанов, зубра — трофеями хозяина. Геринг тяжело опустился в кожаное кресло, не предлагая сесть другим. Гиммлер занял место напротив, сохраняя позу собранного чиновника. Фабер остался стоять у края ковра.

Геринг налил себе бокал, выпил залпом, смотрел на огонь.

— Никому доверять нельзя, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Ни одному лицу. Врут, подделывают, втирают очки… Как же было проще в небе. Чисто. Ты, враг и облака. Всё по-честному. Никаких… фальшивых голландцев.

Молчание длилось минуту. Его нарушил Фабер. Он решил рискнуть и получить расположение Геринга к себе, вместо обиды из-за сцены унижения перед Гиммлером в ханилище. Для этого нужен был весомый подарок Герингу. Больше всего Геринг любил роскошь, оружие, охоту, и небо. Он до сих пор, когда кабинетная бюрократия его доставала, садился за штурвал одного из самолетов самолета своей эскадрильи и поднимался в небо сам. Голос Фабера прозвучал тихо, но чётко в тишине зала.

— Это будет не долго, герр министр.

Геринг медленно повернул к нему голову. В глазах — неподдельное изумление и настороженность. Гиммлер напрягся, как струна.

— Что? — задумчиво спросил Геринг.

— Вы, враг и небо будет не долго. Я уверен, скоро появится ещё один игрок. Наблюдатель с земли. Тот, кто увидит вас сидя на земле за многие километры и вызвать подмогу против вас, не поднимаясь в воздух.

— Радио? — фыркнул Геринг. — Мы тоже слушаем эфир.

— Не радио, — Фабер сделал паузу, понимая вес каждого слова. — Наши самолеты Ю-52 из металла. Когда я изучал материалы по электромагнитным волнам для нашего металлоискателя, то наткнулся на теоретические рассуждения, что вскоре и в небе можно будет металл самолетов. Возможно уже сейчас англичане могут разрабатывать аппаратуру нового типа. Она не слушает — она излучает импульсы. Волны отражаются от металла самолёта и возвращаются. Оператор будет видить на экране точку: высота, курс, скорость. Это они называют это RDF, Radio Direction Finding, но суть — локатор. Радар. Если они они задались этим вопросом хотябы год назад, ир скорее всего сейчас вероятно, проводят испытания. Через несколько лет они покроют ими всё своё побережье. Наши бомбардировщики будут видны за сотни километров, ещё до пересечения Ла-Манша.

Глаза Геринга сузились. В них появился холодный, профессиональный интерес хищника, почуявшего угрозу. Он отставил бокал.

— Фантазии, — сказал он, но без прежней уверенности. — На чём основано?

— На физике, герр министр. Волны, металл, отражение. То же, что и в нашем металлоискателе, который помог найти скрытые землей доспехи римлян, но в гигантском масштабе, ищущие метал не в земле, а в воздухе. Разведданные сходятся. Англичане готовятся к войне в воздухе иначе, чем мы.

Геринг встал. Прошёлся перед камином. Его тень прыгала по стенам между трофеями.

— Значит, они увидят моих орлов издалека… Вызовут истребители… — он резко остановился. — И что? Оберштурмфюрер, ты просто сообщаешь плохие новости, или у тебя есть что предложить?

Фабер сделал шаг вперёд. Теперь он играл ва-банк.

— Инструмент контрборьбы есть. Простой и дешёвый. Я читал работы о взаимодействии волн и металла… Герр министр, если англичане работают над такой системой, то теоретически её можно "ослепить". Например, облаком тончайшей металлической пыли или облако металлизированной бумаги. Фольги. Нарезанной полосками. Тысячи отражателей. Их радар увидит не эскадрилью, а сплошную стену помех, белое пятно. Он ослепнет. Это даст вашим бомбардировщикам время и неожиданность.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. Идея была проста, дешева и доступна. Макс рискнул посмотреть Гиммлеру в лицо, мельком. Гиммлер внимательно разглядывал его с интересом профессионального разведчика, но молчал.

Геринг замер, уставившись в пространство. Потом резко развернулся к телефону, и скомандовал в трубку:

— Соедините меня с техническим управлением люфтваффе. Сейчас же! И найти мне оберста Баудершмидта, где бы он ни был!

Пока он ждал соединения, его взгляд метнулся к Фаберу.

— Повтори. Всё. Волны, отражение, фольга.

Фабер повторил, уже чётче, техническим языком. Геринг слушал, кивая, и тут же, прикрыв трубку, начал диктовать приказы.

— …Да, полоски фольги! Какой длины и ширины? Не знаю. Какую волну? Это вы мне должны сказать! Рассчитайте! Испытайте! Мне макет через неделю! Это приоритет «Блиц»!

Он бросил трубку. Его лицо, ещё недавно обрюзгшее от обиды, теперь сияло. Он схватил графин.

— Оберштурмфюрер! — его голос гремел. — Ты сегодня принёс мне два подарка! Показал крыс в моём подвале и открыл дверь в небеса! За это пьём!

Он налил коньяк, сунул бокал Фаберу, второй себе, третий буквально всунул в руки Гиммлеру, чьё лицо стало похоже на маску.

— За ясный взор и острый ум! За будущие победы люфтваффе!

Геринг чокнулся с Фабером так, что бокалы чуть не лопнули, и выпил.

Фабер выпил, чувствуя, как жжёт не только коньяк. Он только что подарил Рейху технологию радиоэлектронной борьбы которая будет разработана позже, через 7–8 лет. Кажется, он ускорил ход войны, которую хотел предотвратить, но ведь так он пытался спасти немецких лётчиков, которые в другом будущем сыпались бы десятками в английском небе. В глазах Геринга горела неподдельная, почти братская симпатия. Макс купил своим советом могущественного покровителя.

Гиммлер отпил крошечный глоток и поставил бокал. Его тонкие губы сложились в ничего не выражающую улыбку. Но в глазах, за стёклами пенсне, Фабер прочитал холодный, безошибочный приговор. Этот человек слишком полезен. И полезен не там, где нужно. Он перешёл черту.

Наконец Геринг хлопнул ладонью по столу.

— Спасибо, оберштурмфюрер. Ты честный малый. И глаз у тебя острый. Буду теперь к тебе обращаться.

Генрих, — он обернулся к Гиммлеру, — этого человека надо беречь! Ценный специалист!

Обратная дорога в Берлин прошла в гробовом молчании. Гиммлер не сказал ни слова.

На Принц-Альбрехт-штрассе, в своём кабинете, Гиммлер сел за стол и, не предлагая Фаберу садиться, открыл папку.

— Оберштурмфюрер Фабер, — его голос был тихим и ровным, как лезвие. — Поздравляю с повышением по воле фюрера.

Он достал из ящика новые погоны гауптштурмфюрера СС и положил их на стол.

— Вам нужно обновить мундир. Завтра утром обратитесь к Зиверсу, он передаст вам новый приказ.