Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 8. Хильдесхайм — Борсум

27 сентября 1934 г., Хильдесхайм. Вечер.

Гостиница в Хильдесхайме называлась просто «Zum Markt» (У рыночной площади). Это было высокое, узкое здание из темного дерева и побелевшего от времени фахверка. Оно стояло в стороне от главной площади, втиснувшись между двумя более крупными домами, как забытая книга на полке. Крыша была покрыта мхом, а по стенам ползла лоза, уже пожелтевшая к осени. Над тяжелой дубовой дверью висела вывеска с потрескавшейся краской, на которой с трудом угадывался герб города. Фабер толкнул дверь. Внутри пахло воском для полов, старой древесиной и влажным камнем. Пол в прихожей был выложен неровной плиткой, стены украшали тусклые гравюры с видами города столетней давности. За стойкой, похожей на церковный аналой, никого не было. Фабер позвонил в колокольчик. Из глубины коридора послышались медленные шаги.

Вышла хозяйка, пожилая женщина в темном платье и белоснежном переднике. Ее лицо было покрыто сетью мелких морщин, а глаза смотрели внимательно и без особого радушия.

— Вам нужен номер? — спросила она, не представившись.

— Да. На пару недель. Мне нужна тихая комната и письменный стол.

— Есть комната на третьем этаже. Вид на задний двор. Стул и стол там есть. Четыре марки в день, с завтраком.

Фабер кивнул.

— Беру. Меня зовут Иоганн Фабер. Я из Берлина. Приехал проводить археологические изыскания по поручению Общества изучения наследия предков.

Он произнес это громко и четко, нарочито официальным тоном. Его слова прозвучали в тишине прихожей слишком громко. Хозяйка не проявила особого интереса, лишь медленно повернула к нему книгу регистрации.

— Заполните здесь. Паспорт.

Он заполнил графы. Женщина взяла с полки тяжелый ключ с деревянной биркой.

— За мной.

Она повела его по узкой лестнице. Ступени скрипели под ногами. Комната оказалась небольшой, с низким потолком и одним окном, выходящим действительно на глухой двор, где сушилось белье и стояла поленница. В комнате была кровать, комод, умывальник с кувшином и тазом, и обещанный письменный стол у стены. Было чисто, бедно и безлико.

— Удобства в конце коридора. Завтрак подают с семи до девяти в столовой на первом этаже, — отчеканила хозяйка и вышла, оставив его одного.

Фабер поставил чемодан, разложил вещи. Осенние сумерки приближаются рано, потому работу с архивами и документами он отложил на завтра. Сегодня можно было просто отдохнуть.

Он спустился вниз и снова подошел к стойке. Хозяйка вязала что-то из серой шерсти.

— Извините, — начал он. — Я хотел бы узнать, где здесь самая старая, самая известная пивная. Та, куда ходят коренные жители, старожилы.

Женщина подняла на него глаза.

— «У красного быка». На Рыночной, в арке. Но вам там делать нечего. Там народ грубый.

— Это как раз то, что нужно, — улыбнулся Фабер. — Я считаю, что в старых пивных можно встретить настоящую старую гвардию. Людей, которые помнят былое, знают местные истории. Для моей работы это важнее архивов.

Хозяйка пожала плечами, дав понять, что предупреждала.

Пивная «У красного быка» соответствовала описанию. Она располагалась в полуподвальном помещении за низкой дубовой дверью. Внутри было темно, пропахло дешевым табаком, прокисшим пивом и человеческим потом. Несколько мужчин в рабочей одежде и поношенных пиджаках сидели за столами из грубого дерева. Разговоры стихли, когда вошел Фабер в своем городском костюме. Он подошел к стойке, где толстый бородатый хозяин вытирал кружки.

— Пива, пожалуйста.

