Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 36. Забег в Тегеране

14–15 января 1936. Берлин. Перед вылетом.

Последние сорок восемь часов перед вылетом превратились в бесконечный марафон отчётности. Фабер метался между тремя кабинетами, чувствуя себя не командиром, а ослом, нагруженным тремя вьюками противоречивых приказаний.

Гиммлер вручил ему второй, запечатанный пакет — «только для вскрытия в случае крайней необходимости, угрожающей безопасности миссии». Пакет был лёгким, но Фабер догадывался, что внутри — приказ на ликвидацию или инструкции по самоуничтожению. «Помните, штурмбаннфюрер, — сказал рейхсфюрер, глядя поверх очков, — ваше «особое полномочие» делает вас свободным в средствах. Но ваш отчёт делает вас ответственным за каждый шаг. Не подведите орден». В этой фразе не было веры — был холодный учёт. Гиммлер видел в нём переменную в уравнении, которую нужно было максимизировать или, в случае сбоя, обнулить.

Геринг был поглощён чертежами. «Каркас усилен, грузовой люк прорезают, — бормотал он, не глядя на Фабера. — Двигатели проверяют. Ваши метеосводки — уже в работе. Первый пробный подъём — через три недели, если не раньше. Так что ваш ответ к первому февраля должен быть только один. И он должен быть подкреплён готовой площадкой, а не болтовнёй». Он сунул Фаберу папку с последними расчётами инженеров и отмахнулся, как от назойливой мухи. Фабер был для него не пророком, а поставщиком данных для его инженерного гения.

Геббельс встретил его с сияющими глазами и свежей стопкой газетных полос. «Смотрите! Первая ласточка!» На странице научного приложения мелким шрифтом была статья «Новые интерпретации геологических аномалий в контексте миграционных теорий». Сухой, скучный текст, упоминавший те самые воронки. Машина была запущена. «Следующая волна — через неделю, когда вы будете на месте. Присылайте любые «находки», даже самые бредовые. Мы их оживим». Его прощание было самым человечным и самым страшным: «Возвращайтесь с победой, коллега. И помните — мир уже начинает верить в нашу сказку. Осталось сделать так, чтобы она сбылась».

И вот, стоя на перроне аэровокзала Берлин-Темпельхоф, Фабер ощущал этот набранный ход всем своим существом. Проект больше не был его личным, отчаянным блефом. Он стал государственной программой. На него работали цеха в Фридрихсхафене, метеорологи в штабах люфтваффе, пропагандисты на Унтер-ден-Линден. Он раскрутил маховик, и теперь этот маховик, лязгая шестернями амбиций, технологий и лжи, катился вперёд с собственной, неостановимой инерцией. Его, Фабера, уже не спрашивали, «возможно ли». Его спрашивали, «когда». Ему стало по-настоящему страшно.

Взгляд упал на безупречный профиль Вольфа, проверявшего багажные квитанции. Хельга фон Штайн. Мысль пришла внезапно и с грустью. Она была жестокой, циничной, своей в этом кошмаре. Но в её цинизме была какая-то усталая честность. Она не верила ни в какие «Валгаллы». Она верила в сделку, в выживание. С ней можно было бы молчать. Вольф же был идеальным продуктом системы — его холодная эффективность не оставляла щелей для чего-то человеческого. Она бы лучше смотрелась здесь, — думал Фабер. Хотя бы как напоминание о том, что даже в аду есть свои, понятные правила.

15 января. Вылет. Берлин — Стамбул.

Трёхмоторный «Юнкерс» Ju-52, прозванный «Тёткой Ю», взревел двигателями и тяжело оторвался от заснеженного поля. Берлин с его строгими геометрическими улицами и невысокими домами поплыл внизу, уменьшаясь, пока не превратился в игрушечный макет. Фабер смотрел в иллюминатор, пытаясь найти свою старую квартиру, Музейный остров, Рейхстаг — точки отсчёта его прежней и нынешней жизни. Всё это оставалось там, в прошлом. Впереди был только его мираж.

