Алекс Делавэр - 26-30

Глава 34

Утро обычно приносит либо ясность, либо путаницу. К шести часам следующего утра я ощущал странную смесь и того и другого. Я проснулся с мыслями об «Одиноком Стоне» и не мог избавиться от чувства, что группа снилась мне всю ночь. Не ночное музыкальное видео; основной темой моего сна были все четверо давних друзей Ри.

Мне снилось, будто половину квартета наметили к убийству, а вторая половина не попала в перекрестье прицела.

Значило ли это, что Чак-о Блатт – тоже мишень? И тот, другой гитарист, с которым я пока не встречался, Спенсер Зебра Младший?

И был ли кто-то из них отцом Рамблы?

Мне вспомнилось, как неохотно Блатт расставался с информацией, когда мы говорили с ним о Ри.

«Если, конечно, вы настояший психолог, а не шпион, подосланный ее поганкой-сестрой»…

«Вы же знаете, что она за человек. Вы меня слышали? Вы ничего не сказали».

Она приятный человек.

«Не просто приятный – хороший».

Он проявлял агрессию. И подозрительность – так и не сказал мне о ней ничего существенного, пока я не убедил его в том, что на самом деле тот, за кого себя выдаю. Да и потом больше предлагал оправдания бегству Ри, чем что-то иное: «Ри думала, что эта сука так просто от нее не отстанет».

В отличие от товарищей по группе, Чак-о оказался ловким бизнесменом, который умудрился превратить деньги, вырученные за концерты группы, в три бара, принадлежавшие теперь ему целиком. В одном из которых он прямо на моих глазах с легкостью управлялся с компанией тяжелых алкоголиков.

У Бориса Чемберлена были накачанные мускулы, у Блатта – ничего такого, но, судя по тому, что я видел, именно Блатт, скорее всего, и был альфа-самцом в группе. А альфы – они от природы не только доминируют, они еще и защищают своих, так что к кому и обращаться за поддержкой, как не к нему, если тебе угрожают?

Особенно если результатом твоих отношений с альфой стал ребенок.

Правда, есть еще Зебра Младший, о котором я не знаю совсем ничего.

Если кому-то из них грозит опасность, то надо их поскорее предупредить.

А если кто-то из них окажется отцом Рамблы, а заодно и убийцей, то тем более любопытно будет взглянуть ему в глаза еще до того, как все будет раскрыто.

Короче, пришло время для повторного визита в клуб «Вирго Вирго».

* * *

В одиннадцать утра я въехал в Вэлли. На стоянке через дорогу от бара как раз осталось одно парковочное место, сам бар стоял по отношению к нему на десять ярдов западнее и имел слегка таинственный вид.

На дверях, прямо на баннере с надписью «Счастливый час!!» красовалось объявление:

Закрыто до последующего уведомления

Не выходя из машины, я достал телефон и стал рыться в нем в поисках личных данных Марвина Блатта. Пусто. Я перебрал все: Чарльз, Чак и Чак-о. Последнее привело меня все на тот же сайт «Одинокого Стона», и я принялся обдумывать, какой шаг мне предпринять дальше, когда возле бара показался человек. Лет семидесяти с лишним, лицо, как у бассета, синий костюм, затертый до жирного блеска, белая рубашка и смятый галстук. Бухарик со склонностью к истории – Ллойд. Может быть, он в курсе и других событий, не столь давних… Я уже готовился бежать к нему через улицу, когда он подошел к двери бара и потянул ее на себя. Дверь распахнулась, он скрылся за ней, а через пару минут снова вышел – в руке у него был бумажный кулек, до того крошечный, что даже не скрывал завернутую в него бутылку. Напиток янтарного цвета, стеклянное горлышко блестит на солнце.

Уходить он не спешил – стоял и разговаривал с кем-то внутри «Вирго Вирго». Его собеседник подошел ближе к двери. Я увидел мягкие черты лица Чак-о Блатта.

