Заметки вашего современника. Том 2. 1970–1980

Книжка 53 Июнь 1970 г. — март 1971 г.

Первый запуск первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты Королёва Р-7 состоялся 15 мая 1957 г. с «площадки № 2» (так называемый «гагаринский старт»). Он открыл полосу неудач (аварийные старты 11.6 и 11.7.1957 г.), который завершился победным запуском 22.8.1957, когда ракета долетела до Камчатки. В период с 1957 по 1964 г. с «площадки № 2» проведено 113 стартов. 20.1.1960 г. ракета Р-7 достигла заданного района Тихого океана.

Синус, косинус, сибелиус.

Караганда. Местные власти делают все, чтобы нам не было скучно в ожидании космонавтов. Сегодня организовали экскурсию на угольную шахту № 22. Сначала выглядело всё очень пристойно: рассказ директора об успехах и трудностях, ползание с умным видом по калькам, в которых даже я, инженер, ничего не мог понять, а остальные и не подозревали, какой это разрез показан: вертикальный или горизонтальный. Затем нам предложили осмотреть Дворец культуры. Мы вежливо отклонили это предложение, поскольку догадались, что художественной ценности Дворец не представляет. Тогда нам предложили осмотреть пионерский лагерь. Мы пытались снова отказаться, намекали, что надо бы в шахту слазить, но директор Колодуб настоял. Поехали. На берегу бедной речушки — зелёный оазис. Присутствовали на лагерной олимпиаде. Потом Колодуб сказал невинным голосом: «Ну, пора бы и закусить…» Я думал, что хоть в пионерлагере обойдётся без пьянки, ан нет… Бутылки коньяка «Казахстан» шли по конвейеру, как кефир на молокозаводе. Еле живы…

Сегодня лазали в шахту. Вместе с Колодубом спускались Витя Степанов («Правда»), Борис Коновалов («Известия»), Лев Нечаюк («Красная звезда»), Альберт Пушкарёв (фотохроника АПН), Андрей Решетин[36] и я. Мы были в прославленной шахте № 22, с предельным уровнем механизации — комбайны последних марок, самопередвигающаяся крепь, куча других машин, и всё-таки работать здесь невыносимо тяжело. Когда-нибудь наступит день, когда последний человек выйдет из шахты или рудника, и это будет день великой победы. Труд шахтёра античеловечен по самой своей природе, ибо человек рождён, чтобы жить на земле, а не под землёй. Никакой «романтики» в шахтёрском труде я решительно не увидел. А потом я понял, что под землёй просто страшно. А почему, собственно, человеку не должно быть страшно под землёй?

Космонавтов быстро после посадки «Союза-9» привезли на обкомовскую дачу. По иронии судьбы именно в этом месте находился знаменитый «Карлаг», где погибли десятки тысяч людей. На дачу космонавтов принесли на носилках, хотя Севастьянов протестовал, говорил, что может идти сам. Он всё время порывается доказать, как отлично он себя чувствует. Потом я зашёл в комнату, где они лежали на кроватях. Когда позвали обедать, Севастьянов снова сказал, что ни в чьей помощи не нуждается, вскочил, стал натягивать тренировочные штаны, но у него, очевидно, закружилась голова и он тихо осел, как-то ввинтился в пол. Андриян[37] вялый, бледный, как после тяжёлой болезни, но в столовую зашёл сам. Виталий ел быстро и жадно. Особенно ребята налегали на свежие огурцы, помидоры, редиску.

В редакцию диктовал без бумажки, прямо из головы. Что ни говори, а установлен мировой рекорд пребывания в космосе: 17 дней 16 часов 59 минут.

В субботу 27 июня на Урале в хозяйстве Макеева[38] на самолёте разбился Димка Князев. Это был замечательный парень, умница, весельчак, спортсмен, один из лучших ребят в команде Раушенбаха, совсем молодым получивший Ленинскую премию. Димка решил, что он обязан научиться управлять всем на свете от лыж и коньков до автомобилей, яхт, планеров и самолётов. И научился! На Урале его пригласили порыбачить на дальние таёжные озёра. Полетели на По-2. Наловили рыбы несколько мешков, загрузили, полетели домой. Димка сел за штурвал. Полянка маленькая, он, очевидно, испугался, что может задеть за верхушки деревьев и задрал нос. Самолёт сполз на крыло и ткнулся в землю. Кроме Димки никто не погиб, один мужик только палец сломал. Марк Галлай объяснял мне, что именно так разбиваются многие самолёты, и маленькие, и огромные лайнеры…

Юбилей журнала «Юность». Сидели своей компанией: Орлов[39], Ося[40], Горин[41], Розовский[42], Арканов[43], Зерч[44], Вознесенский[45]. Долго беседовал с Булатом[46]. Мне стыдно было признаться ему, что я до сих пор не прочел его романа. Он может так понять, что я его не люблю, а я его люблю.

Сегодня в крематории хоронили Димку Князева. Гуляли с Раушенбахом среди могил. Он очень подавлен смертью Димки. Цинковый гроб такой широкий, что не опускался, заносили со двора.

2.7.70.

В мастерской у Лёвы Збарского — разговор с Баталовым[47] о популярности киноактёра. Все сошлись на том, что самый популярный артист сегодня — Юрий Никулин. Алёша рассказывал, как на Валдае чуть не задавил на машине девочку. Баталов великолепный шофёр и вообще предан автомобилю невероятно. Он проводит с машиной всё свободное время. Говорят, что когда чинить уже нечего, он начинает переставлять приборы на торпедо или красить трубопроводы: бензиновый — в красный цвет, водяной — в голубой, масляный — в жёлтый.

