Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 37. Санкция на безумие

Конец января 1936. Берлин, Лондон.

Цикл статей, запущенный Геббельсом, сделал своё дело. В немецких газетах тема «арийского наследия» плавно перетекла из научных приложений на первые полосы иллюстрированных журналов. «Куда ушли гиперборейцы?», «Тайна оплавленных воронок Раджастана: оружие богов или следы древней войны?», «Шамбала — миф или историческая реальность?». Подача была мастерской: сухой научный скепсис соседствовал со смелыми гипотезами «передовых исследователей», а за ними следовали восторженные оды немецкой технической мощи, способной «дотянуться до самых тайн мира».

В Лондоне эти публикации сначала вызвали недоумение, а потом — снисходительные усмешки. В редакции «Таймс» колонку с переводом немецких статей о «миграции ариев» озаглавили «Германская мечтательность». В Форин-офисе чиновники, просматривая сводки, качали головами: немцы, видимо, окончательно свихнулись на своём мистическом национализме.

Эта оценка изменилась, когда через дипломатические каналы и доверенных агентов была устроена «утечка». Содержание её было простым и прагматичным: вся эта шумиха про предков и Шамбалу — блестящая дымовая завеса. Истинная цель дирижабля LZ 129 и активности немцев в Иране — разведка и подготовка плацдарма для возможного удара по бакинским нефтяным месторождениям СССР с южного направления.

В кабинетах Уайтхолла и Ми-6 настороженность сменилась пониманием и даже своеобразным восхищением. Всё встало на свои места. Немцы, как всегда, действуют расчётливо. Под прикрытием мистического бреда они готовят реальную военно-стратегическую операцию против своего идеологического противника — большевиков. «Блестящий ход, — заключил один из аналитиков. — Заставить весь мир обсуждать их сказки, пока они прощупывают почву у Каспия». Британское внимание сместилось. Наблюдение за немецкой активностью в Иране продолжилось, но теперь в фокусе были военные советники и инженеры у границ Советского Азербайджана, а не археологи. Мистика перестала быть угрозой, став лишь эксцентричным фоном для привычной игры разведок. Однако в отделе «Д» МИ-6, отвечавшем за дезинформацию, на стенде с немецкими газетными вырезками один из молодых аналитиков, бывший филолог, карандашом обвёл несколько формулировок.

«Слишком гладко, — написал он на полях рапорта. — Последовательность тезисов напоминает не спонтанный научный спор, а сценарий. От миграций ариев — к «следам войны богов» — к Шамбале. Каждая статья отвечает на вопрос, поставленный предыдущей. Это не поиск истины. Это конструктор. Вопрос: для кого они его собирают?»

Его начальник, просмотрев заметку, хмыкнул и бросил бумагу в корзину. «Билл, немцы помешаны на системности даже в своих бреднях. Не ищите рационального замысла там, где достаточно объяснить всё немецкой педантичностью и глупостью. Следите за железной дорогой к Баку».

2 февраля 1936, 09:00. Фридрихсхафен, эллинг № 1.

Портрет Гитлера, подвешенный под стальным потолком эллинга, смотрел вниз на возвышение. Перед ним стояли члены правительства: Геринг в белом мундире, Гиммлер в строгом чёрном, Геббельс в партийной коричневой форме. У барьеров толпились фотографы и кинооператоры. Ослепительный свет дуговых ламп выхватывал из полумрака гигантский сигарообразный корпус. Внизу, у самого днища, сновали, как муравьи, фигурки в комбинезонах — последняя проверка. Геринг, стоя на трибуне, незаметно для других вытер ладонью вспотевший лоб. Его инженеры докладывали о недочётах, о спешке, о том, что не все расчёты нагрузок проверены. Он махнул на это рукой. График, утверждённый фюрером, был важнее. Но теперь, глядя на этого титана, готового оторваться от земли, он впервые ясно осознал: они отправляют в небо не просто машину. Они отправляют гипотезу о мистической миссии режима, гипотезу о расовом превосходстве и древнем наследии, завёрнутую в дюраль и обшивку.

Дирижабль LZ 129, лишённый пассажирских надстроек и украшений, выглядел сурово. На его боках чётко выделялись свастики на белом круге. Люк в носовой части зиял темнотой. От причальной мачты к носу и корме уходили толстые тросы, удерживавшие корабль, который уже наполнялся газом и жил тихим гулом напряжения.