На моих глазах Ллойд сунул в карман руку, достал мелочь и сделал попытку расплатиться. Но Блатт помотал головой, похлопал старика по плечу, отступил назад и закрыл дверь.

Ллойд, по-утиному переваливаясь с боку на бок, побрел восвояси, прижимая к себе свое сокровище.

Моя очередь.

* * *

Чак-о был за стойкой, упаковывал в коробки спиртное. Сцена опустела. Ударная установка исчезла. Одинокая электрическая лампочка придавала бару сходство с погребом.

– Раздаете инвентарь? – спросил я.

Блатт оторвался от работы и замер, изучая меня. Потом повернулся, снял с полки у себя за спиной бутылку «Краун Ройял» и опустил ее в коробку на стойке.

– Я только что видел Ллойда… – сказал я.

Блатт положил на стойку обе ладони.

– Ллойд – неизлечимый алкоголик; пьянство – его основное занятие, которое он считает своей профессией. Вот почему он больше не зарабатывает круглую шестизначную сумму в год, продавая страховки. И по той же самой причине я уже давно перестал пытаться лечить ему мозги. Так что если он приходит сюда и клянчит своего «Джеки Ди», то что мне прикажете делать? – Он обвел глазами комнату. – Да и все равно уже все кончено.

– Из-за Винки?

Он клацнул зубами.

– Вот что я вам скажу, друг мой психологический, – по-моему, это довольно жестоко, врываться в чужую жизнь и задавать вопросы, зная, что у группы только что умер певец. Как, по-вашему? Или вы пришли сказать мне об этом что-то новое? Типа, вы знаете, кто разрушил мой мир, подняв руку на светлейшее, нежнейшее человеческое существо, какое только ступало когда-нибудь по этой богом забытой планете?

Сунув руку в коробку, он выхватил из нее ту самую бутылку, которую минуту назад бережно туда поставил, и швырнул ее через всю комнату. Бутылка ударилась в стену как раз за тем местом, где когда-то стояла ударная установка группы, и разбилась вдребезги, снеся заодно изрядный кусок штукатурки. Осколки посыпались на деревянную сцену, их звон был похож на глиссандо, исполненное на виброфоне.

Чак-о Блатт продолжал:

– К черту весь этот мир и всех придурков, которые живут в нем. – Он отвернулся, схватил с полки бутылку водки и сунул ее в коробку.

– Хорошо еще, что с Борисом все обошлось, – сказал я.

Он повернулся ко мне, бешено сверкая глазами.

– Что?

– Так вы ничего не слышали?

– Чего я не слышал? – Блатт вдруг выскочил из-за стойки, держа перед собой согнутые в локтях руки, сжатые в кулаки на уровне пояса. – Не валяй дурака, приятель, это тебе не игрушки. Если тебе есть что мне рассказать, так валяй, выкладывай.

Я рассказал ему о покушении на Чемберлена.

Руки его повисли.

– Да что же это за чертовщина происходит?

– Хотел бы я знать…

– Думаете, я знаю ответы? Да я и про Винки-то узнал потому только, что его чек – деньги, которые я плачу ему за понедельничные концерты, – был все еще прижат магнитом к холодильнику. Этот идиот был безнадежен во всем, что касалось финансов, мне приходилось прямо-таки заставлять его обналичивать эти чеки, чтобы у меня в бухгалтерии все сошлось. Копы нашли эти чеки, решили, что я его работодатель, и явились сюда с новостью – какой-то здоровый, толстый парень так и выпалил мне: вашего друга только что застрелили до смерти. Меня чуть инфаркт не хватил, точно вам говорю, думал, тут и отдам богу душу. – Он стукнул себя в грудь. – И тут я сообразил: он пришел ко мне либо потому, что подозревает меня, либо надеется услышать от меня ответы на свои вопросы. Винки убили, а я должен знать кто?