7.7.70.

С восторгом создавал подарок на день рождения Юлика Венгерова: в красивой коробке под стеклом коллекция домашних мух и приложение, в котором псевдонаучным языком описываются их породы и мнимые различия друг от друга.

Через некоторое время после встречи экипажа «Союза-9», я взял отпуск, во время которого осуществил давнюю мечту: путешествие с друзьями на Дальний Восток. Мы составили «агитбригаду», члены которой выступали с лекциями. Финансовая поддержка была обещана со стороны ЦК ВЛКСМ, но в последний момент нас надули и, в конце концов, с помощью моего доброго знакомого академика Виталия Гольданского, который был заместителем председателя общества «Знание», мы оформили эту поездку через общество. Главное — нам оплатили дорогу. Отпускные мы оставили жёнам, поскольку гостиницы нам тоже оплачивали и за лекции платили какие-то крохи, которые, впрочем, позволяли нам жить очень весело. Ведь мы были ещё молоды тогда…

В путешествии, которое продолжалось с 9 августа до 10 сентября, принимали участие: 1) Юрий Викторович Чудецкий. Он читал лекции по космонавтике; 2) Евгений Васильевич Харитонов. Он читал лекции о роли автоматов в народном хозяйстве; 3) Вячеслав Иванович Францев. Он рассказывал об успехах сердечной хирургии и отвечал на массу медицинских вопросов; 4) Гела Георгиевич Лежава. Он читал лекции о высшей нервной деятельности и воздействию на мозг. Это было 1-е отделение. Во 2-м выступали: 5) Иосиф Абрамович Герасимов. Он рассказывал о своих книгах, чаще всего — о повести «Пять дней отдыха», в которой описывался блокадный Ленинград; 6) Роберт Иванович Рождественский, который читал свои стихи. Я вёл эти «концерты» и попутно собирал материалы для газеты. Потом опубликовал четыре очерка.

Благовещенск. Хорошая набережная вдоль Амура, город распахнутый, вольный. Амур не такой широкий, как я думал. На китайской стороне — огромные, в три этажа портреты Мао Цзэдуна. Вечером в зале «Ровесник» наше первое выступление прошло с большим успехом, люди шли с концерта, как с праздника. Нас это очень воодушевило. Всем задавали много вопросов и по вопросам видно, что люди много читают, много знают. Таким хочется рассказывать, делиться. После концерта увезли куда-то за город, в Дом рыбака. Щедрый и бестолковый ужин.

На следующий день нас принимал секретарь обкома партии, рассказывал о своей области. Потом говорит: «Вы сами видели, товарищи, какая у нас напряжённая обстановка. За рекой — Китай. Поэтому главная фигура в нашей области — человек с ружьём!..»

Тут как-то все, не сговариваясь, закричали: «Понимаем, понимаем! У нас тоже это главная фигура!»

И все стали показывать на Женьку Харитонова, который привёз из Москвы ружьё для подводной охоты, надеясь пострелять рыбу в Японском море. Секретарь обкома оторопел, ничего не понял…

Строительство Зейской ГЭС. В посёлке строителей — непролазная грязь, утонешь даже в резиновых сапогах. Встретили нас очень хорошо. Начальник строительства Алексей Михайлович Шохин и главный инженер Владимир Иванович Конько выделили свои ГАЗ-69, чтобы переправить нас из гостиницы в клуб. В первом поехали Францев, Рождественский и Герасимов, во втором — остальные. Как потом выяснилось, Иван Скрыпников (отдел кадров Зейстроя, похоже кэгэбешник) в машине говорит ребятам:

— Мне очень понравился ваш командир, живой такой парень…

— Очень хороший мужик, — поддержал Францев. — Правда, не без странностей…

— Он возомнил себя премьер-министром некой страны и нас всех назначил министрами, — добавил Ося Герасимов.

Это была правда. Францев был в моем «правительстве» министром здравоохранения, Харитонов — министром финансов (он самый щепетильный и аккуратный), Рождественский — министром жилищного и коммунального хозяйства (отвечал за гостиницы), Лежава — министром заготовок и продовольствия, Герасимов — продовольствия и заготовок, Чудецкий — министром транспорта и «связей» (!!).

— А потом ещё, — поддержал Осю Роберт, — он ввёл свою собственную валюту в виде бутылочных этикеток, которые носит в бумажнике и пытается расплачиваться ими в магазинах. Мы с ним уже несколько раз попадали в неприятные истории, когда кассирши отказывались принимать его этикетки…

И это было правдой! Я действительно коллекционировал бутылочные этикетки, отпаривал их, сушил и носил в бумажнике. Насчёт кассирш Роба, конечно, приврал.

— И вы знаете, ведь борода у него накладная, — говорит Слава Францев, обладавший даром смеяться одними глазами. — Утром, случается, торопимся в путь, а он никак бороду свою не приклеит… Но, вы правы, несмотря ни на что, парень замечательный!..

Мы приезжаем в клуб следом, ничего, естественно, об этом разговоре не знаем. Концерт проходит с большим успехом, но в антракте Скрыпников рассказывает своим ближайшим помощникам о «странностях» Голованова. После концерта в нашу честь дают банкет[48], местные начальники поднимают тосты за нашу агитбригаду. Надо отвечать. Я встаю и начинаю так: «Я как премьер-министр должен сказать…» Продолжаю говорить, а Роберт отмочил мокрой салфеткой какую-то экзотическую местную этикетку и мне протягивает. Я достаю бумажник и кладу её туда. А тут Францев, сидящий рядом, говорит невинным голосом:

— Ярослав, у тебя слева борода чуть-чуть отклеилась…

Стремясь ему «подыграть», как это у нас было принято, я поблагодарил, послюнявил палец и сделал вид, что приклеиваю бороду. Все зейцы смотрели на меня с напряжённым вниманием, а я ничего не понимал.

