Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 14. Волшебство Рождества

24 декабря 1934 года. Берлин.

Фабер возвращался домой поздно вечером. На улицах было непривычно тихо, словно город затаился, прислушиваясь. В окнах домов, за редкими шторами, которые не заменяли одеяла, горели огни — не яркие гирлянды, а скупые, желтоватые пятна керосиновых ламп или слабых электрических лампочек. Воздух, обычно пропитанный гарью и нищетой, сегодня пах иначе — скупой ёлочной хвоей, принесённой с окраин, и слабым, но узнаваемым ароматом праздничной выпечки. Не того изобилия, которое он помнил из будущего — не штолена, густого от цукатов и миндаля, не облака ванили от бесчисленного печенья. Нет. Это был запах простого, сдобного теста и тушёной капусты с тмином. Кислой капусты, которую для праздника сдабривали крохотным кусочком шпика или, если очень повезло, обрезками колбасы. Для большинства берлинцев рождественским «тортом» в этом году был пирог с той самой капустой. Запах гуся или свинины с яблоками витал лишь над несколькими подъездами в самых благополучных кварталах. Вместо глинтвейна на столах стоял горячий, сильно разбавленный эрзац-кофе или слабый пунш из сушёных яблок.

Макс открыл дверь своей квартиры, зашел и зажег свет в прихожей. Разделся, прошел в комнату. Его ожидал еще один скучный вечер без интернета, соцсетей, без фильмов. И без запаха настоящего рождества, который навсегда остался в другой временной линии — там, где штрудель лился реками масла и корицы, а не был роскошью, о которой шептались.

В дверь постучали. Три отрывистых, ровных удара. Фабер встал и открыл.

В коридоре стояли двое в штатском. Пальто, шляпы. Лица невыразительные. Они не представились. Один из них внес в прихожую деревянный бочонок. Бочонок был небольшим, на десять литров, но солидным, из темного дуба, с клеймом мюнхенской пивоварни. Второй человек закрыл за собой дверь.

Они прошли в комнату, не спрашивая разрешения. Поставили бочонок на стол. Первый человек достал из кармана металлический кран. Он быстро и точно вкрутил его в отверстие на боку бочонка. Звук металла по дереву был глухим.

Он повернул кран. Пиво потекло густой струей. Человек подставил кружку, стоявшую на столе. Налил до краев. Поставил кружку рядом с бочонком.

Второй человек положил на стол рядом с кружкой рождественскую открытку и серую картонную папку. Папка была затянута тесьмой.

Они не посмотрели на Фабера. Развернулись и вышли из комнаты. В прихожей послышался звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Никаких слов.

Фабер остался один. В комнате пахло пивом и чужими людьми. Он подошел к столу.

Бочонок, пиво в кружке, открытка и папка.

На открытке было написано: «Думаю, что ты такого даже не пробовал. С Рождеством»

Он развязал тесьму. Внутри лежали копии бланков. Донесения от доктора Альбрехта Рюдигера в СД. Жалобы на саботаж, на задержки. Последняя дата — 20 декабря.

Фабер закрыл папку. Он посмотрел на кружку. Пиво темнело, пена почти исчезла. Он взял кружку в руку. Она была тяжелой, прохладной. Он поднес ее ко рту и сделал глоток.

Вкус ударил его сразу. Это было не то пиво, которое он помнил. Вкус был гуще, плотнее. Горький привкус хмеля был резким, почти грубым. За ним шел глубокий, сладковатый оттенок солода, пахнущий зерном и чем-то землистым, как сырой подвал. Не было привычной легкой газности, не было оттенка, который позже стали давать консерванты — той металлической, чистой пустоты в послевкусии. Здесь послевкусие оставалось во рту надолго, теплое, хлебное, навязчивое.

Фабер сделал еще один глоток. Он анализировал. Вода. Вероятно, вода здесь другая, не прошедшая столько степеней очистки. Ячмень. Возможно, другой сорт, иная технология солодоращения. Дрожжи. Старые штаммы, работающие медленнее, оставляющие больше побочных вкусов. Никаких стабилизаторов пены, никаких антиоксидантов. Ничего, что бы выравнивало вкус от партии к партии, делало его безопасным и одинаковым.

Это был не напиток. Это был продукт. Сырой, живой, неотшлифованный. Продукт своего места и времени — Мюнхена, 1934 года. Того самого Мюнхена, где он, по легенде, должен был провести молодость.