Вольф сидел напротив, раскрыв портфель и изучая шифровальные таблицы. Браун рядом смотрел в пустоту — его задача начнётся на земле. Полёт был монотонным гулом, тряской в облаках, бокалом тёплого эрзац-кофе.

Стамбул. Первая остановка.

Они приземлились на полевом аэродроме на европейском берегу Босфора. Воздух пах не углём и снегом, а мазутом, морем и чужой пряностью. Немецкие техники в комбинезонах уже возились у следующего «Юнкерса», загружая ящики с оборудованием — ту самую «геодезическую аппаратуру». Фабер, Вольф и Браун пересели. На всё — два часа. Фабер стоял у края лётного поля, глядя на минареты и купола в дымке на другом берегу. Золотой Рог, разделявший Европу и Азию. Последний рубеж привычного мира. Отсюда начинался путь «по следам ариев». Иронично: Гиммлер хотел бы видеть в этом сакральное пересечение. Для Фабера это была лишь точка на карте, отмеченная для дозаправки.

Стамбул — Анкара. Перелёт над Анатолией.

Второй этап. Ландшафт за окном резко сменился. Вместо равнин — коричневые, морщинистые горы Малой Азии, покрытые редким снежком, как плесенью. Бесплодные, бесконечные пространства. Именно здесь, — подумал Фабер, прижавшись лбом к холодному стеклу, — должен был пролетать LZ 129. Он пытался оценить: где тут можно спрятать дирижабль? Где экстренно сесть? Горы были безжалостны. Одна серьёзная поломка, один шквал — и гигантский сигарообразный корпус разобьётся о скалы. Его отчёт для Геринга должен был превратить эту абстрактную опасность в конкретные координаты, в прогнозы, в планы. От его слов теперь зависела жизнь экипажа и успех всей авантюры.

В Анкаре — лишь техническая остановка. Видны были новые, прямые проспекты, строившиеся Кемалем Ататюрком. Турция, отворачивающаяся от старой Османской империи, смотрела на Запад. И на Германию. Ещё один фактор в его уравнениях: как местные власти отнесутся к «научному дирижаблю»?

Анкара — Тегеран. Финальный бросок.

Последний отрезок. За окном поплыли солончаки, потом выжженные степи Иранского нагорья. Снег лежал пятнами в тени гор. Воздух в салоне стал разреженным, сухим. Фабер чувствовал нарастающую головную боль — не только от высоты.

Он раскрыл папку Геббельса. Там, среди прочего, была заметка о «растущем интересе шаха к арийскому наследию». Реза-шах Пехлеви не просто менял название страны. Он строил новую национальную мифологию. И Фабер со своим мундиром, званием и легендой об «арийских корнях» был идеальным подарком для этой мифологии. Он должен был играть роль живого моста между двумя «арийскими» государствами. Ещё одна маска. Ещё один слой лжи.

Самолёт пошёл на снижение. В коричневой дымке внизу проступили очертания невысоких гор, а затем — плоская, широкая равнина с рассыпанными по ней, как кубики, глинобитными домами и редкими островками зелени. Тегеран.

Двигатели изменили звук. Шасси с глухим стуком выпустились. Ещё один рывок, тряска — и пробег по неровному грунтовому полю.

Они приземлились.

Дверь открылась. В салон ворвался воздух — холодный, пыльный, с ароматом дыма, овечьего помёта и далёких гор. Звуки были чужими: гортанная речь на фарси, рёв осла, где-то далеко пел муэдзин.

Фабер застыл наверху трапа. Перед ним лежала не просто чужая страна. Это была арена. Арена, на которой ему предстояло за три недели совершить невозможное: найти площадку, организовать логистику, подготовить инфраструктуру для мифа, дать ответ, который запустит или остановит гигантскую государственную машину. И всё это — под присмотром своих же надзирателей, под прицелом британской разведки, под взглядом нового союзника-шаха, чьи ожидания он тоже должен был оправдать.

