Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 38. Ультрамарин

5 февраля 1936 года, плато под Тегераном

— Штурмбаннфюрер, мы теряем время! — Капитан Леманн нервно теребил в руках летнюю фуражку. — Каждый день стоянки — риск. Британцы могут навести справки, местные начнут болтать…

Фабер не слушал. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на дирижабль. Утром солнце било в его серебристые бока слепящим зайчиком, видимым за мили. Вечером, на фоне пурпурных гор, он был похож на гигантскую стальную рыбину, выброшенную на берег пустыни. Идеальная мишень.

— Вы правы, капитан, — сказал Фабер наконец, опуская взгляд. — Мы теряем время. Но я получил приказ ждать. Значит стоим и ждём. И ещё смотрите, мы себя демаскируем с первого же часа полёта над морем. Нам нужно сделать его невидимым.

Леманн недоуменно хмыкнул: — Зачехлить двухсотметрового монстра? Не вижу технической возможности.

— Не зачехлить. Перекрасить, — отрезал Фабер. Он поднял руку, указывая на бледное, безоблачное небо. — В этот цвет.

Они оба посмотрели вверх. Цвет был идеальным — холодный, размытый голубовато-белесый оттенок на большой высоте.

— И где вы собираетесь найти тонны голубой краски в Тегеране? — спросил Леманн, но в его голосе уже появился интерес. Задача была безумной, но он был пилотом. Маскировка — часть его ремесла.

— Капитан, — голос Фабера стал жестким и ровным. — Нас не задержит краска. Нас собьют. Через сутки полёта над Аравийским морем британская береговая оборона будет знать о нас всё. По радару или просто с наблюдательного поста. LZ 129 — это серебряная мишень длиной в два футбольных поля. Он виден за двадцать миль. Наши «Мессершмитты» камуфлируют в серо-голубой. Наши подлодки красят в серый. Эта машина должна исчезнуть в небе. Не после взлета. Сейчас.

Леманн снял фуражку, провел рукой по волосам. Он смотрел на дирижабль глазами пилота.

— Вес, штурмбаннфюрер. Каждый лишний килограмм на обшивке — это потеря тонн подъемной силы. И адгезия. На высоте краска потрескается от холода и слетит клочьями.

— Мы используем ультрамарин, — Фабер говорил быстро, видя, что капитан его слушает. — Минеральный пигмент. Его смешают с водой в слабый раствор. Он впитается в полотно, как промокашка. Это будет не слой краски, а окрашивание. Вес — минимальный. Это просто синяя глина, её мелят и мешают с известью или водой. Её используют для побелки стен, для окраски тканей. На всех восточных базарах её полно.

Леманн молчал несколько секунд, оценивая.

— Ладно. Попробуем, — пробормотал он, но в его тоне уже звучало не отрицание, а расчет. — Но если на высоте начнутся проблемы с управлением — это будет на вашей совести.

Он развернулся и пошёл к своему «Опелю», где его уже ждал Вольф с блокнотом.

— Оберштурмфюрер, вам работа. Найдите через наших инженеров с железной дороги поставщика. Нужно триста, нет, четыреста килограммов ультрамарина в порошке. Сегодня же. И договоритесь об аренде двух автоцистерн для воды. И наймите людей. Много людей. У нас три дня.

6–8 февраля. Операция «Небосвод»

К вечеру 6-го на плато стояли две ржавые цистерны с водой и три десятка глиняных кувшинов, туго набитых синим порошком, пахнущим пылью. Инженер-строитель из конторы «Вольф», лысый баварец с вечно недовольным лицом, тыкал пальцем в накладные.

— Вот ваш «голубой небосвод», штурмбаннфюрер. Десять рейхсмарок за кило, включая доставку. Я, конечно, в отчёт напишу «химикаты для консервации металлоконструкций», но вы-то мне скажите — зачем?

— Для консервации металлоконструкций, — сухо ответил Фабер. — От солнца.

Работа закипела на рассвете 7-го. К дирижаблю прикатили шаткие деревянные леса, сколоченные наспех из местного тополя. На них взобрались два десятка нанятых иранцев в грязных халатах и два десятка солдат из команды дирижабля, которым нечем было заняться. Местные работники нанимались через подрядчика, и люди шли охотно — платили хорошо. В цистернах размешали густую, мутную синюю жижу. И понеслось.

А на другом конце плато, под пристальными и непонятливыми взглядами местных рабочих, унтерштурмфюрер Штайнер гонял десантную группу. Длительный простой в Тегеране был смертельно опасен — солдаты от безделья начинали глупить, ссориться. Единственным спасением была работа до изнеможения.

