«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ VIII

Теперь, когда Мурченко наконец-то покинул Сидалковского, как самого Мурченко оставила трезвость, мы продолжим рассказ о героях нашего романа. Сначала дорисуем незаконченный образ Ховрашкевича, а затем возьмемся еще за один тип (в лучшем смысле этого слова): Георгия Панчишку-второго, любимца Стратона Стратоновича Ковбика.

Портреты мы подаем специально в первых главах, чтобы в следующих, где у нас с вами и без этого хватит работы, мы спокойно занялись бы завязкой (если она еще не состоялась), кульминацией, развязкой и другими необходимыми хрестоматийными атрибутами, без которых не может обойтись. Параллельно будем развивать две сюжетные линии. Одна будет идти по четным числам, вторая — по нечетным. Так что кому не очень терпится и хочется поскорее добраться до конца, наш роман можно читать через одну главу.

Но не только в этом оригинальность романа. Для семьи такой роман — самое удовольствие. Его можно, благодаря двум сюжетным линиям, переплетающимся между собой и завязывающимся эпилогом, как длинные женские прически на затылке, читать сразу двум. Для этого нужно только приобрести не одну, а сразу две книги. Это, правда, немного отразится на другой линии — финансовой, зато получится обогащение по второй (тоже не сюжетной) — умственной. Ибо, если верить великим, каждая книга — источник знаний. Наша в этом отношении — не исключение. Роман, скромно говоря, энциклопедическая вещь.

Мы часто употребляем (даже сейчас) такие слова, как «мы», «нам», «нас» и т. д. Делается это умышленно: роман — труд коллективный. Над ним работал не только автор, но и линотипист, корректор, редактор (или больше всего) и, конечно, художник, который дорисовал то, чего не сумели сделать мы.

Если вы уже дошли до этой главы и произведение, как ни странно, еще не оставили, то в знак нашей благодарности по секрету скажем и следующее: для того, чтобы роман читался легче и веселее, мы, как это часто делали великие писатели, вводим в него элементы неожиданностей, обрываем разделы в самых интересных моментах.

Итак, закончим о Ховрашкевиче. По натуре он человек молчаливый, но до первой выпитой рюмки. Любит обкусывать ногти, чем выражает свое недовольство достигнутым в жизни. Мучительно и резко реагирует на критику и уверяет всех, что совсем не воспринимает ее как истинно православный католицизм. В пьяном виде больше всего доставляет неприятности директорам гостиниц, официантам и своим коллегам по работе. После второй рюмки «окончательно начинает работать мельница — Михаил Танасович начинают говорить» (так комментирует Ковбык, не скрывая своей сардонической улыбки, болтливость коллеги).

Ховрашкевич на то, может, и реагирует, но внешне не проявляет никаких признаков. Следует отдать должное, он умеет поддерживать любую тему в разговоре, но, включившись, в дальнейшем ее развивает самостоятельно и никаких возражений не терпит, как не признает каких-либо авторитетов и их доказательств. Рассказывает Ховрашкевич так, будто лезет вверх по высоченной сосне, не обходя ни одного сучка и ветки. Итак, когда должен прийти конец рассказа, никто из присутствующих не знает, как, кстати, и сам рассказчик. Если Ховрашкевича кто-то пытается перебить или остановить, он не обращает на это никакого внимания, несется дальше, словно на красный свет грузовик, в котором уже давно отказали тормоза. Если же кому-то удается остановить Ховрашкевича, он начинает рассказ сначала. Поэтому и кто его знает, на такое никогда не решается. Один Стратон Стратонович позволял себе такую роскошь. Остальные лучше молчать или, выбрав подходящую минуту, встать и уйти. Ховрашкевич не запрещал и реагировал на это двумя предложениями:

— Пусть идет! Только себе во вред. — Он так считал искренне.

