Слабость духа

Глава 101. Разница между Змеем и Гидрой

Сколько Омегон себя помнил, его жизнь всегда была тем ещё беспорядком и откровенным хаосом. И пусть, как он узнал позднее, тяжёлая судьба не обошла многих его братьев, но до того, как он вообще узнал про существование Империума, Примарх проводил годы юности в бесконечных размышлениях о том, почему судьба оказалась столь жестока к нему и почему он был обречён провести годы, страдая от самого тёмного проклятия одиночества.

Пока капсулы с его братьями падали на самые разные миры, где могли доказать себя и объединить умы людей, Омегон упал на мёртвый мир, где не было жизни сложнее редких растений, едва справлявшихся с бушующей стихией. Бескрайние пески и нескончаемые бури — вот что сопровождало Двадцатого с его рождения.

В его голове были знания о языках и культуре, но сколько бы он ни бродил по миру, ни один человек так и не был найден на просторах безымянной и практически безжизненной планеты. Тишина и одиночество были его первым испытанием в жизни, и уже с самого начала он чуть не провалил свой тест, практически пав в объятия депрессии и безумия. Попытки рисовать, творить скульптуры и записывать свои мысли лишь приводили к большей нервозности Примарха, не знавшего своего предназначения и даже не особенно понимавшего, информация о каких «людях» хранилась в его голове.

К его счастью или сожалению, но спустя бесконечные одинаковые дни выживания, на планету спустилась жизнь. Космические пираты, как он узнал позднее, потерпели крушение на его мир в результате встречи с астероидом, практически разрушившем их корабль. Омегон до сих пор помнил тот день, когда увидел красный метеор, несущийся к земле и являвшийся самым необычным событием за прошедшие годы мрака и серости.

Три дня и три ночи без отдыха он двигался к месту, куда должен был приземлиться метеор, но по итогу он нашёл лишь гигантскую чёрную груду металла и неизвестных существ, образовавших лагерь возле места крушения корабля. Они собирали немногие полезные материалы с мёртвой поверхности планеты, пытаясь починить свой транспорт и покинуть умирающий мир.

То были очень странные гуманоиды. Двуногие и с двумя руками как у него, но небольшим, около метра-полутора ростом, с бородами и постоянно выпускающие грубые слова в воздух на языке, который Омегон едва ли понимал. Рядом с ними постоянно находились машины, практически идентичные своим биологическим аналогам, которые работали сообща с необычными нелюдями, добывая камень и руду. И они были действительно трудолюбивы, на протяжении многих часов работая в наскоро сделанных шахтах, однако их путь не продлился слишком долго.

Стоило одному из странников из пустоты зайти слишком далеко в горы, как больше он никуда не вернулся. Вместо него пришёл некто иной, внешне идентичный былому нелюдю, но абсолютно иной душой. И когда это существо возвратилось в лагерь, следующие несколько часов он притворялся так называемым «кином», тонко вызнавая всё о них и устройстве столь удивительного корабля. А следующей ночью, когда его поставили дежурить, он перерезал глотки всем чужакам и разрушил все их проклятые машины.

В тот день Омегон в первый раз увидел других существ кроме себя, а потому впервые использовал свою силу копировать внешность. Конечно, его навыки мимикрии поведения были тогда совершенно примитивны, но Примарх быстро усваивал роль, ради которой был создан. Ему было достаточно одной капли крови, чтобы скопировать поверхностное поведение и часть памяти жертвы, но впервые в своей жизни распробовав мясо, не смог сдержать свой практически вечный голод, отчего в результате заполучил всю память этих нелюдей и все их навыки. А также впервые в жизни наелся мясом.

С такими вводными восстановить корабль было элементарной работой, занявшей несколько месяцев и позволившей Примарху занять себя хоть чем-то. Всё ради того, чтобы бросить мёртвую родину, и отправиться к звёздам, где, как он чувствовал, и находился его создатель, которому Двадцатый желал задать целую мириаду вопросов о своём появлении, падении на мёртвый мир и цели существования. Однако в самый последний день перед тем, как отправиться к небесам, Омегона ждало последнее открытие.