Рассказали мне всё, когда мы уже уехали со стройки.

Могу допустить, что легенда о лекторе-психопате из общества «Знание» до сих пор живёт на Зейской ГЭС.

На берегу Тихого океана вся компания в сборе: Голованов, Францев, Рождественский, Чудецкий, Харитонов, Герасимов, Лежава.

Поняли, что изо дня в день слушать и говорить одно и то же — довольно утомительное занятие. Чудецкий, предложил всем усложнить свои доклады. Отныне каждый из нас в каждом своём выступлении должен был обязательно произнести две фразы: «Мы дружим семьями» и «Значение кислорода огромно». Если первую фразу ввернуть было несложно, поскольку она отвечала действительности, то со второй дело обстояло сложнее. Если самому Чудецкому с его космосом, Францеву с его сердечной хирургией, даже Лежаве это сделать было просто, то Харитонову с его автоматизацией, Герасимову, Рождественскому и мне приходилось проявлять изобретательность.

Большое село Ивановка под Благовещенском. Школа, клуб, районная больница, профилакторий с лечебными ваннами. В домах газовые плиты, средний заработок 158 руб. в месяц. В колхозе 80 комбайнов, более 100 тракторов, 60 автомобилей. 370 голов крупного рогатого скота, 5 тыс. свиней, 127 тыс. га пашни. 70 % занимает соя, культура очень выгодная, поскольку, центнер сои стоит 26 руб. Соя приносит колхозу доход около двух миллионов рублей, животноводство — ещё миллион. Председатель колхоза «Родина» Владилен Емельянович Воронцов, местный мужик, 36 лет, очень мне понравился: умный, властный, с юмором. Выступления наши прошли «на ура», потом — очень щедрый банкет, во время которого Воронцов хитро подмигнул мне и говорит:

— А намёк ваш — «значение кислорода огромно» — я понял и принимаю к сведению. Действительно, в клубе нашем душновато. Но мы уже строим Дом культуры, так что приезжайте на следующий год, кислорода будет вдоволь…

В гостинице в Благовещенске встретились с Иосифом Кобзоном, который пригласил нас на свой концерт. Во время концерта он вдруг сказал, что в зале присутствуют его друзья, и стал поднимать нас одного за другим и представлять публике.

На следующий день, вернувшись в гостиницу, мы застали Осю[49] плачущим в своём номере: у него умер отчим, которого он очень любил. Этот мужик женился на его матери с тремя детьми и у него двое своих было. Сквозь слёзы Ося начинал вдруг быстро говорить:

— Он только мать боялся, она цыкала на него… Когда я приезжал, она позволяла ему курить в комнате, без меня не разрешала… Золотой мужик…

Очень беспокоился, что отчима похоронят без него. Горе Оси было таким чистым и искренним, что все мы стали как-то больше любить его…

Кобзон прерывает гастроли и летит на похороны.

Аэропорт в Благовещенске. Чудецкий незаметно отлучился. После чего диктор объявляет:

— Очень популярный поэт Роберт Рождественский ждёт своих друзей у справочного бюро…

Роба не обижается, смеётся вместе со всеми…

У китайцев существовал полумистический обряд поисков женьшеня. Они не ели утром перед охотой на это растение, тщательно умывались, изгоняя запах человеческого тела, найдя растение, били ему земные поклоны, стучали посохом по стволам деревьев, вопили на всю тайгу:

— Панцуй! (Женьшень!)

Сегодня в селе Виноградовка Анучинского района плантация женьшеня занимает площадь в 3 га.

В Хабаровске Роберту удалось убедить скрипачку местного театра оперетты, что он читает вовсе не свои стихи, а чужие, главным образом стихи своих больных и парализованных друзей, которым трудно самим ездить на выступления. Скрипачка такая идиотка, что даже страшно.

Нас с Лежавой попросили выступить перед ребятами ремесленного судоремонтного училища, которые работают на уборке картошки. Приехали в колхоз. Ребятишек этих, худых, жалких, поставили строем в пыли. Рядом с каждым — новое оцинкованное ведро. Какой-то надзиратель начал зычно выкрикивать фамилии «бракоделов». Я поинтересовался, в чём их вина. Оказывается, «невнимательно» собирали картошку. «Бракоделы» стояли очень унылые. Потом их простили. Оставив вёдра и схватив миски, с радостными детскими криками все бросились на кухню. Какая космонавтика?! Какие исследования механизма эмоций?!

Авиационный завод «Прогресс» в Арсеньеве. Директор пригласил к себе в кабинет, дарил значки, вымпелочки, показывал большую медаль, выпущенную к юбилею завода. Я медаль незаметно заначил. Обеденный перерыв. Во всех цехах режутся в домино, стук на весь завод. Выступали в огромном сборочном цеху, где стояли четыре вертолёта Ми-24, а для нас построили сцену. Когда подошло время объявлять Роберта, я сказал:

— Товарищи, вы, наверное, читали, что недавно в Югославии наши поэты Булат Окуджава и Роберт Рождественский были награждены памятными медалями…

Это сущая правда, была об этом публикация в «Известиях», но Роба не понимает, куда я клоню и навострил уши.

