Алекс Делавэр - 26-30

Глава 10

Раньше, когда я работал в педиатрическом центре, моей главной задачей была помощь детям, больным раком, и их семьям. Но вскоре ко мне на консультации стали присылать пациентов врачи из других отделений, чаще всего эндокринологи. Их пациенты продолжали навещать меня и тогда, когда я полностью перешел на частную практику.

И это естественно. Нарушение обмена веществ и неправильная работа желез – проблемы роста, пубертатного периода, детского диабета – все это порождает сложности не только физические, но и эмоциональные. Особенно плох в этом отношении диабет, потому что он требует от пациента настроя на сотрудничество с врачом – надо ежедневно мерить уровень сахара в крови, соблюдать диету, колоть себе инсулин – морока, которая не всякому взрослому по плечу, не говоря уже о ребенке.

Но самое страшное начинается, когда дети-диабетики становятся подростками, ведь в это время они стремятся осознать себя как личности, понять суть своих отличий от других, вырваться из-под контроля родителей или фигур, их заменяющих. Конечно, не все больные диабетом тинейджеры устраивают бунт именно на медицинской почве. Многие научаются регулировать свои отношения с болезнью самостоятельно.

Другие ведут себя как Эфрен Касагранде.

* * *

В свои двенадцать лет этот «исключительно хрупкий» диабетик должен был брать у себя кровь на анализ по несколько раз в день, а уж контролировать количество и состав поглощаемой пищи ему приходилось с такой дотошностью, какая не снилась и бодибилдеру на пороге соревнований. Диагноз ему поставили в восемь, и до наступления переходного возраста он оставался вполне сговорчивым парнишкой, но потом, когда в крови забушевали гормоны, решил «послать всю эту бодягу на хрен» и не делать вообще ничего.

За полгода перед нашей с ним встречей Эфрен тринадцать раз попадал в отделение интенсивной терапии, где его дважды буквально вытащили с того света.

Его попытался вразумить лечащий врач. Эфрен внимательно выслушал его и заявил, что все понял.

И бессовестно солгал.

Точно так же он реагировал на уговоры матери, двух старших сестер, тетки, которая была сиделкой и пользовалась в семье репутацией медицинского гуру, и, наконец, больничного соцработника Шейлы Бакстер, которая чертовски хорошо знала свое дело и с другими пациентами творила просто чудеса.

Эфрен уверил Шейлу, что все понял и будет вести себя как надо, а через три дня после разговора с ней едва не довел себя до комы.

Она позвонила мне в день его выписки из больницы.

– Найдется время для интересного случая, Алекс?

– Все, с чем ты не можешь справиться сама, должно быть интересным.

Она устало пересказала мне его историю.

– Тебе как, честно сказать? – спросил я.

Она вздохнула.

– Безнадежен?

– Я никогда не теряю надежды, Шейла, но я не кудесник.

– Неужели? А разве психология – это не наука о чудесах? Чары, заклинания, магические ритуалы – разве не это основные инструменты работы мозгоправов? Кстати, Алекс, может, и мне достать мою доску для таро – все равно меньше толку, чем сейчас, от меня уже вряд ли будет.

– Электрическая лампочка, – сказал я.

– Знаю, знаю – она должна сама захотеть стать другой. Это все хорошо, когда мы говорим о детском непослушании в школе. Но у этого парнишки – а он, кстати, большой симпатяга и умница, когда не валяет дурака, – просто нет времени, он со дня на день умрет.

– Я попробую, Шейла.

– О большем я тебя и не прошу. Да, и знаешь еще что? Семья у него не бедная, так что работать даром тебе не придется. – Пауза. – И, кстати, насчет родителей мальчика. Женаты они официально, с этим проблем нет, только вот его отца давно нет дома. Загремел в Пеликанью Бухту, когда Эфрену было три, и просидит там еще лет двадцать.

– Пеликан – место для серийных убийц и бандитских боссов, – сказал я.

– Он как раз из последних. Папа Эфрена имел долю в торговле героином.

– Но тюремные стены бизнесу не помеха, так? Отсюда и платежеспособность семьи…

– Алекс, только, пожалуйста, не говори мне, что совесть не позволит тебе взять эти деньги. Каково бы ни было их происхождение, помощь Эфрену нужна на самом деле, да и его мать, хочешь – верь, хочешь – не верь, женщина хорошая. Долготерпеливая, понимаешь? Да и как мать тоже вполне эффективна – две старшие дочери учатся в колледже.

– А пакетиками с «герычем» мне не заплатят?