На вершине самой большой горы планеты, он нашёл серое копьё, вбитое в камень на целый метр. Без единого намёка на жизнь вокруг, и окружённого лишь практически истлевшими скелетами существ, отдалённо напоминавших рептилий из памяти, вложенной в него. Омегон до конца жизни пытался понять, кем были эти загадочные существа, но даже после присоединения к Империуму и получения доступа ко всем архивам, не имел ни малейшего представления. Древняя раса, вероятно, более старая чем сами эльдары, но всё равно почему-то сгинувшая под весом истории.

Сжав руку вокруг изумрудного копья с чешуёй и потянув то, оно вышло из камня без малейшего сопротивления, при этом издавая лёгкий вой при прикосновении. И с тех самых пор лишь во время миссий по проникновению Омегон был в состоянии положить этот артефакт, оставшийся последним напоминанием Примарху о доме, который он покинул.

Починив корабль и бросив дом, Двадцатый отправился покорять космос, оказавшийся не менее мрачным и суровым для выживания местом, пусть и удивительно полным жизни. Благодаря карте нелюдей он смог быстро найти галактический маршрут, полный жизни и целей, обладавших нужной информацией. Он по крупицам вырывал из ксеносов и нелюдей знания про Империум, Астартес и Примархов с неким Императором, ставшими неостановимой силой, крушащей всё на своём пути и продвигавшей свою власть по галактике.

Разумеется, даже Омегон не избежал проблем во время своих отчаянных попыток добраться до человечества, которому было посвящено столь много знаний в его голове. Слишком часто он использовал свою силу, наслаждаясь возможность надеть на себя чью-то кожу и слиться с чужой душой и историей, отчего тот единственный раз, как это не сработало, стал практически последним в его короткой жизни.

Ксеносы-парии, состоявшие из тысячи переплетённых личинок, даже не обратили внимание на его попытки скрыться. А их армия, состоявшая из тысяч рабов с промытыми мозгами, не обратили внимание на его попытки сопротивляться. Даже будучи Примархом, он практически не обладал боевым опытом, отчего и пал перед превосходящими силами врага, задавившем его целой ордой, вышедшей из чёрного корабля, высасывающем само счастье из души.

Следующие дни он провёл в тумане бесконечной боли. И до этого дня, каждый раз прикрывая глаза, он до сих пор вспоминает тысячи извивающихся личинок, просачивавшихся через его ноздри в попытках добраться до мозга, чтобы «взломать» тот. Ксеносы очень долго пытались сломить Примарха, вот только именно в тот момент к нему на помощь явился его брат. Альфарий, являвшийся вестником «Рангданского ксеноцида», спустился с небес и вместе со своими сынами уничтожил его пленителей, даровав своему брату свободу.

Невозможно описать чувства, которые они испытали, впервые увидев друг друга. То был момент, будто бы одного человека, до этого всю жизнь разделённого на две части и разбросанного по разным углам галактики, в один миг срастили вместе. Когда они встретили друг друга, им даже не требовалось обмениваться словами, потому как несмотря на разницу в своём происхождении, они оставались двумя головами одной гидры.

С тех самых пор жизнь Омегона завертелась с такой скоростью, что он едва ли поспевал за ней. Брат решил сохранить тайну наличия второго Двадцатого, однако всё равно использовал его при публичных выступлениях. Будучи мастером интриг, Альфарий просто физически не мог пройти мимо идеи использовать брата-близнеца для своих авантюр. И пусть сам Двадцатый едва ли разбирался даже в половине из них, но он не желал идти против первого родственника, встреченного им за долгие годы. Единственного, способного понять его и объяснить, чем они были.

Отец был второй личностью, которому Омегон желал задать вопросы о своём предназначении и существовании, вот только у судьбы было иное мнение насчёт этого. Не прошло и несколько лет после присоединения Двадцатого к Империуму, как тот начал крушиться под атаками сил Хаоса и настоящих демонов. И, как честно самому себе признавался Примарх, он до сих пор понятия не имел, чем они были. Даже вживую встретив порождения Эмпиреи они оставались для него какими-то жуткими ксеносами, но точно уж не «воплощёнными эмоциями», как их описывали эльдар. Омегон прекрасно разбирался в чувствах людей и ксеносов, а потому понимал, что не могли они все быть исключительно подобно мрачными.