Геббельс вышел вперёд. Его речь, усиленная репродукторами, разносилась по огромному ангару.

— Германский народ! Сегодня взгляд всего мира обращён на Фридрихсхафен! Наш стальной орёл, символ немецкого гения и воли, готов к полёту! Он несёт не бомбы, а жажду знания! Его путь лежит не на запад, а на восток — по следам наших предков, к истокам нашей крови и нашей силы! Это не просто технический рейс. Это путешествие духа германской нации! Вперёд, к новым горизонтам!

Он отдал салют. Фотокамеры щёлкали, кинокамеры жужжали. Геринг кивнул командиру корабля Эрнсту Леманну, стоявшему у трапа. Тот щёлкнул каблуками, развернулся и скрылся в чреве дирижабля.

Гудки сирен прорезали воздух. Механики на земле начали отдавать швартовы. Сначала нос, потом корма. Тросы, звеня, упали на бетон. LZ 129, освобождённый, медленно, почти невесомо, тронулся с места. Он не летел — он всплывал в воздухе ангара, направляемый десятками рук на оттяжках. Потом его нос показался в огромных распашных воротах.

На улице стоял сырой промозглый день. Низкие облака цеплялись за холмы. Погода была отвратительной для первого полёта. Но график, утверждённый фюрером, отмене не подлежал.

Дирижабль, выплыв из ангара, набрал высоту. Его двигатели, до этого работавшие на холостом ходу, заревели глубже. Он развернулся против слабого ветра и начал набирать скорость, скрываясь в серой пелене низкой облачности. Через несколько минут от него остался лишь затихающий гул. Толпа на земле зааплодировала.

Путь над Европой.

Маршрут пролегал на юго-восток. LZ 129 шёл над Баварией, Австрией, затем над территорией Югославии. Экипаж из сорока человек боролся с непогодой с первых же часов. Над Альпами дирижабль попал в зону сильной турбулентности. Стальной каркас стонал, обшивка хлопала, как паруса. Леманн приказал подняться выше, но там встретил встречный струйный поток, который замедлял движение и выжигал лишнее топливо. Радист непрерывно принимал сводки погоды и передавал их на землю. Над Балканами их обложил холодный фронт с мокрым снегом. Ледяная корка стала нарастать на носовой части и стабилизаторах. Механики, закрепившись страховочными поясами, выходили на скользкую обшивку, чтобы сбивать лом лёд вручную. Это была изматывающая, опасная работа.

Они летели всю ночь. Утром 3 февраля, преодолев турецкую границу, вышли в зону относительно стабильного давления. Но измождённость экипажа и расход топлива уже превышали расчётные нормы.

4 февраля. Приближение к Тегерану.

Радист принял шифрованное подтверждение от Фабера: «Площадка готова. Погода ясно. Ожидаем».

В шесть утра 4 февраля LZ 129, измученный долгим перелётом, с остатками льда на корпусе, пересёк горную цепь Эльбурс. Перед экипажем открылась широкая равнина, а на ней — крошечный с этой высоты город. Радист вышел в эфир открытым текстом на немецком и фарси: «Немецкий дирижабль LZ 129 запрашивает разрешение на заход и посадку в Тегеране. Координаты площадки подтверждены».

Тегеран, плато. 07:30 утра.

Фабер, Вольф, Браун и группа немецких инженеров стояли на промёрзшей земле. Рядом, под охраной иранских солдат, находился сам Реза-шах Пехлеви в тёплой шинели, с наследным принцем Мохаммедом. Посол и высшие чины двора сгрудились чуть поодаль. Все вглядывались в северное небо, где над горами ещё лежала утренняя дымка.

— Должны уже быть, — пробормотал Фабер, проверяя часы в десятый раз.

Вольф слушал переносную рацию. Внезапно он поднял руку.

— Радист на борту подтверждает. Видит город. Начинают снижение.

Прошло ещё пятнадцать напряжённых минут. Потом на фоне серо-голубого неба у вершин гор появилась маленькая тёмная сигара. Она медленно росла, приближаясь, и вскоре уже можно было разглядеть форму, опознать свастики на бортах, увидеть, как блестят на солнце стёкла гондолы управления.

На земле воцарилась полная тишина, нарушаемая только ветром. Шах снял свою папаху, не отрывая взгляда от неба. Принц, широко раскрыв глаза, указал пальцем.