Хозяин молча налил ему мутную жидкость из бочки. Фабер взял кружку, обернулся к залу и громко, нарочито весело произнес:

— Добрый вечер, господа! Я только что приехал в ваш прекрасный город. Меня зовут доктор Иоганн Фабер. Я историк из Берлина, провожу археологические изыскания, ищу следы наших предков, германцев, на этой земле.

В зале воцарилась тишина. Потом кто-то фыркнул. Другой мужчина с седыми усами прищурился.

— Археологические? Значит, копать будете? — спросил он с явной насмешкой в голосе.

— Именно так, — серьезно кивнул Фабер, делая вид, что не замечает тона. — И я ищу совета у тех, кто знает эти места лучше всех. Меня интересуют старые истории. Места, где, по слухам, происходили сражения, где стояли лагеря, где находили что-то необычное. Любая легенда может быть ключом.

Его серьезность и пафосный тон разрядили обстановку. Люди в пивной явно сочли его чудаком, безобидным городским сумасшедшим. Это было то, чего он и добивался.

— Сражения? — усмехнулся седой мужчина. — Да у нас каждый второй холм — место великой битвы. Вот за рекой, у мельницы, курган есть. Говорят, там сам Арминий орду римлян в землю вогнал. Только мельник тот курган двадцать лет назад под огород распахал, и ничего, кроме камней, не нашел.

Посыпались другие рассказы: про сгоревшую деревню, про колдовской камень, про подземный ход от монастыря. Фабер слушал внимательно, кивал, делал пометки в блокноте, задавал уточняющие вопросы про расположение мест, про названия. Он делал вид, что верит каждому слову. Его энтузиазм и доверчивость развеселили компанию. Над ним не злобно, но снисходительно подшучивали, подливая ему пива и рассказывая все более невероятные истории.

28 сентября 1934 г., Хильдесхайм.

На следующее утро, спустившись к завтраку, Фабер попросил у хозяйки свежую прессу. Та, нехотя, принесла вчерашний «Фёлькишер Беобахтер», уже помятый предыдущими постояльцами. Запивая горьковатый цикорий, он листал газету, пока взгляд не зацепился за небольшой заголовок на внутренней полосе:

«По зову крови: Общество «Наследие предков» начинает охоту за духом германцев». Под текстом стояла подпись: д-р Герман Вирт.

Фабер медленно, словно разгадывая шифр, прочитал статью. Вирт пустился в пространные рассуждения о «сакральной топографии» и «памяти почвы», но суть была ясна: берлинское общество начинает полевые изыскания, и их сотрудник, доктор И. Фабер, уже на марше. В конце, отдельным абзацем, мелким, но отчётливым шрифтом, приводился номер счета для «всех патриотов, желающих поддержать возрождение германской праистории».

Уголки губ Фабера дрогнули в подобии улыбки. «Работает, — холодно констатировал он про себя. — Шумит, как положено. И даже марки насобирает». Он аккуратно вырезал заметку острым ножом для масла и спрятал в бумажник, поверх рейхсмарок. Это была не просто газетная вырезка. Это был пропуск, первая страница легенды, которую отныне предстояло заполнять ему.

Прежде чем идти лезть в землю, следовало застолбить свое присутствие на бумаге. Этому Фабер научился в своем будущем, работая с бюрократией музеев. Его первой целью стала городская библиотека — унылое помещение с запахом пыли и клея, где за кафедрой дремал пожилой библиотекарь. Предъявление разрешения от «Аненербе» с орлом и печатями подействовало, как удар хлыста. Старик встрепенулся, засуетился, принеся подшивки местных хроник и пожелтевшие карты окрестностей. Фабер не столько изучал их, сколько демонстративно конспектировал, оставляя на столах аккуратные стопки книг. Он спрашивал про старые планы, про записи о находках. Каждый его вопрос, каждый заказанный фолиант фиксировался в журнале выдачи. Он создавал ауру серьезного исследователя.