Но в любом случае, пусть первые годы он с жадностью поглощал все знания и помогал своему брату «показываться» сразу в двух местах одновременно, он не успел затронуть эту любопытную тему и погрузиться в исследования Океана душ. А как галактику разделило на две части, было уже не до просвещения. Приходилось тратить каждую свободную секунду на сохранение остатков того, что человечество могло назвать своим последним бастионом в резко ставшем диком и небезопасном Млечном пути.

Годы жизни в качестве лидера остатков Альфа легиона, засевших в сегментуме Ультима, были любопытным опытом, но слишком уж выматывающим. Постоянно приходилось перебрасывать собственные силы из одной части космоса в другую, лишь бы разобраться со шпионами тёмных эльдар раньше, чем они сожгут остатки Ультрамара и сократят и без того немногие оставшиеся ресурсы. И так как без него не было и надежды даже выжить, приходилось держать в голове всю ту паутину интриг, которую Альфарий научился плести за последние две сотни лет.

Даже изредка разговаривая с Робаутом, Двадцатый понимал насколько последний ценил свою империю, отчего был готов на всё ради неё. А потому не мог не заметить, что эльдары пользовались этим, с каждым шагом всё сильнее уводя Гиллимана от идей Императора. Но так как сам Омегон едва ли разбирался в них, он ничего не делал с этим.

Куда сильнее его самого привлекли идеи разумной машины, назвавшей себя Ориканом. Видящий прошлое и будущее, тот множество раз намекал на то, что знает истинную сущность «Альфария», но никогда не говорил в открытую. И Омегон поддерживал образ своего брата, никогда не подтверждая слова изуверского интеллекта.

Это была забавная игра, которая однозначно бесила провидца, пребывавшего не до конца уверенного в своих пророчествах и вынужденного трактовать переусложнённые многоступенчатые планы Гидры, которые были понятны лишь Альфарию и никому более. Даже учитывая, что они думали практически идентичным образом, мастерство и опыт были одним из слабых мест самого молодого Примарха.

Желание доказать себя было вторым. Проведя всю свою жизнь в бесконечной погоне за чем-то, что можно назвать семьёй, и не имея ни единого шанса показать свои истинные таланты публике, в нём с каждым днём всё сильнее росло желание явить миру свой гений и свои навыки.

И хотя сам Омегон понимал, что Десятый лишь провоцировал слабые места Альфария на него самого, однако это всё равно не уменьшало эффективность удара. Феррус был первым после ксеносов-парий, кто смог раскрыть его маскировку, и это одно уже зажгло интерес в душе Двадцатого.

Возможность пролить кровь ксеносов самым прямым и примитивным путём была второй вещью, которую он жаждал. Готовность выйти под свет софит и показать себя в деле была той разницей между ним самим и Альфарием, всегда предпочитавшем прятаться в тенях. А потому Омегон взял своё Бледное копьё в руки и отправился прямиком в пламя битвы.

Двадцатый не обладал опытом участия в полномасштабных войнах, однако Примархи ближе к машинам, чем к людям, так как некоторые концепции буквально вписаны в их сущность. И сражения — были одной из этих вещей. Император очень постарался, чтобы умение драться было самой первой вещью, вписанной в их сознание. Именно поэтому он с лёгкостью разрывал даже сильнейших эльдар и ликвидировал самых могущественных чародеев прямо за мгновение до того, как они окончили бы свои чары.

И, как неожиданно признался себе Омегон, подобная битва лицом к лицу ему нравилась куда больше обычных медленных интриг. Особенно прекрасно было использовать смену внешности для принесения хаоса в ряды врага и мгновенных ударов в спины под ликом союзников. Двадцатый наслаждался каждым ударом и каждой пролитой каплей крови.

Но любая бойня кончается, и приходит время встречи с ликом «дьявола». Фулгрим встретил их без брони и не держа оружие в руках — казалось, он даже не считал их с братьями за угрозу. В своём дворце он явно выставлял себя в качестве могучего короля или целого императора, не волновавшегося от «смертных» пришедших за его головой. Именно поэтому встретив всю небольшую пришедшую армию, он с максимальным спокойствием произнёс всего одну фразу:

— Рад, что вы решили навестить меня в сей чудесный час, — сделав театральный поклон и взмахнув руками, произнёс он, оглядывая всех с блестящей улыбкой. — Всегда приятно видеть, как семья собирается вместе. И я здесь, чтобы объединиться с вами во благо человечества. Под нашей рукой мы достигнем того, о чём наш отец не мог и мечтать.