16 января 1936. Германское посольство, Тегеран.

Посольство оказалось роскошной виллой в европейском стиле, островком Берлина в азиатской пыли. Посол, усталый дипломат старой школы, принял Фабера и Вольфа без энтузиазма. Ему не нужны были поднадзорные «специалисты» с особыми полномочиями, способные рушить его годами выстроенные отношения.

— Ваши комнаты на втором этаже, — сухо сказал он. — Доктор Фабер, ваша аудиенция у шаха предварительно назначена на послезавтра, 18-е. Я буду сопровождать вас. Протокол требует этого.

Фабер кивнул. Остаток дня он и Вольф потратили на разбор оборудования и изучение карт Тегерана и окрестностей. Нужно было всё и сразу: площадка, топливо, контакты.

17 января. Поиск площадки.

С рассветом Браун уже ждал у посольства за рулём трофейного «Опеля Капитана». Фабер и Вольф объехали все обозначенные на немецких картах участки на окраинах города. Одни были слишком близко к британскому кварталу, другие — на пути сезонных водных потоков, третьи — слишком малы. К полудню, раздражённый и пропыленный, Фабер приказал ехать дальше на юг, к предгорьям. Там, в двадцати километрах от города, они нашли то, что искали: обширное каменистое плато, ровное, как стол. Со стороны гор его прикрывал невысокий хребет. Подъездная грунтовая дорога уже существовала — её проложили для какой-то заброшенной стройки. Площадь позволяла разместить не только дирижабль, но и временный лагерь.

— Здесь, — сказал Фабер Вольфу, выходя из машины. — Отметь координаты.

Вольф, не задавая лишних вопросов, достал карту и инструменты.

18 января. Аудиенция у шаха.

Дворец Голестан поражал не европейской роскошью, а иной, восточной избыточностью: зеркальная мозаика, тончайшая резьба по мрамору, запах розовой воды. Реза-шах Пехлеви, высокий, с суровым лицом и пронзительным взглядом, принял их в тронном зале. Он слушал вступительную речь посла о «научном сотрудничестве» с равнодушным видом.

Затем слово дали Фаберу. Он говорил не о политике. Он говорил на языке, который, как он выяснил из отчётов, был близок шаху: о величии древних арийцев, об их пути через эти самые земли, о следах, которые ещё можно найти. Он представил себя не как эсэсовца, а как учёного, наследника общей великой истории. Затем Вольф подал шаху два аккуратных ящика. В первом — превосходный цейсовский бинокль с гравировкой. Во втором — коллекция редких монет Парфянского царства, собранная «Аненербе». Подарки были подобраны идеально: инструмент для мужчины-правителя и артефакт для монарха, строящего новую национальную идентичность.

Шах взял бинокль, поднёс к глазам, покрутил механизм фокусировки. На его лице впервые появилось выражение, похожее на интерес. Потом он открыл второй ящик и долго, молча, рассматривал монеты.

— Немецкая наука, — произнёс он наконец на ломаном немецком, — самая точная в мире. А немецкие инженеры строят мою железную дорогу. Вы говорите о пути наших предков. Это хорошо. Что вам нужно для ваших… изысканий?

Фабер изложил просьбу: разрешение на временное использование удалённого плато для «метеонаблюдений и геодезических работ», а также доступ к архивам. Шах кивнул, не вникая в детали.

Реза-шах выслушал просьбу о площадке и архивном доступе с каменным лицом. Но когда речь зашла о дирижабле, его пальцы перестали барабанить по подлокотнику трона.

— Дирижабль? — переспросил он. — Такой, как у Цеппелина? Я читал. Но не видел.