Из библиотеки его путь лежал в архив при самой ратуше — в полуподвальное помещение с сырыми стенами, где тучный архивариус в партийном значке на лацкане с нескрываемым подозрением разглядывал бумаги из Берлина. Но печать на разрешении вести исследование была веским аргументом. Фаберу позволили ознакомиться с метрическими книгами и старыми судебными протоколами — в надежде, что он, возможно, ищет упоминания о конфискациях церковных земель в пользу короны. Он искал не это, но делал вид, что ищет. Важен был сам факт: в журнале посетителей появилась запись: «Д-р И. Фабер, Общество «Наследие предков». Цель: изучение исторического контекста».

Завершил он день визитом к пастору старой кирхи Св. Андреаса. Священник, сухопарый мужчина с умными, уставшими глазами, выслушал его с вежливой отстраненностью. Фабер говорил о поисках древних капищ, на месте которых часто возводились христианские церкви. Пастор, чуть помедлив, ответил, что в церковных хрониках нет упоминаний о языческих алтарях, но в народе ходят сказки. «Сказки часто переживают хроники, герр доктор, — добавил он, и в его голосе прозвучала неуловимая горечь. — Но что в них правда, а что вымысел — знает лишь Господь».

Выйдя из прохладной полутьмы кирхи на осеннее солнце, Фабер ощутил странное удовлетворение. Он оставил следы везде, где положено их оставлять честному ученому. Теперь, если кто-то из партийных бонз или, не дай Бог, из гестапо заинтересуется им, они увидят логичную цепочку: библиотека — архив — церковь. Человек, который следует протоколу.

29 сентября 1934 г., Хильдесхайм.

На следующее утро Фабер, вооружившись лопатой и киркой, купленными в местной лавке, отправился к первому холму у мельницы. Он методично, по всем правилам, разметил участок и начал копать. Через пару часов к нему подошли несколько местных жителей, включая пару знакомых из пивной. Они наблюдали, курили, комментировали.

— Копаешь, доктор? А золото римское уже блестит?

— Пока нет, — честно отвечал Фабер, вытирая пот со лба. — Но почва интересная.

Он копал до вечера. Нашел несколько камней, черепок от грубой керамики, который мог быть чем угодно и когда угодно. Зрители, позевывая, разошлись. На следующий день он перешел на поляну в лесу. История повторилась. Он копал. За ним наблюдали. Он не находил ничего. Над ним смеялись, но уже беззлобно, как над постоянным, упрямым явлением природы.

Вечером в пивной он купил кружку пива самым активным своим «критикам». Посетовал, что ничего не нашел и спросил совета, где бы дальше продолжить поиски. Может есть старые легенды байки, что подскажут. Старожилы задумались. Фабер решил слегка направить мысль.

— Börßum (Борсум или скорее Бёрзум на хохдойче), — задумчиво сказал он, глядя в пену. — Интересное место. Много легенд. Две реки Варнер и Окер, что текут параллельно как две сестры. Озеро Хайнинген. А что сами местные, из Борсума, говорят? Там же должны быть свои истории.

— Бёссем? — произнес седой мужчина с усами с густым нижнесаксонским (платтдойч) акцентом. — Там же одни свинарники да бугры. Какие там изыскания?

— Именно бугры меня и интересуют, — серьезно ответил Фабер, делая вид, что не замечает насмешливого тона. — Холмы, курганы. Места, где, по слухам, происходили стычки, где находили что-то необычное. Я ищу совет у тех, кто знает эти края. Любая, даже самая невероятная история может быть ключом.

Его серьезность и пафосный тон разрядили обстановку. Люди в пивной явно сочли его чудаком, безобидным городским сумасшедшим, которого занесло невесть куда.

— Ну, если про Бёссем, — сказал другой, помоложе, — то там у них, правда, холм один есть, за деревней. Бронзовым зовется. Местные байки рассказывают, будто там римский обоз с золотом зарыт. Каждый второй парень из Бёссема клянется, что его дед то ли нашел там шлем, то ли монету. Только никто ничего в глаза не видел. Деревенщина, что с них взять. Гордятся, что у них «история».