Омегон усмехнулся, но никто из братьев не поддержал его реакцию. Все продолжали молча прожигать предателя взглядом, и лишь когда Феррус сделал несколько шагов вперёд, тишина была разрушена:

— Если в тебе осталась хоть что-то от былого героя, прошу тебя сразиться с тьмой внутри…

— Ты всегда был самым скучным моим братом, железный. Настолько неинтересным, что даже сейчас не хочу тратить на тебя время. Можешь сдохнуть по-быстрому и более не мозолить глаза?

— Подозреваю, что это значит нет, — без промедлений ответил Десятый. — Перед тем, как всё начнётся, скажи честно, почему ты предал Империум? Чего тебе не хватало, и за что теперь ты сражаешься?

— Ну, раз вы спросили, откуда бы начать… — смакуя каждое слово, произнёс Фулгрим, вопросительно подняв указательный палец к подбородку. — Быть может всё связано с идиотизмом нашего отца, неспособного понять, кто именно достоин его внимания, а кто…

— Зависть и жалкие детские обиды. Как предсказуемо, — с усмешкой перебил его Феррус, начав двигаться к Фениксийцу. — Ты так и не отошёл от той мысли, что упал в планету, полную грязи, пока другие наши братья строили космические империи? Что же, поверь тогда моим словам — если бы ты был достойнейшим из нас, как утверждал, тебя бы не волновали эти мелочи, и после присоединения к Империуму ты бы доказал право называться лучшим. однако ты даже не самый успешный из наших длинноволосых братьев. До уровня Сангвиния ты так никогда и не дорос ни в плане сил, ни в харизме и стойкости духа.

— Я оторву тебе голову, и сожру глаза, — уже даже не пытаясь сохранить прошлый образ, гневно ответил нахмурившийся Фениксиец. Его глаза вспыхнули пламенем, а пол покрылся сотней трещин. Однако Феррус всё равно продолжил идти к нему, всем видом показывая, что не замечает ярость Фулгрима.

— Желаю посмотреть, как ты будешь пытаться, — взмахнув своим чёрно-красным клинком, ответил Десятый. — Однако сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдёт, ибо нет такого будущего, где ты увидишь завтрашний день.

— И почему же? — с каждым словом тело Фулгрима всё сильнее покрывалось трещинами, из которых исходило пурпурное сияние, даже смотреть на которое было больно. Однако жрецы Джагатая и псайкеры из Несущих Шторм уже сотворяли лучшие свои защиты. Всё согласно плану Ферруса по отвлечению внимания предателя и разыгрыванию идеального представления. Десятый уже был в нескольких шагах от Феникса, однако его клинок всё ещё был опущен, чтобы не спугнуть предателя. — Думаешь, у тебя хватит сил, чтобы даже поцарапать меня? Того, кто обрёл божье могущество?

Взмахнув руками, весь дворец вокруг него задрожал, и через мгновение стены разошлись в стороны, и картины умирающей планеты, пылающей в пламени войны, стали видны им. Но никого, ведущего диалог это не смутило и не остановило.

— Нет, — ответил Феррус. — Всё, что мне нужно сделать, так это убрать тебя с поля боя. Ибо что на что способна твоя империя без своего короля? И насколько крепка верность, основанная на страхе и крови, стоит угрозе последних исчезнуть?

Ни Феррус, ни Фулгрим не поднимали свои клинки, однако это и не имело значение. Потому как когда зелёная вспышка окружила их двоих, на место Примархов упала лишь небольшая пирамидка, потрескивающая от хранящейся внутри энергии. До этого спокойно висевшая на поясе Десятого, она валялась на земле менее мгновения, прежде чем один из Несущих Шторм не подошёл и не поднял её, после чего положил в особый контейнер из поглощающего эмоции камня.

Ловушка захлопнулась, и теперь настала их очередь выполнить часть плана прежде чем мощь Феникса не разорвала эту тюрьму. И Омегон, по щелчку пальцев сменивший внешность на одного беловолосого предателя, знал свои реплики в совершенстве.