— И вот, дорогие товарищи, Роберт Иванович привез к вам на завод эту медаль и поручил мне вам её показать, — с этими словами достаю медаль и демонстрирую всему цеху. Издалека разглядеть, что там изображено, естественно, невозможно. Роба сидит красный, разинув рот: кому охота выглядеть идиотом, который возит с собой медаль, да ещё просит её демонстрировать?! Хоть частично сумел отомстить ему за моё поругание на Зейской ГЭС!

Тетюхе. Балетмейстер Дина, похожая на Беллу Ахмадулину, влюбилась в Чудецкого. Все почему-то влюбляются в Чудецкого. Почему-то в меня никто не влюбляется…

Каменка, рыбкомбинат. После выступления купались в бухте, где семь лет назад мы купались с Михвасом[50]. Ребята принесли нам ящик (!) крабьих ног, которые мы варили на берегу. Можно умирать спокойно: сегодня я съел порцию крабов, отпущенную мне на всю жизнь.

В гостях у пограничников на Курилах вся «великолепная семерка».

На Курилах, в погранотряде майор Анатолий Александрович Ромкин втихую выспрашивал у меня, какими тиражами выходят книжки стихов Рождественского и сколько каждая стоит. Потом сказал задумчиво: «И надо же, какие денжищи он гребёт!» Он перемножал стоимость каждого экземпляра на тираж и был совершенно подавлен величиной этой суммы.

Кунашир, речка Космодемьянка (в честь Зои). Совсем маленькая, скорее ручеёк. Подошли и ахнули: на мелководье в чистой, прозрачной, золотой от солнца и песка воде, быстро, стаями по пять-шесть рыбин ходили горбуши. Роба поймал две, другие — по одной, Ося ничего не поймал. Пограничники смотрели на наши восторги, улыбаясь, как на детей.

Подлетаем к Москве и грустнеем. Чувствуется, что всем нам неохота расставаться.

Я не мог предположить в те минуты, что и через четверть века те трое из нас, кто ещё жив, будут очень часто вновь и вновь вспоминать это путешествие и говорить о нём как о самых счастливых днях своей жизни.

Меня убеждают, что это правда. Спортивный репортер берет интервью у какого-то знаменитого футболиста из команды «Нефчи» (Баку):

— Конечно, удар — это самое главное. Но прежде чем ударить, ведь надо подумать, учесть, увидеть товарищей. Наверное, голова футболисту нужна не меньше ног, не так ли?

Футболист (долго раздумывает):

— Конечно нужна. (Пауза.) Я ей ем.

Звонил Францев. Пока он ездил с нами, ему в клинике копили самых тяжёлых младенцев. За неделю — три смерти. Славка говорит: «Понимаешь, родители ждали: вот вернётся профессор…» Не помню его в таком мрачном настроении…

Мостовая. Грибная экспедиция. Рассказ Шварца. Один друг его так напился, что потерял вставную челюсть. Жена слёзно умоляет:

— Миша, вспомни, где ты блевал? Мишенька, пойдём поищем…

75-летие со дня рождения Сергея Есенина, поэта, которого я очень люблю. Во всех газетных публикациях упор прежде всего на то, как любил поэт родину, как не мыслил себя без полян и перелесков России. Все словно забыли, что у Есенина есть великолепный персидский цикл. Я не люблю, когда меня призывают любить родину. Если поборнику такой «любви» я скажу, что я люблю и Париж тоже, что побродить по настоящему тропическому лесу мне хочется не меньше, чем по тайге, он осудит, если не заклеймит.

Я — русский человек, родился в России и люблю Россию, лучше других земель понимаю её, но ведь я родился на планете Земля. Мне кажется, это главное. В детстве моей родиной был дом в Лиховом переулке. Помню, когда мы вернулись из эвакуации, я вошёл в подъезд, взялся за перила лестницы и рука моя узнала эти перила! Это очень взволновало меня, 11-летнего мальчишку. Уже в студенческие годы родиной стала вся Москва. Я работал журналистом и постепенно, от одной командировки к другой, в понятие родины входили Киев, Таллин, Тбилиси, Владивосток, Архангельск, можно долго перечислять. И я убеждён, когда участники межпланетных экспедиций будут возвращаться на Землю, домом для них будет вся планета, они, разумеется, будут думать о том, где им приземляться, но будет ли это пустыня Гоби, остров Фиджи или пригород Лондона, не важно: они прилетели домой! И сегодня я уже понимаю, что мой дом — это не хрестоматийная изба с сиреневым кустом, а вся планета, четыре её океана, её леса, её пустыни, реки и города. Виталий Севастьянов рассказывал мне, что за 17 дней своего полёта он никогда не видел государственных границ ни на земле, ни на море, всех этих постоянно воспеваемых «рубежей», рождённых только ненавистью и страхом. А когда он рассказывал, как, перелетая чудовищный простор Тихого океана, он замечал кусочек суши — мыс Горн, Огненную землю, то воспринимал этот кусочек всем сердцем, как свою землю, родную, милую, и ему никогда даже в голову не могло прийти, что это, между прочим, Аргентина…

Значит ли, что нужно непременно подниматься в космос, чтобы ощутить себя сыном планеты? Не для того ли даны нам природой ум и сердце?

4.10.70

Я слишком тщеславен, чтобы у меня рождались дочки.

Боже мой, даже не верится, что на 39-м году жизни я был таким идиотом!

Совершенно французское слово «перлешер». По-чувашски это значит «соединяйтесь».

Огромная картина «Явление рубля народу».