Дверь в бар распахнулась. Какой-то человек вошел внутрь и направился к нам. С трудом переставляя металлические костыли с налокотниками. Худой, среднего возраста, светлые волосы аккуратно разделены на пробор, такие же светлые мохнатые брови, оксфордская голубая рубашка с застежкой донизу, отутюженные джинсы и белые кроссовки. Тяжело продвигаясь вперед, мужчина решительно улыбался, стараясь сохранить достоинство. Коротко глянув на меня, он установил более продолжительный зрительный контакт с Блаттом.

Неужели тоже завсегдатай, любитель дешевого пойла? Чистая, отутюженная одежда не выдавала в нем запойного алкоголика, но я достаточно повидал на своем веку и потому не спешил с выводами.

Когда он подошел ближе, я увидел, что его глаза подернуты сеткой кровеносных сосудов, а лицо бледное – неестественной бледностью, от которой кожа казалась почти прозрачной. Как будто из нее выкачали всю кровь.

Чак-о вздохнул и сказал:

– Привет, парень.

Новоприбывший доковылял до ближайшего стула, с трудом опустился на него и не спеша сложил рядом костыли. Устроившись, снова бросил на меня взгляд.

– Это тот самый мозгоправ, о котором я говорил тебе, парень, – сообщил ему Блатт. – Он помог Ри в суде, а сейчас помогает полиции и пришел сюда качать из меня информацию, которой у меня нет.

Аккуратно одетый человек продолжал внимательно меня разглядывать. Глаза у него были карие, не злые.

– Понятно.

Чак-о продолжал:

– Доктор Как-Вас-Там, знакомьтесь: перед вами лучший слайд-гитарист по эту сторону от Джонни Винтера[44], – Спенсер Младший, он же Человек-Зебра. Прозванный так потому, что его любимый инструмент – черно-белый полосатый «Страт». Это гитара «Фендер», – говорю на всякий случай, вдруг вы не слишком сведущи в таких тонкостях.

Я протянул руку.

– Алекс Делавэр.

Спенсер Младший ответил мне вялым пожатием расслабленной пятерни.

– Что-нибудь новое о Винки?

– Новое в том, Зеб, – сказал Чак-о Блатт, – что кто-то пытался прикончить Бориса.

Спенсер Младший обеими руками вцепился в сиденье стула. Верхнюю часть его тела била дрожь, но две обтянутые джинсами палки, которые выдавали себя за его ноги, остались неподвижны.

– Господи боже мой… Да ты шутишь.

– Какие уж тут шутки.

– Но это же сумасшествие какое-то, Марв, это просто ненормально. – Мне он сказал: – Вы сказали, кто-то пытался? Значит, Борис жив?

– К счастью.

– Слава богу… Как это было?

Я рассказал.

– Это же надо додуматься, – заметил Зебра, – бегать трусцой по Голливуду ночью… Да, на такое только наш Борис и способен.

– Он так уверен в себе из-за мускулатуры? – спросил я.

– Лет десять назад он был совсем не в форме. А потом вдруг изменился. Сказал, мол, ему надоело, что его вечно отшивают девчонки, и он будет качать мускулы. И как сказал, так и сделал. Сильным-то он всегда был, еще в школе в футбол играл. И все равно. Он прямо как переродился. – Гитарист потер свою бесполезную левую ногу.

– Он у нас теперь настоящий монстр, – добавил Блатт, – каждой рукой жмет сотню фунтов.

– Надо сходить, навестить его, Марв, – сказал Спенсер Младший. – Поддержать.

– Он уехал, – сказал я.

Чак-о прижал ладони к вискам и опустил голову.

– Что же это творится?

Его плечи вздрогнули.

– Марв, ты чего? – спросил Зебра.

Когда Блатт поднял голову, на его щеках блестели дорожки от слез. Он заговорил сдавленным голосом:

– Глупый старина Борис… Можно превратить себя в гору мышц, и что? Пуля и сквозь них найдет себе дорогу.

– Верно, – подтвердил Спенсер Младший. И оглядел оставшиеся бутылки.