— Второй расчёт, на точку! Быстро! — хрипло командовал Штайнер. — Представьте, что дирижабль завис в пяти метрах над развалинами. Вам нужно закрепить его. Как?

Солдаты, потные даже в утренней прохладе, отрабатывали действия.

— Медленно! — орал Штайнер. — Вы не на пожаре. Если порвёте линь на старте, якорь не дойдёт до земли. Всё насмарку. С начала.

Рядом другая группа тренировалась с грузами. Из деревянных ящиков, набитых песком, и ручных лебёдок они собрали полигон. Задача была проста и бесконечно сложна: по команде поднять «контейнер» с земли, плавно подтянуть его к импровизированному «грузовому люку» на высоте двух метров, зафиксировать, а затем так же плавно опустить обратно. Все движения — синхронно, по счёту, с чёткими командами крановщику. Одна ошибка — контейнер раскачивался, ударялся о балку, и всё приходилось начинать сначала.

— Вы думаете, контейнеры в люк запрыгнут? — кричал фельдфебель, отвечавший за погрузку. — Каждый удар — это повреждение груза. Каждый рывок — риск для дирижабля. Ещё раз! Раз-два, выбирай! Три-четыре, стоп! Пять-шесть, закрепить стропы!

К полудню солдаты уже еле передвигали ноги. Руки гудели от работы с лебёдками, спина ныла от таскания ящиков. Но Штайнер не давал расслабиться. После короткого перерыва на похлёбку и воду начиналась отработка посадки и эвакуации.

— Ситуация: мы под огнём, нужно срочно поднять якоря и уходить. Расчёт якорной лебёдки номер один — падает условно убитым. Кто его заменяет? Второй номер, вперёд! У вас тридцать секунд, чтобы отсоединить трос. Время пошло!

Солдаты валились с ног, но мозги их были заняты одной задачей: запомнить каждый шаг, каждый жест, каждую команду.

Пока десант отрабатывал высадку и загрузку, на них сверху с любопытством смотрели красильщики. Сначала работали кистями — медленно, кропотливо, оставляя разводы. Потом, когда инженер придумал приспособить к бочкам ручные помпы и шланги, дело пошло быстрее. Синяя струя била в обшивку, растекалась, капала вниз, образуя на земле лужи цвета индиго. Люди на лесах превратились в синих демонов: краска затекала за воротники, покрывала руки и лица. Они спорили, ругались на ломаном немецком и фарси, смеялись.

Но по мере того как дирижабль менял цвет, среди иранцев росло смутное беспокойство. Они перебрасывались короткими фразами на фарси, поглядывая на огромную тень. К Фаберу подошёл пожилой рабочий с седой бородой, испачканной синим. Он осторожно коснулся руки Фабера, чтобы привлечь внимание.

— Господин, — сказал старик тихо, почтительно склонив голову на очень плохом немецком. — Ты красишь железную птицу в цвет неба. Чтобы джинны не нашли её?

Фабер медленно повернулся к нему.

— Чтобы её в небе не нашли люди, — ответил он просто. — Джинны не страшны, люди хуже джиннов.

Старик кивнул, как будто понял нечто важное. Он отошёл назад к лесам, не сводя глаз с бледнеющего корпуса.

Фабер наблюдал с земли, заложив руки за спину. Это было гипнотизирующее зрелище. Гигантская, чёткая форма медленно растворялась, теряла блеск, становилась призрачной. Носовая часть уже была матово-голубой, почти сливалась с утренним небом. Корма ещё блестела серебром.

К вечеру 8-го, за несколько часов до прилёта Гитлера, работа была закончена. LZ 129 стоял на плато невероятным, нереальным существом. Он больше не был машиной. Он был гигантским призраком, сгустком тумана, принявшим форму сигары. Даже свастики на его бортах, закрашенные тем же составом, теперь выглядели как бледные, размытые тени.

— Осталось три бочки раствора, штурмбаннфюрер, — доложил старший инженер, вытирая синее лицо тряпкой. — Куда прикажете? Выливать?

Фабер посмотрел на бочки. На густую, ещё не осевшую взвесь пигмента.

— Нет. Закатите в грузовой отсек. Это… — он на секунду запнулся, — …это для экстренного ремонта обшивки. Чтобы докрасить в полёте, если что.

Инженер пожал плечами и отдал приказ. Ему было всё равно. Бочки, издавая глухой перекатывающийся звук, вкатили в чрево дирижабля.

6 февраля. Берлин, Темпельхоф. 04:15.

На дальней стоянке, там, где бетонная полоса терялась в предрассветном тумане, стояли два «Юнкерса» Ju 52. В свете тусклых аэродромных фонарей они казались не машинами, а угрюмыми, неподвижными тенями. К самолетам подали трапы.