— А еще говорят, — подхватил первый, — что земля там после дождя костями белеет. Ну, костями… Камнями белеет, скорее. Они ж все там друг другу сказки сказывают, чтоб не так скучно было.

Посыпались другие отрывочные сведения, полные снисходительного пренебрежения к «деревенщинам» из Бёссема. Фабер слушал внимательно, кивал, делал пометки в блокноте, уточняя детали. Его энтузиазм и доверчивость развеселили компанию. Над ним не злобно, но снисходительно подшучивали. Этого он и добивался.

30 сентября 1934 г., Хильдесхайм.

Воскресным вечером, когда город затих, Фабер заперся в своей комнате для написания отчетов. На столе, под колеблющимся светом керосиновой лампы, лежали чистые листы дорогой бумаги, чернильница и его новое перо. Составление отчета было не рутиной, но важнейшей частью операции. Он писал не для отчета, а для будущих проверяющих, для истории, которая однажды будет изучена. И для Вирта, жаждущего пищи для своих мифов.

«Глубокоуважаемый герр доктор Вирт, — начинал он. — Первая неделя полевых работ в Хильдесхайме приносит не столько артефакты, сколько подтверждение Вашей гениальной гипотезы о живучести народной памяти.»

И далее он ткал полотно, сплетая воедино крупицы истины и откровенный вымысел. Он описывал «стонущий камень» из монастырской хроники, привязывая его к рассказам о «железных людях», поглощенных землей у мельницы. Сухой язык архива превращался под его пером в поэтичный образ:

«…Кажется, сама земля здесь кричит о древней боли, о битве, стершейся из летописей, но сохранившейся в подсознании народа, как шрам на генетической памяти…»

Он упоминал беседу с пастором, препарируя его осторожные слова:

«…Даже служители нового Бога признают, что под полом их святилищ лежит более древний, языческий трепет. Они называют это сказками, но мы-то знаем, герр доктор, что сказка — это искаженное эхо великой правды…»

Отчет заканчивался не выводом, а мостом к следующему шагу:

«…Хотя материальных свидетельств в границах города пока не обнаружено, вектор устной традиции единодушно указывает на окрестные деревни, в частности, на Борсум. Там, согласно нескольким независимым источникам, существует холм, где «земля отдает холодом железа» даже летом. Полагаю своим долгом проследить эту нить до конца. Завтра я перемещаюсь в Борсум для продолжения изысканий.»

Он перечитал написанное, поправил пару фраз, добавив еще больше пафоса и наукообразия. Письмо было шедевром двусмысленности: для постороннего — отчет усердного ученого, для Вирта — гимн его идеям, для будущего историка — образец того, как конструируется миф. Запечатав конверт, Фабер почувствовал, как еще одна невидимая стена его легенды встала на место. Он отправлял в Берлин не правду, а приманку для фанатика и алиби для себя. В этой игре правда была самым опасным, что у него было, и ее следовало прятать глубже всего.

1 октября 1934 г., Хильдесхайм.

На следующее утро в шесть тридцать Фабер был у главпочтамта на Ратхауштрассе. Отправил письмо и поинтересовался машиной до Борсума. Он пришел вовремя, как раз через полчаса она должна была отправляться туда. У открытых ворот стоял грузовой «Опель-Блиц» с деревянным кузовом, затянутым брезентом. Шофер, мужчина лет пятидесяти в замасленной куртке, закуривал, опершись на крыло.

— Доброе утро, — обратился к нему Фабер. — Вы в Борсум?

— Ага, — буркнул шофер, оглядывая его с ног до головы. — Почту везу. А вам что?

— Мне нужно туда же. Я исследователь из Берлина. Могу заплатить за проезд.

Шофер почесал щетину.

— Место есть. Только не в кабине, там ящики. В кузове, с грузом. Не тепло.