Первая регулярная линия воздушных сообщений Лондон — Париж открылась 24 апреля 1919 г. У нас первая такая линия Москва — Харьков открылась 1 мая 1921 г. Просуществовала она недолго. Обслуживалась самолётами «Илья Муромец». 1 мая 1922 г. открылась первая наша международная линия Москва — Кёнигсберг. Когда я говорил Королёву, что история авиации не сохранила имени первого авиапассажира, я не знал, что Блерио поднял его в воздух на своём самолёте типа XII 2 июня 1909 г, т. е. ровно за 23 года до моего рождения, что может быть веским основанием для посылки в космос именно меня! Правда, имени этого пассажира я не знаю.

16 июня 1810 г. английский математик Кейлей опубликовал статью, в которой изложил принцип полёта самолёта. Об этом писал в 1936 г. наш журнал «Самолёт» (№ 6. С. 48).

Автор нашумевших гранок.

Очень вкусно: лук репчатый покрошить и облить кипятком + треска горячего копчения 600 г + два крутых яйца + майонез.

Сочинил самый короткий роман для серии «Путешествия, приключения, фантастика», которую издает «Географгиз»: «Она наставила ему рога на третий день свадебного путешествия». Путешествие есть. Приключение есть. И даже присутствует лёгкий налёт фантастики («уже на третий день!»).

Так уж наша жизнь устроена, что «Обществом слепых» руководят зрячие. И наоборот.

«Мерседес» с заплаканными глазами.

«Литература должна воспитывать чувства благородные и возвышенные». Хорошо, правильно. Но разве не должна она воспитывать стыд? Разве не благородна задача её сделать так, чтобы всем нам, и современникам, и потомкам, стало стыдно за 1937-й год? Вины за него у народа нет, а стыд — должен быть! Стыд — зерно гнева, которое сразу прорастет, если возникнет угроза повторения 1937-го. Не это ли и есть воспитание чувств благородных и возвышенных?

Софронов[51] награждён орденом Октябрьской Революции. Ему бы вполне хватило медали павильона «Свиноводство» на ВДНХ.

Валька Тур[52] утверждает, что триппер, как и войны, надо делить на справедливый и несправедливый.

Толстый роман начинался так: «У меня было очень трудное детство. Моя мать умерла за три месяца до моего рождения, а отца я не знал никогда…»

Саша[53] доверительно рассказал мне, что в их группе в детском саду есть девочка, которая собирается выйти замуж за человека-амфибию.

БВ[54] вывел меня на Михаила Михайловича Герасимова, который восстанавливает облик человека по черепу. БВ узнал о работах Герасимова через свою жену Веру Михайловну, заместителя директора Исторического музея, очень увлёкся его изысканиями, сагитировал Келдыша, и они пробили Герасимову лабораторию в подвале жилого дома. Подчеркиваю: не историки пробили, не антропологи, а технари-математики! Когда Герасимов приходил к Раушенбаху в гости, он, сидя за столом, делал из конфетной фольги маленькие фигурки разных животных. Дома у БВ целая полка этих фигурок.

Герасимов нередко бывал в «КП», рассказывал много интересного. Два его рассказа я запомнил.

— Когда мы получили разрешение вскрыть могилу Тамерлана, то наткнулись на массивную каменную плиту, которая закрывала сверху его саркофаг. Поднять её или сдвинуть мы не могли, и я, хотя было воскресенье, пошёл искать подъёмный кран. Вернулся с краном, сдвинули плиту. Я сразу бросился к ногам скелета. Ведь известно, что Тамерлан был хромым, и я хотел в этом убедиться. Вижу, действительно, одна нога у него короче другой. А в этот момент мне сверху кричат:

— Михал Михалыч! Вылезайте! Молотов по радио выступает, война!

По преданию, Тамерлан говорил, что если потревожат его прах, это вызовет невероятно жестокую войну. Было воскресенье, 22 июня 1941 года…

— Портреты Ивана Грозного работы Репина и Васнецова не помогали, а мешали мне. Наиболее достоверны были его ранние портреты: копенгагенский, сделанный в 60-е гг. XVI в. и тот, который приведён в книге одного немецкого учёного. Скелет царя Ивана мощный, это был очень физически сильный человек. Но, одновременно с этим, у него было очень много склеротических старческих наростов на костях, хотя умер он не старым, ему было 54 года. Эти наросты должны были деформировать его позвоночник, ему было очень больно нагибаться. Говорят, что царь неистово молился. Я не верю в это. С моей точки зрения, он не мог встать на колени, когда молился, без посторонней помощи и подняться с колен тоже не мог…

Мы путешествовали по Дальнему Востоку, когда Михаил Михайлович умер. В музеях — меньше половины его работ, остальное — в лаборатории и дома. Он первый показал нам, как выглядели Иван Грозный, Тамерлан, Ярослав Мудрый, Рудаки[55], адмирал Ушаков, исследователь Камчатки Крашенинников и многие другие. Он создал свою науку буквально на пустом месте, предшественников у него нет. Встречался с его ученицами Т. С. Сурниной и Г. В. Лебединской. У Лебединской удивительно милое, увядшее лицо, умнейшие глаза и горько-ироничная улыбка усталой женщины. Ей лет 40. Написал о Герасимове[56], ратую за создание специального демонстрационного зала, который бы собрал все его портреты и объяснил, как он их создавал.