Новый вздох.

– Нет, милый, это маловероятно.

– Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться. Угрызения совести – это для слюнтяев.

Шейла засмеялась.

– Вот тут Эфрен был бы с тобой согласен. Так что, кто знает, может, вы с ним еще поладите.

* * *

Розалинда Касагранде позвонила мне два часа спустя и записала сына ко мне на первый сеанс на следующее утро. Ровно в назначенное время на стоянку перед моим домом скользнул выкрашенный под золото «Шевроле» с низкой посадкой, с узкими зелеными полосками вдоль кузова и черным ацтекским орлом, распластавшимся по капоту. Двигатель машины еще урчал вовсю, когда дверь пассажира отворилась, оттуда выскользнул тощий подросток в каких-то лохмотьях, почесал задницу в мешковатых штанах цвета хаки и прищурился, глядя на солнце.

Двигатель «Шевроле» продолжал работать. Сильно тонированные стекла надежно скрывали остальных пассажиров машины.

Я стоял у мальчишки на самом виду. Тот смотрел куда угодно, но только не на меня.

Он уже начал поворачиваться ко мне спиной, когда я окликнул его:

– Эфрен?

Неохотный разворот.

– Давай поднимайся.

Он продолжал стоять.

– Или не поднимайся, – добавил я.

У него отвисла челюсть.

– Как?

– Можем и здесь поговорить, какая разница. – Я засмеялся. – Ты стой там, а я – тут, будем перекрикиваться. Отличное, между прочим, упражнение для голосовых связок.

Тут уж он уставился прямо на меня.

– Классная тачка, – сказал я. – Может, когда-нибудь ты сам научишься ее водить.

Он скривил губы.

– Да я уже вожу.

– Здорово.

«Шеви» с ревом газанул на месте. Парнишка сморщился. После второго раската моторного грома, сопровождаемого выхлопной вонью, он повертел головой, словно пытался отделаться от шума в ушах. Третий заставил его нехотя потопать вверх по лестнице.

Однако к тому времени, когда он достиг верхней ступеньки, ленивая шаркающая походка сменилась комической заносчивой раскачкой. Вблизи он не производил сильного впечатления: мелкий для своего возраста, костей куда больше, чем мускулов, подбородок скошенный, бледные щеки в угрях. Голова была выбрита наголо. Лысый череп облюбовала стайка прыщей. Длинные руки болтались как тряпочные, торс узкий, грудь впалая. Тяжелые ботинки на два размера больше, чем нужно, придавали ему вид комический, почти мультяшный. Ногти у него были чистые, тело тоже ничем не пахло, но вот одежда все равно издавала тот пикантный аромат трехдневной плесени, который нередко можно обонять в комнатах подростков.

Я протянул ему руку. Он посмотрел на нее.

Я убрал руку, вошел в дом и направился прямо в кабинет, даже не глядя, идет он за мной или нет. Через девяносто с лишним секунд после того, как я сел за стол, парень возник на пороге и быстрым внимательным взглядом обвел всю комнату.

– Много у тебя тут барахла всякого. – Он дважды дал петуха, пока произнес эту короткую фразу. Альт, стремящийся перейти в тенор, но пока без особого успеха. По телефону его можно было принять за девочку. Ничего, со временем тестостерон сделает свое дело. Но чтобы это время пришло, сейчас ему надо регулярно принимать инсулин.

– Вещей много, – повторил он.

В кабинете как раз не было ничего личного, только то, что нужно для терапии.

– Ты думаешь?

– Ага, картинки вон те…

– Любишь живопись?

– Не-а… – И он покивал головой, точно приноравливая ее движения к какому-то внутреннему ритму. – А ты мне, типа, доверяешь?

– В чем?

Он улыбнулся. Зубы у него были неровные, но белые.

– Ну, что я ничего не сопру. Ты был здесь, а я там, а вещи у тебя есть красивые.

– Тебе нужны мои вещи?

– А что, можно взять?

– Нет, конечно.

Он уставился на меня.

– Ты можешь сесть, – сказал я.

Он не шелохнулся.

– А можешь не садиться, – сказал я, переложил на столе бумаги, сверился с журналом записи пациентов.

Он продолжал стоять.

Я сказал:

– Вот как ситуацию вижу я. Все кругом твердят тебе, что ты должен быть хорошим мальчиком, потому что у тебя диабет. Бла-бла-бла, шум с утра до ночи, целая гора шума. Вот ты и говоришь им: «Да, конечно, какие проблемы», – а сам думаешь: «Да пошли вы все на … оставьте меня в покое».