— Меня устраивает.

— Пять марок.

Фабер без слов отсчитал деньги. Шофер кивнул на открытый задний борт.

— Садитесь там. Тронемся через пятнадцать.

Путь занял полтора часа тряской езды. Грузовик трясло на разбитой дороге, дуло сквозь щели в брезенте. Фабер сидел на ящике с консервами, глядя на проплывающие за холщовым окном осенние поля и редкие деревни. Борсум встретил его грязной, немощеной улицей и запахом навоза. Грузовик остановился у конторы сельскохозяйственного кооператива. Фабер вылез, отряхнулся, поблагодарил шофера и пошел искать жилье.

Комнату он снял у вдовы бывшего учителя, сухой, молчаливой женщины, которая не задавала лишних вопросов. Вечером он был в единственном деревенском трактире «У лесника». Тактика повторилась: посещение местного управителя (бургомистра), осмотр церковных записей (какие есть), беседы со стариками. Громкое представление, рассказ о миссии из Берлина, вопросы про легенды. Местные, коренастые, загорелые мужчины в грубой одежде, отнеслись к нему с глубоким недоверием. Но их местное самолюбие было польщено — большой ученый из столицы приехал именно к ним, в глушь, слушать их байки. И он слушал. Верил каждому слову. Про холм Бронцберг, где «земля гудит», про поле у рек, где «по ночам факелы горят», про камень с «рунами», который на самом деле был просто валуном с выщербленной поверхностью. Всё — для бумажного следа. Его «раскопки» теперь — полевая проверка гипотез, изложенных в отчётах. Он не просто копает наугад, а «проверяет данные, полученные из устной традиции».

2 октября 1934 г., Борсум.

На следующее утро Фабер начал копать. Системно, методично. Он разметил на холме и вокруг него сетку из девяти ям. Каждое утро он приходил с инструментами и копал. Местные мальчишки первое время бегали за ним толпой, взрослые подходили посмотреть после работы. Он аккуратно просеивал землю, складывал камни в кучки, изучал слои грунта. И не находил абсолютно ничего. Через неделю его стали окружать только из вежливости. Мальчишкам стало скучно. Фермер, на чьей земле был холм, махнул рукой, разрешив копать, где угодно — все равно земля отдыхает под паром.

Потом он копал у леса, потом между речек, потом там, где в далеком будущем 2017 будет найден клад, потом у озера.

Тогда, в 2017, когда его отправили вместе с полицейскими следователями (кладоискатель утаил находку и это потом вскрылось, потому и следствие) вести раскопки на месте найденного он вечером с ребятами из полиции за пивом обсуждал с ними, а возможно ли было найти этот клад без металлоискателя. Вспомнили Стивенсона с картой сокровищ Флинта. Набравшись тогда по самое горло крепкого лагера они на месте клада всё в шагах мерили до приметных точек местности и составляли дружно «карту сокровища». Было много веселья, смеха. Сейчас эта глупая пьяная выходка пригодилась. Без металлоискателя он вряд ли бы нашел эти монеты.

В каждом месте он копал ямы разной глубины: где-то по колено, где-то по бедро. Там где нашли клад в будущем он услышал заветный «звяк» глиняного сосуда с монетами, но не стал выкапывать, наоборот, чуть присыпал и утромбовал.

Он копал, копал, копал. Его ладони, не смотря на перчатки с обрезанными пальцами, которые вызвал удивление у местных, получили мозоли от лопаты. Местные в пивной даже уважительно стали к нему относиться. Пусть чудаковатый, но трудолюбивый герр-доктор. Чужой труд они уважали. Они знали не в теории, что значит копать землю. Его цель, пусть и не понятная вызывала уважение его отношением к труду.

18 октября 1934 г., Борсум

Чуть больше, чем две недели пустых раскопок. Макс пришел в трактир вечером с видом глубоко озабоченного человека.