К первому подъехал тёмный «Мерседес», из него вышел Герман Геринг. Он был не в своём парадном белом, а в практичном серо-голубом мундире люфтваффе, без множества орденов, только Железный крест на шее. Его лицо было одутловатым от бессонной ночи, проведённой за итоговыми расчётами и подписанием приказов на экстренное использование резервного горючего. За ним, словно призраки, вышли четверо офицеров его личного штаба и шесть телохранителей из особого батальона «Герман Геринг». Их шаги по бетону отдавались глухо, без эха. Никаких слов, никаких команд. Они просто вошли в брюхо самолёта, и трап убрали.

Ко второму «Юнкерсу» подкатил чёрный «Опель-Адмирал» с затемнёнными стёклами. Из него вышел невысокий человек в простой солдатской серой шинели без знаков различия и в фуражке с опущённым козырьком, скрывавшим лицо. Это была настолько неузнаваемая, нарочитая скромность, что от неё веяло театральным, а потому ещё более зловещим эффектом. Адольф Гитлер шёл быстро, сутулясь, руки в карманах шинели. С ним были только трое: его личный врач, Теодор Морелль, с неизменным чёрным врачебным саквояжем, и два адъютанта из личной охраны СС, оба в штатском — дорогих, но неброских английских пальто. Они не окружали его кольцом, а шли чуть сзади, их глаза методично сканировали пустую стоянку, ангары, линию горизонта. Никаких прощаний, никаких взмахов руки.

Из тени ангара, не приближаясь, за этим молчаливым отъездом наблюдали двое. Йозеф Геббельс, закутанный в длинное кожаное пальто, и Генрих Гиммлер в своём неизменном пенсне и скромном мундире. Их разделяло несколько шагов, и они не обменялись ни взглядом, ни словом. Геббельс нервно покусывал нижнюю губу, его ум, привыкший к контролю над информацией, впервые сталкивался с событием, которое было невозможно освещать, обрамлять, комментировать. Он мог лишь ждать. Гиммлер стоял неподвижно, его руки были сцеплены за спиной. Его люди были на борту, его эсэсовцы из десантной группы уже ждали в Тегеране. Но сам фюрер ускользал из-под его привычной, всеобъемлющей опеки, летел в неизвестность, и эта неизвестность вызывала у рейхсфюрера СС не мистический трепет, а леденящую, сухую тревогу администратора, теряющего контроль над главным активом.

Они не провожали. Они оставались. Оставались держать фронт здесь, в Берлине, пока их повелитель и их главный соперник (Геринг) отправлялись осуществлять самую безумную авантюру Третьего рейха. Общая ответственность висела в холодном воздухе между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Они были сообщниками, но не союзниками.

Первый «Юнкерс» с Герингом взревел моторами, развернулся и, тяжело набрав скорость, оторвался от земли, растворившись в серой мгле на востоке. Через минуту за ним последовал второй. Двигатели Гитлера взревели чуть тише, будто пилоты старались не шуметь. Самолёт, не делая круга, взял курс на юго-восток, в сторону ещё тёмных Альп и лежащих за ними Балкан.

Когда звук моторов окончательно растворился в наступающем утре, Геббельс и Гиммлер, всё так же не глядя друг на друга, развернулись и разошлись в разные стороны — к своим машинам, к своим министерствам, к своим интригам. Аэродром Темпельхоф опустел. Ничто не напоминало о том, что отсюда только что началось путешествие, которое должно было изменить историю. Только на бетоне остались два тёмных пятна — следы машинного масла, вытекшего из перегруженных, торопливо подготовленных самолётов.

8 февраля. Тегеран, секретный аэродром.

Приземление было жёстким. «Юнкерсы» сели на небольшом полевом аэродроме, используемом немецкими инженерами, в десяти километрах от города. Встречать был отправлен только Фабер и Вольф в машине с затемнёнными стёклами.

Когда трап подали ко второму самолёту и в проёме появилась знакомая, но неузнаваемая в простой одежде фигура, у Фабера на мгновение перехватило дыхание. Он знал, что Гитлер капризен и непредсказуем, но такого… Он щёлкнул каблуками, отдавая честь.

Гитлер быстро спустился, окинул взглядом пустынную равнину, горы на горизонте и вдохнул полной грудью холодный, чужой воздух. На его лице была не усталость, а лихорадочное возбуждение.

— Ну, штурмбаннфюрер? Где мой корабль?

— В нескольких километрах отсюда, мой фюрер. В полной готовности. Мы едем туда сейчас.