– Конечно, парень, – кивнул Чак-о, – выбирай, чем хочешь отравиться.

– Да я бы и рад, Марв, только док говорит, что алкоголь плохо взаимодействует с лекарствами.

– Что, тебе новые таблетки назначили?.. Классно, парень, скоро они не только поставят тебя на ноги, ты у нас бегать начнешь.

Спенсер Младший улыбнулся.

– Точно, буду готовиться к марафону. – И мне: – У меня, как выражаются врачи, редкое дегенеративное нервно-мышечное состояние, проще говоря, я таю. Это наследственное, у одного из моих дядьев такое было, он протянул восемь месяцев. Но сейчас лекарства получше стали, я уже четыре года как их пью, и пальцы до сих пор работают.

– Сначала Винки, теперь Борис… – сказал Чак-о Блатт. – Вы поэтому здесь, да, док? Думаете, кто-то решил устроить нашей группе геноцид? За что? Чокнутые какие-то.

– Я слышал, – добавил Спенсер Младший, – группы обычно добивают плохими отзывами в прессе, но чтобы так… – Он засмеялся, но тут же снова посерьезнел. – Да, это уже не смешно, док.

– Да уж, совсем не смешно, – поддакнул Блатт. – Кому, черт возьми, это нужно? – Он посмотрел мне прямо в глаза. – У полиции есть какие-нибудь идеи?

– К сожалению, нет, – ответил я.

– Винки был милейшим парнем, убивать его просто бессмысленно, – сказал Спенсер Младший. – Если, конечно, это не была шальная пуля при уличной перестрелке, как я и думаю.

– Интересно, а это не могло иметь отношение к тому делу, по которому судилась Ри? – спросил я.

– Как так?

– Винки и Борис оба были названы потенциальными отцами малышки в бумагах, которые Конни передала в суд.

– Конни, – перебил меня Блатт, – была больная на всю голову, она за всю жизнь слова доброго ни о ком не сказала, и вообще все, что она говорила, это либо чушь, либо полный отстой. Вы сами-то подумайте: ребенку сейчас сколько, годика полтора? А Винки и Борис отгуляли свои последние вечеринки уже годков десять тому назад, как я и говорил вам в прошлый раз.

Я посмотрел на Спенсера Младшего. Тот как будто ничего не слышал. Но вот он заговорил:

– Мы все уже давно миновали возраст вечеринок.

– Очевидно, Ри не…

– Из-за того, что у нее ребенок? – сказал Блатт. – Только вечеринки тут ни при чем, просто с девчонками такое бывает – рано или поздно они начинают хотеть детей, для них это нормально. Гормоны играют, ничего не поделаешь – вы же доктор, сами все знаете. Если б она залетела по глупости, то просто прервала бы, как… как нечего делать.

– Как она поступала раньше?

– Как нечего делать, – повторил Блатт. – Ее дела – это не мои дела, и не ваши, и никого они не касаются.

– Я что-то не допру никак: при чем тут отцовство и убийство? – спросил Спенсер Младший.

– Вот именно, – поддержал его Блатт.

Оба ждали.

– Есть одна теория, – сказал я. – Кто-то хочет забрать Рамблу себе и устраняет любых возможных конкурентов.

Мужчины озадаченно переглянулись. Глаза Чак-о Блатта снова наполнились слезами. Он яростно вытер их кулаком, вытянул из коробки бутылку с джином, отвинтил пробку, глотнул прямо из горлышка, сморщился.

– По-моему, – произнес Спенсер Младший, – кто-нибудь вроде Конни на такое способен, но она ведь и сама жертва, так? Я только что об этом подумал. С ума сойти…

– Сколько я всем уже твержу: Конни была полоумной сукой, ненавидеть ее было легче легкого, – добавил Блатт. – Но Винки?.. Он был совсем другой, вылитая мать Тереза в штанах. Его-то за что?

Спенсер Младший кивнул.