— Не совсем как у Цеппелина, ваше величество, — сказал Фабер, делая шаг вперёд. Он видел искру интереса в глазах шаха. Нужно было её разжечь. — То, что прилетит, если позволит ваше великодушие, — это не просто дирижабль. Это LZ 129. Новейший, самый большой и совершенный корабль в мире. Он сейчас достраивается в Германии. В мире нет ничего подобного.

Шах молчал, глядя на него, приглашая продолжить. Фабер собрал в голове технические характеристики и облёк их в образ.

— Представьте, ваше величество, цилиндр из прочнейшей стали и алюминия. Длина — двести сорок пять метров. Это почти в три раза длиннее самого большого дворцового зала в Голестане. Окружность — сорок метров. Его каркас состоит из тридцати шести гигантских колец-шпангоутов, соединённых продольными стрингерами. На этот каркас, как кожу, натянута прочнейшая материя, пропитанная особым составом, чтобы выдерживать любую погоду.

Он говорил медленно, рисуя словами в воздухе. Шах следил за его руками.

— Внутри — не просто пустота. Внутри шестнадцать огромных газовых баллонов, наполненных водородом. Именно они поднимают корабль. Он несёт в себе двести тысяч кубометров подъёмного газа. Это больше, чем объём всего вашего тронного зала, умноженный на двадцать.

— А как он движется? — спросил шах. Его голос звучал уже без прежней отстранённости.

— Четыре двигателя, ваше величество. Самые мощные, какие делают в Германии. Каждый — как сердце двадцати грузовиков. Они вращают пропеллеры из особого сплава. Корабль плывёт в небе со скоростью курьерского поезда. Но его движение… оно не похоже на полёт самолёта. Он не ревёт и не дрожит. Он плывёт. Величественно, бесшумно, как горный орёл, парящий на восходящем потоке. С земли кажется, что это плывёт само небо.

Фабер сделал паузу, видя, как шах мысленно представляет себе эту картину.

— Его первый большой полёт, ваше величество, — продолжил Фабер, и в его голосе появились особые, почти торжественные нотки. — Первый вылет такого гиганта в мир. И он планируется не в Лондон, не в Париж и не в Нью-Йорк.

Он смотрел прямо в глаза шаха, вкладывая в каждое слово максимальную значимость.

— Его первым иностранным портом приписки в истории станет Тегеран. Столица Ирана. Немецкий корабль, вобравший в себя всю нашу волю и технический гений, свой исторический путь начнёт именно здесь. Лётчики и конструкторы уже называют этот маршрут не иначе как «путь к Шаху». Это будет событие, которое историки запишут в анналы на века. Первая страница истории воздушных гигантов будет связана с вашим именем, ваше величество, и с вашей страной.

Он посмотрел прямо на шаха.

— Он станет первым таким кораблём, который причалит на земле Ирана. Если, конечно, вы разрешите. Представьте его силуэт на фоне заснеженной вершины Демавенда. Немецкая техника и иранское небо. Это будет символ. Символ того, что наши народы могут достигать невозможного.

Реза-шах Пехлеви несколько секунд молчал. Потом он медленно откинулся на спинку трона. На его обычно суровом лице появилось выражение, которое Фабер с трудом мог определить как восхищение, смешанное с гордостью обладателя.

— Двести сорок пять метров… — повторил он, как бы проверяя масштаб. — И он может остановиться в воздухе.

— Да, ваше величество. Если вы пожелаете.

— Я желаю, — твёрдо сказал шах. Его взгляд снова стал пронзительным, государственным. — Пусть ваш летающий дворец прилетает. Я хочу на него посмотреть. И пусть мой сын, наследный принц, тоже посмотрит. Чтобы он знал, на что способны люди, когда у них есть воля и знание.

Он махнул рукой, и его секретарь, стоявший у трона, склонился в поклоне, готовясь записывать.

— Оформите все разрешения для доктора Фабера. По первому требованию. И чтобы к прилёту его… корабля всё было готово. Дороги, охрана. Я не хочу, чтобы у наших немецких гостей были проблемы на моей земле.