Услышав мое ругательство, парень слегка запрокинул голову. Черные глаза сосредоточились на мне. Нога в ботинке не по размеру притопнула.

– Все твердят одно и то же. – Я стал загибать пальцы. – Доктор Левенштейн, твоя мама, тетя Инес, тетя Кармен, тетя Долорес, мисс Бакстер. Может, еще какой-нибудь курандеро[13], о котором я ничего не знаю…

Эфрен молчал.

Я продолжал:

– Короче, на тебя наседает куча народу, поэтому тебе приходится защищаться.

Он покачал головой.

Я спросил:

– Я не прав?

– Ты же меня не знаешь.

– А вот это верно.

– Да ладно. – Нога продолжала притоптывать все быстрее. Указательный палец лег на большой и снова убрался. И так раз десять.

Я сказал:

– Но теперь ты всех их припер к стенке, и они послали тебя ко мне. Ты знаешь, что я за доктор?

Фырканье.

Я ждал.

Он ответил:

– Мозгоправ.

– Они надеются, что я открою у тебя в голове потайную дверку, влезу внутрь и скажу твоим мозгам, чтобы они вели себя хорошо. Вся беда в том, что я не могу этого сделать, даже если б и хотел, потому что в голове у человека никаких дверок нет. Твой мозг принадлежит тебе одному. Никто не может тебя контролировать.

– А ты разве не хочешь?

– Чего – влезть в твою голову?

Кивок.

– Ни за что, Эфрен. Думаю, у тебя там слишком все сложно.

Он резко обернулся и уставился мне прямо в лицо.

– В смысле – продолжал я, – много всего происходит, потому что ты ведь не только диабет.

Парень что-то буркнул. Что именно, я не расслышал, но, судя по движению его губ, это что-то начиналось на «х».

Он поглядел на мою кушетку. Я вместе с креслом отъехал от стола, потянулся.

– Почему тогда это? – спросил Эфрен.

– Что – это?

– Почему психи? Если тебе все по… если тебе плевать.

– Когда я узнаю кого-то поближе, то мне уже не плевать.

Он фыркнул.

– А если кого не знаешь, значит, на тех насрать?

– А ты разве сильно переживаешь за тех, кого не знаешь? – спросил я.

– Я вообще ни из-за чего не парюсь.

Я встал.

– Кофе пьешь?

– Не, терпеть не могу это пойло.

– А мне оно нравится, так что подожди здесь.

Оставив его в кабинете одного, я не спеша дошел до кухни и сделал себе большую кружку кофе. Когда я вернулся, он сидел на ручке кушетки, как на жердочке.

Я сделал глоток. Эфрен облизнул губы.

– Пить хочешь?

– Не-а. – Он качнулся.

Я сделал еще глоток, сел и откинулся на всю глубину кресла. Одна рука парня вцепилась в край кушетки. Его шатнуло еще раз, сильнее. Глаза начали закатываться.

– У тебя сок есть, а? – Голос слабый, затухающий.

– Есть, апельсиновый.

– Ага.

Я быстро сходил на кухню за соком, а когда вернулся, он уже сполз на кушетку, по его бледному лицу тек пот. Пил он медленно, оживал быстро. Я вернулся за свой стол и продолжил пить кофе.

Держа пустой стакан в ладонях, Эфрен снова оглядел мой кабинет.

– Много зарабатываешь?

– Хватает.

– На что?

– На разные симпатичные вещички.

– Как та картинка, – сказал он. – Где мужики друг друга лупцуют.

– Это эстамп с картины художника Джорджа Беллоуза, из боксерской серии.

– Дорогой?

– Я купил его давно, тогда он стоил недорого. К тому же их много. А картина, с которой они сделаны, одна, и стоит миллионы.

– А кто ее купил?

– Музей.

– Где?

– В Кливленде.

– Где это?

– Примерно две тысячи миль отсюда.

Глаза у него стали как будто стеклянные. От скуки, не от низкого сахара. С тем же успехом я мог сказать – на Венере.

– Короче, пешком далековато, – добавил я.

Он улыбнулся, но тут же погасил улыбку.

– А ты всегда дома работаешь?

– Иногда езжу в больницу. Или в суд.

Эфрен напрягся.

– В суд? Ты чё, коп?

– Нет, но мне платят, чтобы я был у них экспертом.

– Насчет чего?