Милый парень Женя Авдеев и его жена Люда, с которыми мы подружились на химкомбинате в Тетюхе, прилетели в Москву, привезли нам в подарок коллекции минералов. Мы с Осей[57] поехали их встречать. На выезде из тоннеля под Таганской площадью в сторону Курского вокзала есть светофор для пешеходов, на «островке безопасности» стоят люди. Дорога под горку, светофор красный, во втором и третьем ряду остановились машины, но я скорость не сбавляю, потому что он уже переключился на жёлтый, а мой левый ряд свободный. Вдруг с «островка безопасности» бросается какой-то дядька и начинает метаться между «островком» и такси во втором ряду, которое уже тронулось с места. Я понимаю, что сейчас убью этого дядьку в синем плаще-реглане. Слева — «островок» с людьми, справа — такси. Таксист мог бы рвануть с места побыстрее и освободить мне второй ряд, но он меня не видит. Передо мной мечется человек. Руль вправо. Удар в такси. «Волга» перелетает на встречную полосу движения. О мою грудь согнулось рулевое колесо. Сломаны два ребра, разбита коленка, много крови. Ося, который сидел рядом, ударился лицом о торпедо и сломал мизинец, а жена Авдеева Люда — ткнулась в спинку кресла Оси. Женя не пострадал. Осю и Люду отвезли в Склиф, а меня — на проспект Мира писать объяснение. Закапал им кровью весь пол. Машина вдребезги, сорвало двигатель, а ведь на спидометре всего 5 тыс. км. Заехал в Склиф. Дома в 8-м часу. Очень болят грудь и нога, но температура, очевидно, от нервного стресса. Как вспомню всё это — выть хочется…

27.9.70

Лежу дома. Володя Орлов пришёл меня навещать. Он кислый, жаловался, что теряет веру в себя, что надо учиться писать эссе, портреты с натуры. Я говорил, что хочу написать пьесу. Так хорошо и умно говорил, с явным удовольствием слушал сам себя как бы со стороны.

«Кондитер или нянька — защитница невинности» Поль Де Кока. Поль Де Кок был любимым писателем императора Николая I. Мне хочется прочесть всю эту муть глазами Николая.

Приезжала Тамара Чесняк — студентка с журфака ЛГУ. Пишет обо мне дипломную работу.

Ездил с сыновьями на выставку «Морской флот СССР», в маленькую церквушку на Сретенке. Вася восхищён макетами кораблей, а Саня очень переживал, глядя на чучела маленьких императорских пингвинов, и всё спрашивал: «Их убили?!» Я утешал его, говорил, что они, наверное, сами погибли, замёрзли…

Продал свою «Победу» шофёру «КП» Ивану Михайловичу Анохину за 2 тыс. С этой машиной связано столько воспоминаний… Как с человеком… восемь лет мы были вместе, с ней лучшие мои молодые годы пролетели. Мы любили друг друга, я был опорой в её старости и, мне кажется, она не держит на меня зла в моторе…

Указуй из ЦК: о Солженицыне и его Нобелевской премии ничего не писать! Ходят упорные слухи, что его в Швецию выпустят, а обратно — не пустят.

Гусман прав: цирк — очень чистое искусство.

Аля Левина[58] дала мне отличный адрес. На берегу залива Кара-Богаз-Гол один человек переделал мотоцикл в самолёт и летает на работу. Обязательно надо к нему съездить.

7 ноября, военный парад. По ТВ зычный голос Гречко[59] и отрывистый, как собачий лай, ответ солдат. Телекамеры показывают их строй сверху, с крыши ГУМа, и засыпанные снегом белые фуражки с подтаявшим пятном на макушке похожи на гнезда опят.

С Игнатенко и Ростом еду в Питер агитировать за «КП». Кроме агитмероприятий встречался с военными моряками-подводниками, с которыми в 1955 г. плавал Королёв, испытывая морской вариант своей ракеты Р-11ФМ. Тогда и родились подводные ракетоносцы.

На следующий день Игнатенко упросил нас зайти к родителям его друзей: профессору-онкологу Андрею Михайловичу Ганичкину и его жене — милейшей Ите Наумовне, которая показывала нам свою уникальную коллекцию коньяков, а потом накормила таким ужином, что мы со стульев попадали.

С Андреем Михайловичем был у меня разговор о смерти Королёва. Он сказал с сарказмом:

— Министру здравоохранения, конечно, виднее, но дело в том, что такая болезнь, как саркома прямой кишки, которую нашёл у Королёва министр Петровский, в медицинской литературе не описана…

В ноябре 1989 года я беседовал с Борисом Васильевичем Петровским, который оперировал и погубил Королёва, и сказал ему об этом. Он ответил, что саркома прямой кишки — чрезвычайно редкое заболевание, составляющее из числа злокачественных опухолей прямой кишки менее 1 %. Но она описана, например, в руководстве крупнейшего нашего онколога Николая Николаевича Петрова. Доказательств у меня нет, но я подозреваю, что подобный диагноз поставлен был для того, чтобы показать, что Королёв был обречён вне зависимости от исхода операции.