Он кивнул Фаберу, и это был уже не формальный жест, а знак уважения человека, говорящего с тем, кто принёс ему не просто новость, а образ будущего.

— Ваш дирижабль, доктор Фабер, — сказал шах напоследок, — должен быть таким же великим, как его описание. Я буду ждать.

Фабер вышел из тронного зала, понимая, что только что совершил не менее важное дело, чем заливка фундаментов. Он продал шаху не просто технику. Он продал ему мечту о могуществе, воплощённую в металле и газе. И шах купил её. Теперь его личный авторитет был поставлен на карту вместе с успехом всей операции. LZ 129 должен был не просто прилететь. Он должен был потрясти воображение монарха. И Фабер своими же словами поднял ставки до небес.

Аудиенция была закончена. В машине посол вздохнул с облегчением. Вольф молча делал пометки. Фабер смотрел в окно. Первый барьер был взят.

19–28 января. Работа.

Следующие дни слились в один непрерывный рывок. Разрешение шаха, подписанное и скреплённое печатью, открыло все двери. Но теперь нужно было делать реальную работу.

Топливо. Задача оказалась адской. «Стратегический резерв» стройки Трансиранской дороги охранялся как зеница ока. Вольф потратил три дня, пугая инженеров «особыми полномочиями» и телеграммами из Берлина, прежде чем они уступили: двадцать две тонны бензина в обмен на расписку, которую, как они знали, никогда не оплатят. Этого было мало. Фаберу пришлось через подставных местных торговцев скупать на базарах всё горючее, которое только можно было найти, — от авиационного бензина до более тяжёлых сортов, которые могли убить двигатели. К 25 января им удалось собрать и надёжно спрятать в замаскированных ямах-хранилищах чуть больше тридцати тонн горючей смеси сомнительного качества. Риск был чудовищный, но выбора не было.

Водород. Это была отдельная драма. Никаких баллонных парков в Тегеране не существовало. Фабер через связи в посольстве вышел на владельца небольшого химического завода, производившего кислоты. Тот согласился за огромный, неофициальный гонорар в рейхсмарках и под обещание немецких контрактов в будущем в авральном режиме переоборудовать одну из линий. К 28 января установка работала, наполняя первые, шаткие баллоны. Производительность была мизерной, но процесс пошёл. Расчёты показывали, что к середине февраля они смогут получить необходимый минимум.

Площадка. Пока Вольф дрался за топливо, Фабер с Брауном и двумя местными рабочими-переводчиками вгрызался в землю плато. Они размечали периметр, определяли точки для фундаментов причальных мачт, рассчитывали уклоны для стока воды. Фабер работал лопатой и киркой наравне со всеми. Руки стёр в кровь, спина ныла. Вольф, приезжая с докладами, с удивлением смотрел на запылённого, вспотевшего штурмбаннфюрера, который лично таскал камни.

Инженеры. 25 января, как и было обещано, на тегеранский вокзал прибыл специальный состав. Десять инженеров-монтажников из люфтваффе и три вагона с разобранными стальными конструкциями мачт, цементом, инструментом. Фабер встретил их лично, отвёз на плато, показал разметку. Старший инженер, обер-лейтенант, осмотрел место и одобрительно хмыкнул: «Площадка выбрана грамотно, штурмбаннфюрер. Работать можно». На следующий день загремели отбойные молотки, задымила бетономешалка.

Погода. Каждый вечер Фабер проводил в импровизированной лаборатории в посольстве, куда свозили данные местной метеостанции, построенной, опять же, немцами. Он строил графики, изучал многолетние наблюдения. Картина была ясна: февраль на Иранском нагорье — время редких осадков и относительно стабильных ветров. Окно существовало. Но эти же данные, экстраполированные на маршрут до Индии, рисовали другую картину: на побережье уже начиналось волнение атмосферы. Его собственный, озвученный Герингу дедлайн — 15 февраля — был не прихотью, а жестокой физической реальностью.