– Чаще всего, когда люди разводятся и не могут решить, с кем останутся дети. Мне платят за то, чтобы я сказал, что думаю. Иногда дети страдают от последствий чего-то, например автомобильной аварии, и тогда мне платят за то, чтобы я сказал, в чем их проблема.

Он смотрел на меня.

– Да, – сказал я, – работа – не бей лежачего.

– Кто их забирает?

– Кого – их?

– Детей, из-за которых судятся.

– Как судья решит.

– А ты тогда что делаешь?

– Говорю судье, что я думаю.

– Так ты умнее судьи?

– Я больше знаю о психологии – то есть о том, что люди думают и как себя ведут.

Его маленький скошенный подбородок слегка выставился вперед. Будь Эфрен побольше, можно было бы сказать, что он выдвинул челюсть.

– И что?

– Что «что»?

– Что люди думают?

– Это зависит от человека и от того, что с ним происходит.

Судя по выражению его лица, я провалил какой-то тест.

– Взять хотя бы тебя, Эфрен, – сказал я. – Иногда тебе кажется, что весь мир в твоей власти, такой ты большой и сильный.

Черные глаза глядели на меня не отрываясь.

– А иногда, наоборот, любая мелочь выходит из-под контроля. По обстоятельствам.

Его руки дрогнули. Стакан упал на пол, глухо стукнув о мой персидский ковер. Он нагнулся, поднял его, сказал:

– Извини, мужик.

Я продолжал:

– Точно так же бывает и со всеми. Мы все то большие, то маленькие. Мне платят за то, чтобы я был умным, потому что у меня есть образование и опыт. Но я не волшебник, и потайных дверей у меня тоже нет.

– А что у тебя есть?

– То, что рассказывают мне люди.

– Я тебе ничего рассказывать не буду.

– Этот твой выбор.

Он качнул головой.

– Ну да…

– Ты считаешь, что у тебя нет выбора?

Молчание.

Я продолжил:

– В отличие от других докторов, которые колют тебя иглами, щупают и вообще говорят, что и как тебе делать, я не буду приказывать тебе ничего.

– Да ну?

– Я серьезно, Эфрен. На тебя и так все навалились. Я не хочу быть частью этой кучи-малы.

Он посмотрел на свои колени.

– Значит, не хочешь?

– Чего?

– Быть моим… делать, что обычно делают доктора.

– Я просто хочу делать свою работу, – сказал я. – Которую я люблю. Ты кажешься мне интересным парнем, и я был бы рад с тобой поработать. Но быть частью окружающего тебя шума? Нет.

Он встал, стиснул стакан, потом поставил его на стол, стукнув донышком.

– Ты правильно говоришь, мужик. Достало меня все.

И сквозанул мимо меня к выходу. Конец сеанса.

* * *

Я решил, что больше не увижу его, и уже начал репетировать траурный звонок Шейле Бакстер, когда мне позвонили с телефонной станции.

– Некая миссис Касагранде хочет поговорить с вами, доктор.

– Соедините.

Пауза.

– Алло!

– Доктор Делавэр слушает.

– Это мама Эфрена.

– Очень приятно. Как его дела?

– В общем, – сказала она, – немного хорошо. Эфрен тестирует себя дважды с тех пор, как пришел от вас.

– Отлично.

– Он все еще находит конфеты и таскает, но потом хотя бы тестирует и делает укол… когда вы хотите видеть его снова?

– А он хочет сюда вернуться?

– Он забывает вам платить, – сказала она. – Я даю ему деньги, он забывает. Я пошлю вдвое, о’кей?

– Конечно. Значит, Эфрен…

– Он говорит, на следующей неделе. Это о’кей?

Я нашел в журнале свободное местечко и сделал пометку.

– Спасибо вам, доктор, – сказала Розалинда Касагранде. – Эффо говорит, вы парень с норовом.

– Вот как?

– Это хорошо. Для него, знаете? С норовом – значит, сильный. Он живет всю жизнь с девочками, все думают, он малыш, знаете?

– Его балуют.

– Я думаю, теперь ему нужен кто-то, кто напинает ему задницу. Он придет на следующей неделе.

* * *

Следующие три месяца золотистый низко стелющийся автомобиль пунктуально подъезжал к дверям моего дома раз в неделю. Я никогда не ставил Эфрену никаких жестких временных рамок заранее, наоборот, каждый раз предлагал ему несколько вариантов на выбор – и даже настаивал, чтобы он сознательно выбирал сам.

Однако я никогда не отдавал его время другим пациентам – он стал для меня важен. Факт, которым я никогда ни с кем не делился.