LZ 129, казалось, плыл без всякого усилия. Гул его двигателей, сначала едва слышный, нарастал и превратился в мощный ровный гул, от которого казалась вибрировала земля под ногами. Он был невообразимо огромен. Длина в двести сорок пять метров, о которой говорил Фабер, была теперь не цифрой, а реальностью, нависшей над плато. Он затмевал всё вокруг. Солнце на мгновение скрылось за его корпусом, отбросив гигантскую ползущую тень.

Дирижабль сделал широкий круг над плато, снижаясь. Потом нос слегка задрался вверх, двигатели на секунду заглохли, и корабль, почти остановившись, начал плавно опускаться. С земли к нему побежали люди с оттяжками. Через несколько минут носовой трос был пойман и закреплён на первой готовой мачте. Потом кормовой.

В 08:17 утра 4 февраля 1936 года немецкий дирижабль LZ 129, совершив свой первый исторический международный перелёт, мягко пришвартовался в столице Ирана.

Тишину разорвали аплодисменты. Иранские солдаты, забыв о строе, хлопали в ладоши. Чиновники кричали «Ура!» по-немецки. Шах, не скрывая широкой улыбки, повернулся к Фаберу и крепко пожал ему руку.

— Вы сказали правду, доктор Фабер, — громко произнёс он. — Он ещё величественнее, чем я представлял. Германия сделала чудо.

Командир Леманн и первые офицеры спустились по трапу. Они были бледны от усталости, но держались прямо. Церемония встречи началась. Фотографы, которых предусмотрительно привёз Вольф, щёлкали камерами. На следующий день фотографии воздушного гиганта на фоне заснеженных гор Ирана облетят весь мир.

Фабер, глядя на ликующих людей и на стального левиафана, которого он вызвал сюда, не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь ледяную тяжесть в желудке. Первый этап безумия завершён. Дирижабль здесь. Теперь ему предстояло подготовить его к главному прыжку — в пропасть.

5 февраля 1936. Рейхсканцелярия, Берлин.

Адольф Гитлер сидел за массивным столом, но не над картами или архитектурными проектами. Перед ним были разложены свежие газеты. «Völkischer Beobachter» с восторженным репортажем о старте LZ 129. Зарубежные издания с фотографиями гиганта на фоне иранских гор, которые его пропагандистская машина уже размножала по всему миру. Все восхищались. Весь мир смотрел на этот символ немецкой мощи.

И его не было там.

Он читал описание встречи, восторг шаха, рукопожатие Фабера. Он видел фото бледного, но гордого командира Леманна. Они творили историю. А он, фюрер, создатель этой империи, вдохновитель этой миссии, сидел в своём кабинете, как бухгалтер.

Тихая ярость, копившаяся с момента одобрения плана «Валгалла», вырвалась наружу. Он сгрёб газеты и швырнул их на пол. Бумага разлетелась белыми птицами. Адъютант за дверью вздрогнул, но не посмел войти. В кабинете Гитлер тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали и разжимались. По его вискам проступили капельки пота, хотя в помещении было прохладно. Он прошёлся к окну, глядя на пустынную зимнюю улицу Вильгельмштрассе, затем резко обернулся. В его глазах, обычно гипнотических и сосредоточенных, плавал какой-то странный, почти детский озноб обделённости. Он не просто злился. Он завидовал. Завидовал своим же офицерам, которые сейчас были там, в центре события, в гуще дела, в настоящей жизни, в то время как он оставался тут, в золотой клетке протокола и приёмов. Эта мысль жгла его изнутри сильнее любой политической неудачи.

— Собрать! Немедленно! — его голос, сдавленный и хриплый, пронзил тишину коридора. — Геринга! Гиммлера! Геббельса! Немедленно!

Через сорок минут в кабинете, заваленном смятыми газетами, стояли трое его главных соратников. Они молчали, глядя на багровеющее лицо фюрера.

— Вы читали? — выдохнул Гитлер, тыча пальцем в один из фотопортретов. — Вы все читали? Они пишут историю! Мою историю! Историю, которую я задумал! И где я? Где ваш фюрер в этот момент? Здесь! В четырёх стенах!

Он ударил кулаком по столу.

— Это непорядок. Это несправедливо. Я должен быть там. Я должен возглавить этот набег.