Он поставил кружку на стол. В записке Мюллера была правда. Он действительно никогда не пробовал такого пива. Никогда. Потому что такого пива не было в его мире. Оно осталось здесь, в прошлом, вместе с другими грубыми, несовершенными, настоящими вещами.

Он отпил еще раз, уже не анализируя, а просто пробуя. Да, оно было другим. Чужим. Как и он сам был здесь чужой. И Мюллер, прислав этот бочонок, сказал ему об этом без единого слова. Ты здесь чужак. Я это знаю. И я позволяю тебе пока здесь быть.

Фабер допил пиво до дна и поставил пустую кружку на бочонок. Горький, хлебный привкус оставался на языке. Напоминанием, что его безопасность — условна. Мюллер может войти в его дом в любой момент.

15 января 1935 г., Аненербе.

Это случилось в середине рабочего дня. Доктор Ландсберг как раз принёс свежий номер антропологического журнала. Фабер собирался дать ему задание проверить все ссылки в статье.

верь кабинета распахнулась без стука. В проёме стоял Герман Вирт. Он был без пальто, в помятой тройке, волосы всклокочены. В руке он сжимал стопку бумаг — те самые черновики, которые Фабер отправил ему на ознакомление неделю назад.

— Фабер! Что это? — голос Вирта был хриплым, возбуждённым. Он вошёл в комнату, не глядя на других, и швырнул бумаги на стол перед Фабером.

— Вы всё свели к костям! К ширине подбородочного отверстия! К индексам! Где дух? — Он ткнул пальцем в отчёт. — Вот вы пишете про поселения в Силезии. Где анализ сакральной топографии? Где связь расположения домов с движением солнца? Где упоминание рунических знаков на керамике?

Фабер медленно поднял глаза. Ландсберг замер, прижав журнал к груди. Рюдигер отложил перо, наблюдая. Фрау Браун прекратила печатать.

— Герр доктор Вирт, — спокойно начал Фабер. — Мы составляем базу материальных свидетельств. Без точных измерений и описаний артефактов любые выводы о духе будут голословны.

— Голословны? — Вирт фыркнул. — Вы копаетесь в мелочах и упускаете суть! Наши предки мыслили символами, а не кадастровыми планами! Вы даёте мне сырые данные, а где синтез? Где указание на то, что эти черепа — носители солнечного культа?

В этот момент в кабинете появился ещё один человек. В дверях стоял Вольфрам Зиверс. Он вошёл бесшумно. Он как и Фабер был в черной форме. Оглядел комнату, его взгляд скользнул по взволнованному Вирту, по бумагам на столе, остановился на Фабере.

— Прерву вашу научную дискуссию, — сказал Зиверс. Его голос был ровным, без эмоций.

Вирт обернулся. При виде Зиверса его пыл не угас, но в глазах промелькнула досада.

— Рейхсгешафтсфюрер, вы как раз вовремя. Объясните вашему сотруднику, что наука духа не терпит сухого счёта!

Зиверс не ответил ему. Он подошёл к столу, взял верхний лист из стопки — отчёт по Силезии, который только что критиковал Вирт. Пробежал глазами.

— Объёмы работ, списки найденного, классификация… — произнёс Зиверс, откладывая лист. — Слишком много описаний, унтерштурмфюрер. Слишком много воды. Где выводы? Где конкретные аргументы для наших целей?

Фабер почувствовал, как напряглась спина. Он дал им сырой, намеренно перегруженный деталями и лишённый интерпретаций материал, который мог разозлить кого угодно. Теперь на него смотрели оба. Вирт — с требованием мистики. Зиверс — с требованием конкретики.

— Выводы следуют из совокупности данных, герр рейхсгешефтсфюрер, — сказал Фабер, обращаясь к Зиверсу. — Например, преобладание определённого типа жилищ и захоронений позволяет строить карту расселения. Это даёт материал для исторических карт.

— Карты, — кивнул Зиверс. — Это хорошо. Но рейхсфюреру нужны не просто карты. Нужны цифры. Измеримые доказательства превосходства. Процентное соотношение «правильных» черепов. Диаграммы. Чтобы любой, кто откроет наш труд, сразу видел: вот научные данные. Вот факты. Факты не обсуждаются.

Слова Зиверса пробудили у Фабера мысль-воспоминание из будущего: «Эти самые "процентные соотношения правильных черепов" через несколько лет превратятся в сухие колонки цифр в отчётах айнзацгрупп.»

— Факты? — перебил Вирт, не сдержавшись. — Вы называете фактами эти ваши таблицы? Это пыль! Факт — это отпечаток духа в материи! Знак! Символ! Ваши цифры ничего не скажут о величии прародины!