И он приходил всегда, за исключением одного случая, когда у него была сильная простуда, и он позвонил мне сам и за семьдесят два часа до встречи отменил визит.

Первые несколько сеансов состояли по большей части из его вопросов и моих ответов. Он расспрашивал меня обо всем – где я учился, сколько денег зарабатываю, в каких местах жил раньше. Я отвечал, но без подробностей, и моя сдержанность пришлась ему по вкусу: тот, кто дорожит приватностью своей жизни, с уважением отнесется и к его секретам.

С вопросом конфиденциальности я разобрался сразу, дав ему понять, что четырнадцатилетнему пацану полной секретности никто не гарантирует. Однако пообещал, что никогда, даже под давлением, не предам огласке ничего такого о нем, что он сам не хотел бы предавать огласке.

– Даже если давить будут копы?

– Кто угодно. А зачем копам интересоваться тобой?

Лукавая улыбка.

– Не знаю. Они приходят, ты им говоришь, так?

– Не так.

– А если они устроят на тебя облаву и будут бить?

– Все равно мне нечего будет им сказать. – Я показал ему его карту. – Видишь, вот что я записываю сюда каждый раз, когда ты приходишь.

Эфрен пролистал страницы. Прочитал. Запись везде была одна и та же: «Пациент чувствует себя хорошо».

Он сказал:

– Фигня это все, мужик. Я в полной жопе. – И засмеялся. Хорошее настроение не покидало его до конца сеанса.

* * *

Если он приезжал спокойный, мы разговаривали в кабинете. Если дерганый, то мы выходили в сад: ему жутко нравились мои рыбы, Эфрен всегда с удовольствием кормил их, а еще в шутку грозился прийти как-нибудь с удочкой и «поймать парочку этих морд себе на ужин».

Когда у него наступал упадок сил, парень просил сока. Скоро он начал благодарить меня за то, что «он у тебя такой классный, холодненький. А пивка у тебя, случайно, нет?».

– Для тебя – нет.

– Аххх.

– Может, тебе еще водки налить?

– Ты серьезно?

– Нет.

* * *

Пару раз ему не сиделось нигде, и мы выходили погулять. Оставляли мой участок и доходили аж до Глена, потом возвращались обратно. Однажды видели ястребов, которые кружили над долиной, и мне представился случай избавить его от заблуждения, что «это падальщики, которые клюют мертвечину».

Я много узнал о нем. Какие телеканалы он смотрит, какие фильмы любит, какую еду предпочитает. И про девочку из их класса «с вот такими сиськами, мужик, и настоящей волосатой мандой».

Только о его отце мы не говорили никогда. Как и о его бандитском наследстве. Ни словечка о стрельбах из движущихся машин в его квартале Бойл-Хайтс, включая те два смертельных случая, о которых писали местные газеты, – я посмотрел адреса в справочнике и понял, что это было буквально в паре шагов от его дома.

О диабете мы тоже не говорили.

Только на двенадцатом сеансе я решился задать ему вопрос.

– Можно, я кое-что у тебя спрошу, Эффо?

– Что?

– Ты ведь неглупый парень – мало сказать, неглупый, ты хорошо соображаешь, ты восприимчивый – ты видишь вещи такими, какие они есть…

– Ясно, мужик. – Ухмылка. – Вроде Персептора из мульта.

– Ты не только умен, ты нравишься себе. И это хорошо, это признак сильной натуры. И про диабет ты тоже все понимаешь. С научной точки зрения.

– Чё там понимать-то? Держи сахар на уровне, и все путем.

– Вот именно, – сказал я. – Тогда как же вышло, что ты не держал его на уровне, когда тебя прислали ко мне? Я просто так спрашиваю, из любопытства.

Он поерзал и растянулся на кушетке ничком.

– Знаешь, зачем я сейчас лег?

– Зачем?

– Я смотрел по телику, там говорили, что у мозгоправа так положено.

Я улыбнулся.

– Тогда ложись поудобнее.

Эфрен закрыл глаза. Его дыхание замедлилось, и я уже подумал, что он либо спит, либо притворяется спящим, чтобы не отвечать на мой вопрос.

Тут он сказал:

– Хочешь знать, почему я ничего не делал?

Глаза открылись. Парень повернулся на бок. Подмигнул.

– Это же диабет, мужик. А такая хрень не подходит к моему стилю жизни.

Я подумал: «Господи, какой там еще стиль? Глупый мальчишка, радовался бы, что вообще живет, а он переживает о стиле». А вслух сказал:

– О’кей, понятно.