Фабер ловил на себе взгляд Германа Геринга, который тяжело спускался по трапу своего «Юнкерса». В глазах Геринга не было ни любопытства, ни энтузиазма — только тяжёлая, усталая ответственность и сдержанное раздражение. Он кивнул Фаберу едва заметно, безо всякого приветствия. Этот кивок означал: «Я его доставил, дальше отвечаешь ты».

Гитлер кивнул и, не глядя на Геринга, тяжело ступавшего за ним, направился к машине.

Маховик «Валгаллы», уже казавшийся неостановимым, был насильственно заторможен личной волей того, кто дал ему имя. Теперь в Тегеран привезли самую большую и самую непредсказуемую переменную — живого, одержимого фюрера, жаждавшего лично возглавить атаку призраков. И Фаберу предстояло управлять уже не только мифом и машиной, но и его создателем.

8 февраля, вечер. Плато под Тегераном.

Гитлер не стал ждать утра. Прямо с аэродрома он потребовал везти его к дирижаблю. Когда «Опель» Фабера выехал на плато и в свете фар показался гигантский силуэт, освещённый прожекторами, он замер на месте, а потом, после остановки, не вышел, а выскочил из машины.

Он молча, запрокинув голову, рассматривал LZ 129. Дирижабль в свете вечерних сумерек и в лучах прожекторов выглядел грандиозно.

Гитлер резко кивнул Леманну: — На борт.

Внутренности дирижабля, переоборудованные под военный рейс, представляли собой лабиринт из стальных переборок, тросов, ящиков с оборудованием и сложенными парашютами. Воздух пах бензином, машинным маслом, краской и человеческим потом. Гитлер дышал этим воздухом, как ароматом свободы.

В центральном отсеке, где раньше был ресторан, теперь стоял походный стол с картами. Сотрудник Геббельса, оператор с треногой и кинокамерой, снимал всё, не отрываясь. Другой фотограф щёлкал «Лейкой». Гитлер игнорировал их.

Он подошёл к столу, положил ладонь на карту, где жирной линией был проложен путь к югу Индии.

— Командир Леманн, — сказал он громко, чтобы слышали все в отсеке. — Экипаж и десант собраны?

— Так точно! — отчеканил Леманн.

— Тогда объявляю: операция «Валгалла» начинается сейчас. Мы вылетаем с наступлением темноты. Цель — возвращение наследия. Удачи нам.

Он не кричал. Но тихий, сдавленный от напряжения голос прозвучал громче любого митингового рёва. В тесном отсеке раздалось дружное, оглушительное «Зиг хайль!». Эсэсовцы из десантной группы, узнав, что с ними на борту сам фюрер, смотрели на него с благоговением, будто видели воплощение Вотана.

Фабер, стоя в стороне, отправил Вольфа во дворец с последним, заранее заготовленным уведомлением: «Немецкая научная экспедиция благодарит за гостеприимство и начинает плановый исследовательский полёт в восточном направлении». Формальность была соблюдена.

21:47. Старт.

Прожекторы погасли. В кромешной тьме, под светом лишь звёзд и тонкого серпа луны, заревели двигатели. Команда на земле отдала швартовы. LZ 129, тяжело нагруженный людьми, оружием, топливом и безумной надеждой, медленно оторвался от иранской земли. Он развернулся на юг и начал набирать высоту, растворяясь в тёмном небе.

Путь над океаном.

Пятьдесят часов полёта. Сначала — над пустынными берегами Белуджистана, потом — над открытым Индийским океаном. Гитлер первые сутки почти не выходил из крошечной каюты, отведённой командиру. Он спал мёртвым сном, вымотанный перелётом и нервным напряжением. Второй день он провёл, как ребёнок в музее. Его водили по отсекам, показывали штурвал, гирокомпасы, гигантские рули высоты. Он заглядывал в моторные гондолы, слушая объяснения механиков.

Но больше всего его завораживала навигация. Штурман, обер-лейтенант, показывал, как определяют положение по солнцу через секстант, а ночью — по звёздам. Линия на карте строилась не по радиомаякам (их не было над океаном), а по древним, как мир, небесным светилам.

— Так же, как древние мореплаватели, — прошептал Гитлер, глядя, как штурман сверяется с таблицами. — Финикийцы, викинги… и мы. Тот же океан, те же звёзды. Это… это прекрасно. Мы идём путём духа, а не только машины.

Он мог часами стоять у иллюминатора гондолы управления, глядя на бесконечную, тёмно-синюю равнину воды внизу и на ослепительно яркие звёзды над головой. В эти моменты его лицо теряло привычную напряжённость, на нём было почти мирное выражение изумления.