В кабинете повисла гробовая тишина. Геббельс первым нашёлся, его голос зазвучал мягко, успокаивающе:

— Мой фюрер, ваше место здесь, у руля государства. Ваше духовное присутствие, ваша воля ведут их. Они — ваше оружие…

— Оружие?! — перебил его Гитлер, и в его глазах вспыхнул тот самый гипнотический, почти безумный огонь, который они знали по митингам. — Оружие должно чувствовать руку того, кто его держит! Я не хочу быть духом! Я хочу быть солдатом! Всего на несколько дней! Тайно. Чтобы никто не знал. Чтобы весь мир думал, что я здесь. А я… я буду там.

Он обвёл их взглядом, и его голос внезапно стал тихим, исповедальным, что было страшнее крика.

— Мне сорок семь лет. Всю жизнь я строил, планировал, говорил. Последний раз по-настоящему я чувствовал себя живым в окопах, под Ипром. Когда кровь бурлила, а смерть была рядом и от этого каждый вздох, каждый миг имел вкус. Я задыхаюсь в этой… в этой клетке из власти! Этот рейд — моя последняя возможность. Последний шанс не просто приказать, а совершить. Герман, — он обратился напрямую к Герингу, и в его голосе звучала почти мольба. — Ты же воин. Ты летал, ты сражался. Ты должен меня понять. Мне нужно это. Как воздух.

Геринг, тяжело дыша, смотрел на своего фюрера. Он видел не государственного деятеля, а одержимого, измождённого фанатика. И он понимал. Он понимал эту жажду авантюры, риска, настоящего дела. Но разум кричал о безумии.

— Мой фюрер… — начал он, подбирая слова. — Риски… Безопасность… Если что-то случится с вами в чужой стране… Рейх…

— Рейх не рухнет на три дня! — парировал Гитлер, снова загораясь. — У меня есть вы. И Генрих, и Йозеф. Вы будете здесь. А я… я буду там. Тайно. На «Юнкерсе». Как простой офицер. Я хочу увидеть его. Хочу подняться на борт. Хочу отдать приказ к вылету лично. И хочу, чтобы он вернулся с победой, с золотом предков, по моему слову. Моему живому слову, сказанному там, а не отсюда!

Никто не решался говорить. Гиммлер бледнел, его пальцы судорожно сжимали портфель. Мысли метались: катастрофа, захват, покушение, крах всего. Геббельс оценивал ситуацию с ледяной скоростью: фюрер не отступит. Попытка запретить — взорвёт его, уничтожит их. Нужно было обрамить это безумие в максимально безопасные рамки.

— Если… если это решено, мой фюрер, — тихо сказал Геббельс, — то секретность должна быть абсолютной. Никаких газет. Никаких фотографий. Вы — инкогнито. Офицер штаба из министерства авиации. Только так.

— Да! Именно так! — воскликнул Гитлер, ухватившись за эту соломинку.

— И тогда, — продолжил Геббельс, глядя на Гиммлера, — рейхсфюрер и я остаёмся здесь. Чтобы обеспечить стабильность. Чтобы никто не заподозрил. Мы будем вашими глазами и руками в Берлине.

Взгляд Геббельса, брошенный Гиммлеру, был красноречивее любых слов: «Ты не сделаешь ни шага без меня. Мы будем контролировать друг друга. И мы оба будем отвечать головой, если он не вернётся». Гиммлер, скрипя зубами, кивнул. У него не было выбора.

Геринг вздохнул. Авантюра принимала чудовищный оборот. Но приказ фюрера был законом. И в глубине души его собственная солдатская натура, заглушённая годами бюрократии, тоже зашевелилась от этого вызова.

— Хорошо, мой фюрер, — сказал он хрипло. — Я организую. Два «Юнкерса» Ju-52. Маршрут через нейтральные страны с малым числом посадок. Эскорт лучших пилотов. Минимальная свита. В Тегеране вас встретит Фабер и мой доверенный человек. Но… — он сделал паузу, — вылет LZ 129 придётся отложить. На подготовку, на ваше прибытие, на инструктаж. Не меньше чем на неделю.

Гитлер задумался на секунду, потом резко махнул рукой.

— Отложите. На неделю. Но не больше. Муссон не будет ждать. Я прилечу, всё увижу, отдам приказ — и мы начнём.

Решение было принято. Безумие получило санкцию.