– И ему всегда хотелось иметь детей. – Глаза у него тут же стали как блюдца. – Бож-же мой, я никому никогда не говорил, потому что поклялся ему молчать, но теперь…

Гитарист взял из рук Блатта бутылку и со словами: «К черту побочные эффекты», – сделал большой глоток.

– Винки вообще не мог иметь детей, – продолжил он. – Низкий уровень сперматозоидов. Давным-давно у него была девчонка, Донна, – помнишь Донну, Марв?

– Рыженькая, – сказал Блатт, обеими руками вылепливая из воздуха песочные часы – женскую фигурку.

Младший продолжал:

– Она так любила Винки, на все для него была готова. Все просила его, чтобы он сделал ей малыша. Давно это было, лет двадцать тому назад. Когда мы ездили на автобусе по Огайо?

– Да, рубили в Кливленде, – сказал Блатт без искры радости в голосе.

– Винки наконец согласился, но ничего не вышло, – сказал Младший. – Как-то раз он попросил меня завезти его в одно место – Кливлендскую клиническую больницу, здоровое такое медучреждение. А я должен был везти его потому, что ему не продлили права и он не мог взять напрокат машину. Короче, увез я его туда, подождал – он выходит. Тихий такой. Я перепугался – может, у него какую болезнь нашли, он говорит, нет, мол, ничего страшного, обычное дело. И дальше молчит, как устрица. Пару недель после этого он ходит как в воду опущенный, ну, а мы в это время… помнишь сенсимилью[45], которую мы тогда брали с собой в дорогу?

– Как не помнить, – отозвался Блатт.

Младший улыбнулся.

– Короче, Винки и я торчали однажды выше астероидов, и тут на него нападает болтливость, такое со многими бывает после «травки», и он говорит: так, мол, и так, тест в больнице был на уровень сперматозоидов, и оказалось, что он у него ниже некуда, считай, нулевой, так что папочкой ему не бывать никогда. И начинает плакать, потом заставляет себя смеяться, веселится уже по-настоящему, и мы забываем об этом деле и никогда больше к нему не возвращаемся.

Пока длился его монолог, Блатт смотрел на него во все глаза.

– Дерьмо дело. Бедный Винк…

Спенсер Младший повернулся ко мне:

– Короче, папаша не он, док, а если Конни считала его отцом, то попала пальцем в небо.

– Конни вечно попадала пальцем, только не в небо, а в дерьмо, – сказал Блатт.

– Но если Конни сделала такую ошибку, то кто-то другой мог ее повторить, – сказал я.

– Кто, например?

– Это мы и пытаемся понять.

– Ну, здесь вы это вряд ли поймете, – сказал Младший. – Черт, а почему не взять и не спросить саму Ри?

– Сразу после того, как Винки был убит, Ри покинула город.

– Сразу после? – переспросил Блатт. – В вашем исполнении это звучит чертовски подозрительно.

– Когда совершено преступление и кто-то срывается с места без слова предупреждения, полиция всегда воспринимает это всерьез.

– Они считают, что это она все натворила?

– А вы что, новости не смотрите?

– А зачем? – отозвался Блатт. – Там все равно одно дерьмо.

– Точно, точно, – поддакнул Спенсер Младший, снова берясь за бутылку.

– Полноэкранное фото Ри показывали в вечернем эфире, – сказал я. – Полиция считает ее заинтересованным лицом в убийствах Конни и Винки.

– Заинтересованным лицом? – переспросил Зебра. – То есть подозреваемой, что ли?

– Берите ниже, – сказал я. – Она была бы подозреваемой, будь у них хоть какие-то улики.

– Ну, это уже полный абсурд. – И он засмеялся, весело и непринужденно.

Усмехнулся и Чак-о Блатт, хотя его единственное «ха!» было пронизано гневом.

– Да уж, конечно, двое милейших, добрейших людей на этой планете; одного убивают, а вторая решает отправиться в путешествие – что, заметьте, есть ее естественное, неотъемлемое право, данное Богом, – и вот, пожалуйста, копы уже заподозрили дурное! Ой, держите меня семеро!