— Я ничего не нашел. Но я не могу так оставить, — громко заявил он, обращаясь ко всем присутствующим. — Я выкопал тридцать ям. Но они все разной глубины. Это… это неправильно. Это не по-немецки. Мое чувство порядка, мой перфекционизм не позволяют мне оставить такой беспорядок в земле. Это же не аккуратно.

В трактире наступила тишина. Потом кто-то сдержанно хихикнул.

— Вы хотите… закопать их обратно? — спросил трактирщик.

— Нет! — твердо сказал Фабер. — Я хочу их выровнять. Все ямы должны быть одинаковой глубины. Порядок должен быть во всем. Это наш принцип.

На следующий день он снова пришел на холм. Теперь у него была не только лопата, но и длинная мерная линейка, и большой холщовый мешок. Он начал с первой ямы, замерил ее глубину, затем пошел ко второй, сравнил, и начал либо подкапывать ее, чтобы углубить, либо, наоборот, немного засыпать. Он работал медленно, педантично. Иногда он что-то вынимал из мешка и бросал в яму — камень, ком земли для выравнивания. Теперь за ним почти никто не наблюдал. Все в Барсуме решили, что берлинский доктор окончательно спятил. Но в его безумии была такая методичная, педантичная немецкая логика, что это вызывало не насмешку, а странное уважение. Сумасшедший, но свой, правильный сумасшедший.

19 октября 1934 г., Борсум.

Раскоп номер семь. Там где лежал клад. Она была одной из самых не глубоких. Он опустился на колени и осторожно, уже пальцами в грубой перчатке с обрезанными кончиками, стал разгребать холодную, влажную землю. Из темноты проступил четкий, округлый край.

Он поднял голову. На краю поля, прислонившись к изгороди, курил фермер, хозяин земли. Поодаль двое мальчишек что то пинали ногами, изредка поглядывая на одинокую фигуру с лопатой.

Фабер позвал. Голос прозвучал громче, чем он планировал, отрывисто и властно:

— Герр Майер! Прошу вас! И полицию. Немедленно.

Фермер оторвался от изгороди, лицо его выразило сначала раздражение, потом недоумение.

— Что случилось, доктор? Змею откопали?

— Нечто более важное. Государственной важности. — Фабер встал, отряхивая колени. Взгляд его был твердым, лишенным обычной рассеянности чудака. — И чтобы был фотограф. Любой. В полиции есть же фотограф? Бегите!

Последние слова он бросил мальчишкам, которые застыли, завороженные переменой в голосе незнакомца. Они рванули с места, как ошпаренные.

Час спустя холм напоминал муравейник, в который ткнули палкой. Солнце, пробиваясь сквозь осеннюю мглу, выхватывало из толпы лица: растерянные, жадные, испуганные. Прибыл заместитель бургомистра, тучный мужчина с партийным значком, от которого несло дешевой помадой и важностью. Два жандарма в зелёных шинелях бестолково огораживали пространство. Фотограф, тощий человек, в полицейской форме, что висела на нем мешком, с глазами испуганной птицы, возился со своим треножным ящиком, что-то бормоча про свет.

Но все смолкли, когда Фабер, уже без лопаты, с маленькой кисточкой в руках, снова опустился на колени. Он работал теперь с театральной, преувеличенной осторожностью. Каждое движение было рассчитано, медленно. Щетка сметала пылинку за пылинкой. Фотограф, заикаясь, просил его «задержаться, герр доктор, для снимка!». Вспышка магния ослепительно белым огнём прожигала мглу, оставляя в глазах фиолетовые пятна.

Из земли, словно череп древнего исполина, показался кувшин. Небольшой, пузатый, с отбитым горлом, залепленный вековой глиной.