Зиверс медленно повернул голову к Вирту. Его лицо не изменилось.

— Герр доктор Вирт, величие прародины нужно обосновать так, чтобы это поняли солдаты, учителя, чиновники. Им нужны простые и ясные вещи. Цифры. Даты. Границы на карте. Не символы.

Он снова посмотрел на Фабера.

— Продолжайте работу, унтерштурмфюрер. Но помните о цели. Нам нужен инструмент.

Зиверс кивнул и вышел из кабинета так же тихо, как и вошёл. Вирт проводил его взглядом, полным раздражения. Потом он снова набросился на Фабера.

— Вы слышали? Инструмент! Они хотят сделать из нас отвёртку! Вы не должны поддаваться, Фабер. Вы должны сохранить суть!

Фабер вздохнул. Он открыл ящик стола, достал другую папку. В ней были те же данные по Силезии, но свёрнутые в сложные, на первый взгляд, таблицы с множеством условных обозначений и отсылок к несуществующим методикам.

— Вот, герр доктор, — сказал он, протягивая папку Вирту. — Предварительный анализ семантики погребального инвентаря с привязкой к астрономическим циклам. Это черновик. Требует глубокой проработки. Возможно, здесь есть то, что вы ищете.

Вирт жадно схватил папку, начал листать. Его лицо просветлело. Он увидел не цифры, а схемы, условные обозначения планов, стрелочки. Ему этого было достаточно.

— Вот! Вот оно! Это направление! — Он выпрямился. — Работайте над этим, Фабер. Забудьте про их штыки. Копайте глубже.

Он повернулся и поспешно вышел из кабинета, прижимая папку к груди.

В комнате воцарилась тишина. Фабер откинулся на спинку кресла. Он посмотрел на пустой дверной проём. Потом на стол, где лежали отчёт для Зиверса и черновик для Вирта.

Он понял ясно, как никогда. Вирт был фанатиком. Его бред был опасен, но предсказуем. Он жил в мире своих мифов. Его можно было обмануть схемой, набором красивых слов.

Зиверс был другим. Зиверс не верил в мифы. Он использовал их. Ему нужен был не дух, а инструмент управления. Чёткий, эффективный, бездушный. Цифры, карты, законы — всё, что можно применить для оправдания власти, войны, уничтожения. Зиверс был циником. И цинизм, направленный на строительство машины уничтожения, был в тысячу раз опаснее любого мистического бреда.

Фабер взял карандаш. Перед ним лежали два разных документа для двух разных безумий. Он должен был работать над обоими. Лавировать между ними. И при этом пытаться сделать так, чтобы ни один из этих документов никогда не стал по-настоящему опасным. Это была задача на грани возможного. И времени оставалось всё меньше.

22 января 1935 г., кабинет Гиммлера.

Кабинет Генриха Гиммлера был просторным, но строгим. Большой дубовый стол, стулья с высокими спинками, шкафы с книгами. На стене — портрет Гитлера. Фабер стоял у стола по стойке «смирно». Рядом, чуть впереди, стоял Вольфрам Зиверс. Напротив них, в кресле, сидел Герман Вирт. Он выглядел взволнованным, его пальцы теребили край папки с бумагами.

Гиммлер сидел за столом. Он просматривал документ, подписанный Зиверсом. Это был проект структуры Имперского общества «Наследие предков».

Зиверс начал доклад. Его голос был ровным, лишенным интонаций.

— Рейхсфюрер, проект реорганизации завершен. Общество разделено на отделы: полевых исследований, идеологии и публикаций, архивный, кадровый. Утверждены штатные расписания, сметы, цепочка подчинения. Каждый отдел имеет четкие задачи и сроки их выполнения. Таким образом, мы создаем управляемую и эффективную структуру. Она готова выполнять функции интеллектуального инструмента Рейха.

Гиммлер слушал, изредка кивая. Он отложил документ.

— Хорошо. Вопрос ресурсов. Полевые экспедиции требуют финансирования.

— Финансирование согласовано с управлением СС, — немедленно ответил Зиверс. — Приоритет — проекты с конкретным, измеримым результатом. Картографирование исторического расселения. Сбор антропологического материала. Подготовка экспертных заключений для законодательных инициатив.

Гиммлер кивнул с удовлетворением. Он повернулся к Вирту.

— Ваше мнение, герр доктор Вирт? Как основатель общества.