В Питере отловила меня опять Тамара Чесняк. Долго объяснял ей, кто же я есть на самом деле. Рост возил меня к своему знакомому — знаменитому трубочному мастеру Алексею Борисовичу Фёдорову. Он рассказывал, каким людям трубки делал (даже у Сименона его трубки!), подарил мне красивый мундштук, а когда я попросил его сделать мне трубку, принялся меня разглядывать, прицеливаться, как художник или фотограф. Потом сказал: «Я сделаю вам трубку, если вы пришлёте мне письмо и всё, без утайки, о себе расскажете… Иначе трубка не получится…» Я обещал написать ему такое письмо…

В гостях у Францева. Роберт[60] читал стихи из нового дальневосточного цикла (13 стихотворений). Одно посвящено Францеву, другое мне. Стихов он не помнил, вернее, плохо помнил, уходил в другую комнату, вспоминал, записывал на бумажку…

Курчатов[61] от греха подальше жил на территории своего института в двухэтажном доме, который прозвали «Домиком Лесника», хотя это не «домик», а здоровенный домина. Обстановка добротного советского особняка со всей его казенщиной. У Курчатова была толстая тетрадь для домашних записей идей, которые вдруг приходили в голову дома, замаскированная (опять-таки от греха подальше) под книгу, на обложке которой был написано «Джавахарлал Неру». В доме познакомился с потрясающим мужиком — Дмитрием Семёновичем Переверзевым, телохранителем Игоря Васильевича, который неотлучно находился при нем с 1943 г. до смерти. Даже в последние годы Переверзев отлучался из «Домика Лесника» к себе домой очень редко, хотя жил рядом с институтом. На наше счастье Переверзев был страстным кинолюбителем, и практически все известные кинокадры глухо засекреченного Курчатова сняты им. Рассказывал о встречах Королёва с Курчатовым.

Город Чаплыгин — давняя вотчина Алексашки Меншикова Раненбург — имеет вид города, ещё вчера пережившего оккупацию.

Московскому военному округу в 1968 г. исполнилось 50 лет, дали орден Ленина, но забыли вручить. Тогда же в ГлавПУРе[62] сочинили речь для Брежнева. Но прошло три года, речь устарела и меня вызвали в ЦК её обновлять. В кабинете Самотейкина собрались: Борис Панкин, Анатолий Аграновский[63], некто Фёдор Фёдорович Петренко — довольно бесцветный аппаратчик и я. В первом варианте речи было 18 страниц, во 2-м — 9, в 3-м (плод трудов Фёдора Фёдоровича) — 3 странички. Мы его «олитературиваем».

Уже после смерти Анатолия его младший брат Валерий Аграновский рассказал мне, что в одном из очерков Анатолия была фраза: «Заработная плата должна быть за работу». Несмотря на кажущуюся очевидность, эта фраза не понравилась главному редактору «Известий» Алексееву, который даже журналистов собственной газеты не читал: их статьи холуи ему пересказывали. Фразу эту он вычеркнул без ведома Толи, который в это время писал какой-то доклад для Брежнева. Толя разозлился и вложил её в уста Генсека. Доклад Брежнева «Известия», естественно, напечатали, а следом Толя опубликовал «отклик», где написал: «Как совершенно правильно указал нам Леонид Ильич, заработную плату нужно платить за работу…»

Выдали пропуска в столовую ЦК для нижайших сотрудников аппарата. У Бориса[64] не было денег, я за него заплатил. Мы взяли: две порции сёмги, кумыс и лобио на закуску. Борщ и грибной суп. Жареную свинину и жаркое из барашка с картошкой. Два киселя. За всё я заплатил 1 руб. 80 коп. Виктор Дюнин, который после «КП» недолгое время работал в ЦК КПСС, говорил, что в анкетах, в графе «Правительственные награды» надо писать: «Питался в столовой ЦК КПСС».

Я должен был вернуться в редакцию, и Самотейкин вызвал для меня автомобиль: приказано было «ОТВЕЗТИ». Есть другая команда: «ОБСЛУЖИТЬ». В этом случае пассажир может заезжать в разные места, подсаживать других людей, заставлять шофёра ждать.

Голубой зал «КП». Владимир Ильич Ленин, Григорий Суренович Оганов и Валентин Васильевич Чикин.

Скандал на партсобрании в «КП». Володька Губарев заявил, что Чикин — хам. Онищенко предложил отложить вопрос до редколлегии. Хуцишвили[65] поддержал Володьку. Песков Чикина защищал, взывая к справедливости. Ларионов[66], защищая Чикина, поливал грязью Панкина и Корнешова[67]. Оганов юлил, прочёл целый доклад о «чувстве свободы», стремясь, не защищая, защитить Чикина. Я лягнул Пескова и превратил Ларионова в руины, Панкин следом заявил, что Чикин расколол редакцию. Все бурлят! Паша Михалёв переизбран секретарем, а я — в партбюро.

Презанятный разговор с Олегом Ефремовым. Олег весёлый, стройный, в чёрной водолазке, расхаживал по своему кабинету во МХАТе. Напротив, развалясь, полулежал Миша Козаков, а на краю того же дивана сидел маленький, чёрненький, бородатенький, пёстро одетый человек — знаменитый театральный художник Левенталь.

— Первый раз вижу нового худрука в новом кабинете, — сказал я с порога.

— А что, плохой кабинет? — засмеялся Олег.

— Ты зачем же «Современник» разоряешь? — спросил я строго. — Зачем Женьку[68] сманил?

— Кто его манил? Он сам ушёл! И все бы ушли, если бы я позвал! Остался бы один твой друг Кваша, Галька Волчек и этот… Табаков!

— Но ведь ты разоряешь то, что создал своими руками!..

— Правильно! Пришёл — создал! Ушёл — нету! Мне не театр жалко, мне репертуар их жалко. Вот мне бы в филиал такой репертуар!..

Олег упивается новым своим положением, он на гребне успеха…

Ездили с Ростом и сыновьями на Птичий рынок. Продавцы даже интереснее, чем их товар. Аквариумный делец с широко поставленным делом, в толстой шубе, с чемоданом рыбьего корма, с десятком аквариумов, которые подогреваются голубым пламенем сухого спирта, с сачками на любой вкус: «Самый мелкий мотыль! Ты погляди, какой мотыль! Кипит весь!..»