— Свидетели… все вы свидетели, — проговорил Фабер, и его голос дрогнул — на этот раз без притворства. Адреналин и холодный ужас от того, что он сейчас наделал, сжимали горло. — Я, доктор Иоганн Фабер, сотрудник Общества «Наследие предков», в присутствии уполномоченных лиц…

Он не договорил. Руки в кожаных перчатках крепко обхватили холодную глину. Лёгкий рывок — и горшок, отяжелевший за два тысячелетия, с глухим стуком встал на расстеленный у ямы чистый холщовый мешок.

Толпа замерла, затаив дыхание. Даже жандармы вытянули шеи.

Фабер перевернул сосуд.

Тишину разорвал сухой, металлический шорох, перешедший в звон. На грубую ткань высыпался поток. Не сразу можно было разобрать что — просто тёмная, переливающаяся тусклым блеском груда. Потом глаз начал выхватывать формы: плоские окислившиеся диски с профилями, маленькие бруски, кольцо.

— Матерь Божья… — прошептал кто-то из толпы.

— Это же… монеты? — сорвался голос у фотографа.

— Молчать! — рявкнул представитель бургомистра, но сам не мог оторвать глаз. Его пухлые пальцы нервно теребили партийный значок.

Фабер не смотрел на них. Он смотрел на монеты. Его взгляд, привыкший анализировать, уже бежал по профилям, выискивая знакомые контуры.

— Начинайте опись, — сказал он жандармам, и его голос снова стал ровным, служебным. — Всё должно быть задокументировано. Каждая монета.

Он сам сел на корточки рядом с кучей сокровищ, беря на себя роль эксперта. Под диктовку бургомистративного чиновника он начал описывать находку, ощущая на себе восторженные, алчные, испуганные взгляды.

Вечером, в прокуренной комнате почтового отделения, он составлял две телеграммы. Первая — в Берлин, Вирту, срочная и победная:

«БОРСУМ. ОБНАРУЖЕН УНИКАЛЬНЫЙ КЛАД РИМСКОГО СЕРЕБРА И ЗОЛОТА. ОБЪЕМ И ЗНАЧЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫ. ТРЕБУЕТСЯ ВАШЕ НЕМЕДЛЕННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ. РАБОТЫ В ЛЕСУ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ. ФАБЕР».

Вторая — начальнику полиции Хильдесхайма, копия в местное управление НСДАП:

«ДОКЛАДЫВАЮ ОБ ОБНАРУЖЕНИИ КЛАДА НА ТЕРРИТОРИИ ОБЩИНЫ БОРСУМ. НАХОДКА ИЗЪЯТА, ОПЕЧАТАНА, НАХОДИТСЯ ПОД ОХРАНОЙ. ПРОШУ РАСПОРЯДИТЬСЯ О ЕЁ СОХРАННОСТИ ДО ПРИБЫТИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ БЕРЛИНА. Д-Р И. ФАБЕР, ОБЩЕСТВО «НАСЛЕДИЕ ПРЕДКОВ».

Он вышел на крыльцо. Ночь еще не наступила, но уже было темно, без звёзд. Где-то в деревне лаяли собаки. В сейфе ратуши, лежало доказательство. Доказательство сложной, неудобной правды. А впереди была дорога назад — не в Тевтобургский лес, а обратно в Берлин.

Фабер закурил, глубоко затягиваясь. Дым таял в чёрном осеннем воздухе. Игра только начиналась. И первая фигура была уже выставлена на доску. Не его фигура. Фигура правды. Очень не удобной для властей правды. Теперь предстояло решить, как ею ходить, чтобы не проиграть в первом же ходу.**

----------

** Официально считалось, что Граница Римской империи при Августе проходила по Рейну, в сотнях километров к юго-западу. Легионы не доходили сюда. Никогда. Значит, торговля. Или наёмники. Или трофеи, прошедшие через десятки рук. Это не потеря легионера. Это след сложного мира, где германцы не были дикими зверьми в непроходимых лесах. Они были частью чего-то большего. Они торговали, служили, перенимали. Этот клад — не доказательство битвы. Он — доказательство связей, торговли. И эти связи разрушают всё, во что здесь верят.