Вирт выпрямился в кресле. Его глаза за стеклами очков блестели.

— Рейхсфюрер, структура — это, конечно, важно. Но я должен сказать о главном. О духе нашей работы. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Наука, истинная наука о наследии, не может быть просто инструментом. Она не служанка. Она — поиск чистого знания. Истины. Мы должны беречь эту чистоту. Иначе мы потеряем суть.

В кабинете стало тихо. Зиверс не двигался. Фабер смотрел в пространство перед собой, стараясь не выдать напряжения.

— Яркий пример, — продолжал Вирт, набравшись смелости. — Борсум. Там был найден клад. Это был шанс! Шанс изучить сложные исторические связи, контакты народов. Но что произошло? Находку изъяли. Её трактовку изменили в угоду простой, примитивной схеме. Мы должны были изучать связи, а не переписывать историю! Это не наука. Это подлог.

Он сказал это громко, с вызовом. Гиммлер не перебивал. Он слушал, сложив руки на столе. Его лицо было бесстрастным. Когда Вирт закончил, Гиммлер медленно повернулся к Зиверсу.

— Рейхсгешефтсфюрер Зиверс. Ваша оценка. Способен ли человек, который ставит абстрактную «чистоту идеи» выше практических задач партии, который открыто критикует решения, принятые руководством рейха, и который, как мы помним, демонстративно отказался от партийного билета, — способен ли такой человек эффективно руководить организацией, которая должна стать интеллектуальным орудием в наших руках? Способен ли он понимать нужды момента?

Вопрос висел в воздухе. Все понимали, о ком речь. Вирт побледнел. Он открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.

Зиверс ответил немедленно, без колебаний. Его голос был холодным и точным, как лезвие.

— Рейхсфюрер. Герр доктор Вирт является, без сомнения, ценным теоретиком. Его работы заложили важный идейный фундамент. Однако для оперативного руководства, для выполнения конкретных задач в условиях текущей мобилизации нации, требуются дисциплина, безусловная лояльность и гибкость мышления. Качества, которых герр доктор Вирт, к сожалению, не продемонстрировал. Ни в вопросе партийности, ни в подходе к интерпретации находок, ни сейчас, в оценке стратегических целей общества.

Наступила полная тишина. Вирт сидел, словно парализованный. Его теория, его «идейный фундамент» только что были вежливо названы бесполезным хламом для реальной работы.

Гиммлер медленно кивнул. Он снова посмотрел на Вирта, и в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения. Только спокойная констатация.

— Герр доктор Вирт. Я благодарю вас за ваш вклад. Ваши теоретические изыскания, безусловно, найдут своё место в архивах общества. Однако дальнейшее руководство практической работой требует иных компетенций. С сегодняшнего дня полное руководство Имперским обществом «Наследие предков» и его интеграция в структуру СС возлагается на рейхсгешефтсфюрера Вольфрама Зиверса. Вы освобождены от административных обязанностей. Можете сосредоточиться на своих исследованиях.

Это был приговор. Произнесённый тихо, вежливо, без повышения голоса. Вирта не арестовывали. Его не унижали. Его просто отстранили. Перевели в категорию «ценного теоретика», то есть в архив, на полку. Его детище у него отняли и передали человеку в чёрном мундире.

Вирт попытался что-то сказать. Он поднялся с кресла. Его губы дрожали.

— Но… рейхсфюрер… дух… наследие…

— Благодарю вас, герр доктор, — повторил Гиммлер, и в его тоне прозвучала окончательность. Беседа была окончена.

Зиверс сделал шаг вперёд.

— Рейхсфюрер, для выполнения новых задач потребуется ваша подпись под рядом документов.

— Хорошо. Пришлите их мне. Унтерштурмфюрер Фабер, вы свободны. Зиверс, останьтесь.

Фабер щёлкнул каблуками, повернулся и вышел из кабинета. Он шёл по длинному коридору. Его шаги отдавались эхом. Через несколько секунд из кабинета вышел Вирт. Он шёл медленно, не видя ничего вокруг, опустив голову. Он прошёл мимо Фабера, не взглянув на него, и скрылся за поворотом.

Решение было принято. Без споров, без сцен. Как переподчинение отдела или корректировка штатного расписания. Система отбросила элемент, который не мог гибко подчиняться. Беспощадно, эффективно и без эмоций. Фабер стоял в пустом коридоре и понимал, что только что видел демонстрацию настоящей власти. И понимал, что следующий на очереди для отбраковки, если он оступится, будет он сам.