– Вот потому-то я и пытаюсь найти альтернативное объяснение, – сказал я.

– А, ну да, ясно. – Блатт протянул Спенсеру Младшему руку со скрюченными пальцами. Тот вложил в нее бутылку и сказал:

– Хотелось бы мне помочь вам, док, но я наверняка знаю только одно: это не Ри. Слишком она хороший человек.

Блатт пропустил еще пару глотков и поставил бутылку, громко стукнув донышком о прилавок.

– Спасибо, ребята, – сказал я.

– Альтернативное объяснение, – повторил Блатт. – Может, это какой-нибудь гребаный маньяк отстреливает людей, вот и все объяснение.

– И он случайно пристрелил Винки и Конни? – спросил Спенсер Младший.

– Да, это вряд ли… – согласился Блатт. – Ну, ладно, может, он прав. – Он повернулся ко мне: – Может, вы правы, и это действительно имеет какое-то отношение к девочке. Ну и что? Хрена ли мне знать? В смысле, она славная малышка, ну, и что тут такого? Что она, принцесса или наследница какая-то, что ли?

– О, – подхватил Зебра, – а что? Может, Ри закрутила с каким-нибудь богатеем, а он теперь испугался, как бы его репутация не подмокла, и решил взять дело в свои руки…

– Ага, точно, – сказал Блатт. – На канале «Лайфтайм нетворк»[46], сегодня вечером.

– Такое бывает, Марв, – возразил Спенсер Младший. – Ри назвала дочку Рамбла, сказала, из-за того, что зачала ее в Малибу. А что там, в Малибу? Место для богатеев.

– Да уж, не то слово, – подхватил Блатт. – Там каждая унция песка миллион баксов стоит.

– Парни, а вы не помните, она ничего такого про Малибу не говорила? – спросил я.

– Да нет, черт возьми, – ответил Блатт. – Что она такого могла говорить, что мы с ними одного поля ягода, что ли?

Я повернулся к Младшему.

– Не помню даже, когда я в последний раз был на пляже. – Он моргнул. – Да и вкус к серфингу у меня как-то пропал.

– Да ты и серфингист-то был фиговый, – сказал Блатт.

– Это точно.

– А я еще фиговее. Устоять на гребаной доске и то не мог. – Язык у него заплетался. Он в третий раз приложился к бутылке.

Спенсер Младший взял бутылку у него из рук.

– Да, катался ты дерьмово, мужик. По сравнению со мной ты был в четырнадцатом кругу ада, заполненном слоновьим дерьмом. – И он рыгнул.

– Ага, дай мне костюм, и я тебе такого Крупа покажу… – Блатт захохотал. – Поставь меня на эту доску, и я суперспец… ой, прости, мужик.

– Кончай давай, – сказал Зебра.

– Чего кончать?

– Кончай притворяться чувствительным, ты нравишься мне такой, какой ты есть, – форменной задницей. Мне и мистеру Роджерсу[47].

– Мистеру Роджерсу нравился джаз.

– Мистер Роджерс был клевый чувак.

– Мне его не хватает, – сказал Блатт.

– А мне вообще всех не хватает, – сказал Младший. – Помнишь, тогда, в мотеле в Харрисбурге, мы еще надрались и смотрели мистера Роджерса, а у него был парень, играл на «Д’Анжелико Эксель»? Хандиман какой-то его звали, и он был вроде как дворник, а у самого гитара аж за двадцать кусков, и он на ней такие нотки лабает, что тебе Тэл Фарлоу…

– Хандиман Негрино, – сказал Блатт.

– Нет, нет… Негри. – Младший просиял. – Хандиман Негри, клевый чувень.

– Мистер Роджерс, – сказал Блатт. – Поди, знай.

Когда я потихоньку выскользнул из бара, разговор уже переходил на «Капитана Кенгуру»[48].