Вольф. Отношение адъютанта менялось почти осязаемо. Сначала он видел в Фабере карьериста, любимчика верхов. Но теперь он видел человека, который спит по четыре часа, который знает, как правильно замесить бетон, который может договориться с упрямым персидским чиновником без угроз, одним только знанием местных обычаев. Он видел, как тот же чиновник, получив от Фабера в подарок не деньги, а старинную немецкую гравюру с видом Персеполя, из тех же запасов «Аненербе», решал вопрос в три раза быстрее. Вольф начал не просто исполнять приказы, а предугадывать, что понадобится. Он сам, без напоминаний, раздобыл подробные британские навигационные карты Персидского залива через агентурный канал СД. Он стал не тенью, а правой рукой.

30 января. Вечер.

Основные фундаменты под мачты были залиты. Первая партия топлива надёжно укрыта в земле. Погодный отчёт был готов. Фабер стоял на плато в предрассветном холоде. Рабочие и инженеры спали в палатках. Браун курил у машины. Вольф подошёл и молча протянул ему кружку горячего, страшного на вкус кофе.

— Завтра можно отправлять шифровку, господин штурмбаннфюрер, — тихо сказал Вольф. — Все условия выполнены.

Фабер кивнул. Он смотрел на очертания будущих мачт, торчащие из бетона, как рёбра гигантского скелета. Он построил это. Он превратил бумажный план в бетон, сталь и запах бензина. Маховик, раскрученный им в Берлине, теперь обрёл здесь, в иранской пустыне, свою материальную ось. Остановить его было уже невозможно.

31 января. Посольство.

Фабер провёл весь день, выверяя последние цифры, подписывая акты приёмки работ. Вечером он вызвал шифровальщика посольства.

1 февраля 1936, 06:00. Тегеран. Германское посольство.

Ровно в шесть утра по берлинскому времени Фабер вошёл в коммуникационный центр. Шифровальщик и дежурный офицер встали. Фабер подошёл к телеграфному аппарату. Он был готов. Площадка — готова. Топливо — готово. Мачты — строятся. Погода — разрешает. Все вложенные в него ресурсы, все оказанное безумное доверие, весь этот колоссальный риск — всё это требовало одного-единственного слова.

Он взял бланк, быстро написал адреса: Верховное командование люфтваффе (Геринг), Штаб рейхсфюрера СС (Гиммлер), Министерство пропаганды (Геббельс). Затем, крупными, чёткими буквами, текст:

«ОТВЕТ — ДА. УСЛОВИЯ ВЫПОЛНЕНЫ. ФАБЕР.»

Он протянул бланк шифровальщику.

— Немедленно. Высший приоритет.

Аппарат начал стучать, отбивая точками и тире его приговор. Маховик получил официальное разрешение на последний, необратимый разгон. Всё, что Фабер мог сделать дальше, — это попытаться управлять падением.

------------------------

** Изобретателем дирижабля как управляемого аэростата считается француз Жан Батист Мёнье, предложивший проект в конце XVIII века. Однако первый успешный полет с паровым двигателем совершил другой француз, Анри Жиффар, в 1852 году. Современные же, более совершенные дирижабли жесткой конструкции, известные как цеппелины, были созданы немецким графом Фердинандом фон Цеппелином в 1900 году.

Ключевые фигуры в истории дирижабля:

Жан Батист Мёнье (1755–1830): Предложил концепцию управляемого аэростата с гребными винтами и двигателем.

Анри Жиффар (1825–1882): Реализовал идею Мёнье, совершив первый полет на дирижабле с паровым двигателем в 1852 году.

Фердинанд фон Цеппелин (1838–1917): Создал первый жесткий дирижабль (LZ-1) в 1900 году, положив начало эре цеппелинов.

Альберто Сантос-Дюмон (1873–1932): Французский изобретатель, который в 1901 году облетел Эйфелеву башню, что вызвало большой интерес к дирижаблям.