Бабка торгует кошками. Опухший старик продаёт белочку. Возмущённый крик: «Синицу за рубль?!! Ты что, рехнулся?! Вон чижа за рубль отдают!!»

Виташа Игнатенко позвал меня на спектакль, который Образцов[69] даёт для театральной Москвы. Весь бомонд! Турнир туалетов! Герасимов с Макаровой, Рошаль, Донской, фантастически молодая Любовь Орлова, Плятт, Марецкая, Яншин, Бабочкин, Арбузов с молоденькой дочкой, Скопина, Рина Зелёная, Марков, Раневская, Филиппов из ЦДЛ, непременный Женя Умнов, Лёва Круглый, какие-то неузнанные мною знаменитые старухи в серебряных брюках. Образцов счастлив и не скрывает этого. Теперь ему и умирать не страшно: дело своё вынянчил и поставил на ноги. Завидная и красивая судьба.

14.12.70

Умер Володя Шварц, милый, добрый человек. Очень жалко Галю и мальчишек. Совершенно убит Чудецкий. Кончились наши грибные экспедиции, дурацкие карточные бои и весёлое застолье в Мостовой. Безумно тоскливо, что Шварца нет…

Обедал в ЦДЛ. Ко мне подсел Зерч[70], рассказывал о своей жизни, о том, что он решил браться за ум, остепеняться. Я не спорил. Потом подсел Вася Аксёнов, удивительно стройный и такой худой на лицо, что я подумал, не заболел ли он. Оказывается, он исповедует «новозеландскую методу похудания»: не пьёт водки и каждый день бегает до первого пота. Он просто отлично выглядит! Я сказал, что обязуюсь перенять «новозеландскую методу». Вася рассказывал, как его арестовали в Самарканде, приняв за иностранца. Ужели мы, советские, так разительно отличаемся от людей всего мира?

Жизнь Андрея Боголюбского — это отличный боевик, вестерн, приключение высшей пробы!

Весь день сидел в архиве Академии наук, читал документы по Королёву. Канцеляристочка Ларисочка. Целый день говорит по телефону. Звонит Вале и рассказывает про Колю. Потом звонит Коле и пересказывает ему свой разговор с Валей. Потом звонит опять Вале и сообщает, что сказал Коля. Интересная, насыщенная жизнь!

Рост привёз мне из Ленинграда трубку, которую сделал для меня Фёдоров после того, как я послал ему письмо-исповедь. Толстенькая, внизу на конус (моя борода?), вместе с тем очень строгая по своим формам. Трубка стоит 25 руб.

Дом творчества в Малеевке. Здесь Борис Балтер, Виталий Гольданский, Фазиль Искандер. Валька Аграновский всегда поселяется в отдаленном коттедже, чтобы незаметно водить туда баб. Но сегодня он привёл туда Галича. Галич пел почти без передышки с половины десятого до двух ночи. Большинство песен до этого я не слышал. Народу в Валькину комнату набилось человек пятнадцать.

Несколько заготовок к рассказу о романе в Доме творчества в Малеевке:

…После кино, чуть под хмельком сказал: «Я провожу вас…» Тесная комната. Болтал и вдруг увидел, что она удивительно красива, что у неё невероятные глаза, которые светятся в темноте… Всё говорил, говорил…

На следующий день какая-то шутливая записка. (Или встреча в лесу?). Потом уехал. Она о нём думает. Ей был интересен этот странный, кажется, добрый человек…

Пиво. Копчушки. Совершенно посторонние люди. Всем неловко, все бездарны, глупы. Накурено так, что ест глаза. Из одного коттеджа в другой, за ней хвост поклонников, а он боится, что кто-то её уведёт-украдёт и одновременно боится, что они останутся вдруг одни…

Узкая тропинка, по которой нельзя идти рядом, и оба понимают, что вот сейчас тропинка кончится и тогда надо что-то говорить друг другу. Тропинка кончается. Она идёт впереди, оборачивается. Поцелуй. Не он её поцеловал, не она его. Поцелуй…

Беседка вся перетянута верёвками с замёрзшим бельём. Бельё хлопает, как паруса. Они замёрзли совершенно…

Днём всё сложно, запутано, тысячи проблем. Нелюбимый муж, который и любимый. Дети. И вечер уже не спасает, а только усиливает эту тяжесть. Радости нет, один надрыв. И оба хотят как-то всё исправить, вернуть былую лёгкость, человечность, искренность…

Большая компания, солнечный морозный день. Смех. Вино (?). А вместо радости — страх. Оба несутся к беде. Конца, наверное, никакого не надо выдумывать. А название — «Русский роман». Мы, русские, больше других умеем отравлять любовь сомнениями и страхом. На этом вся наша литература построена.

Малеевка, январь — февраль 1971 г.

Вечером провожали Галича. Из Дома актёра пришли ребята из «Современника»: Лёлик Табаков с женой, Галя Волчек с мужем, Игорёк[71]. Галич пел плохо, потому что выпил: его сразу развозит. Галя смешно рассказывала, как в театр приезжал Хрущёв, зашёл за кулисы, казнился, что не успел реабилитировать Бухарина.

Михвас[72] выглядит хорошо, но так серьёзно говорит об искусственных спутниках планет Солнечной системы и так упорно сравнивает себя с Циолковским, что мне просто не по себе. Неужели у него «крыша поехала»? Ведь ему только 50 лет…

С паршивой овцы хоть five o'clock.