Все свои рассказы, о чем бы они ни были — о лечении голодом, интеллекте дельфинов или изучении иностранных языков во сне или об истории происхождения слова или названия, Ховрашкевич начинал одинаково:

— Так я вам скажу. Когда Александр Македонский — Тамерлан… Кстати, слово «Македонский», как и слово «голландский», происходит от названия местности… Как сыр, так и великий полководец получили свои названия от своего места рождения… Название сыр «Голландский» родилось в Голландии, а фамилия Македонский — в Македонии. Как, скажем, слово «Невский» на Невском озере… Кстати, кто не знает, так я вам скажу: Александр Невский — племянник Даниила Галицкого… Князь Даниил Галицкий — это его родной дядя по матери… Но мы сейчас не о нем, а о Македонии… Македония… Это республика… Она находится, хотя об этом Черногорией, но не с Хорватией. Так вот… Александр Македонский…

— Да перестаньте!.. Еще сто граммов не выпило, а мельницу завело. Экономьте кислород! Для будущих опытов! Или лучше скажите мне, что это за ресторан «Охотник»? Недавно открывшийся. Есть там что есть или нет? Рябчики, тетерева, медвежонок?.. Как они там хоть готовят, стоило бы проверить…

— Первоклассно, — коротко бросает чулочек и краснеет. — Но лучше, Страт Стратич, так это в «Лыбеде»…

— Я вам не Страт Стратич, — перебивал его Стратон Стратонович. — Вы все в жизни сокращаете. А сама жизнь?

— Так я вам так скажу, Стратон Стратонович, — принимал на себя бой Ховрашкевич и съеживался, как школьник, провинившийся перед классным руководителем. — В «Лыбеде» я еще не был, но буду обязательно. С ближайшей зарплаты, Стратон Стратонович…

— А вы, Панчишко, были?

— Да… Знаете… Наскоком. Забегали… Взяли одну бутылочку и…

— Как это наскоком? — перебил Стратон Стратонович. — Наскоком можно только бабу попугать! А фундаментально?

— Фундаментально не был, — Панчошка испуганно смотрел на Ковбика и зачем-то зажимал, то распускал узел на галстуке. Когда на чулочке взглянуть сбоку, то могло показаться, что он в состоянии постоянного напряжения (вольт 127, не меньше), как электроскат.

Чулочка боялся всего: крыс, мышей (полевых и летучих), всех без исключения земноводных, резких изречений, а особенно своих собственных слов. Никогда не вмешивался в нежелательные разговоры. Говорил только о товарах широкого потребления и о модах на штаны, о ботинках и свечах в художественном салоне. Доставал свитера, кофты, термосы и импортные авторучки или женские рейтузы, перепадавшие ему по большому знакомству и случайно. Продавал их ближним, потому что на его жену они всегда почему-то оказывались если не слишком велики, то маловаты. Все вынимал из-под прилавка и, если верить ему, на базе.

Имя Чулко имел грозное — Георг. Но оно ему не подходило, как штаны тучной женщине. Наверное, ему дали другое — Масик. Откуда и кем это имя было занесено в Финдипош — так и осталось тайной.

Форма лица у Масика — круглая. Лицо вроде бы обтачивалось по кругу вслед за циркулем. При удивлении делалось эллипсовидным (вертикально), при улыбке и предотвращении перед Ковбиком — тоже эллипсовидным (горизонтально). Зубы все свои, за исключением двух передних — те из нержавеющей стали.

Изнеженный Чулочек, кажется, рос под колпаком. На него все время дули в районе Печерска и снимали тополиный пух на Владимирской горке, куда тетушки водили его дышать чистым днепровским воздухом, но только в ласковую погоду. Чулочек боялся ледяных ветров, двадцатиградусного мороза и осенней морось. В непогоду румяное личико Масика становилось синим, как печень, и обвисало. Он мог нормально жить только в умеренных субтропиках и квартире, где все батареи нагреваются равномерно.

Квартира Чулочки напоминала сочетание фарфоро-фаянсового магазина с филиалом мебельного склада, в который завезли образцы мебели периода НЭПа и Ренессанса. Цвет любил розовый. Поэтому абажуры, бомбошки, пуфики, кресла, диван, кровать были розовые, и даже женщина Масика тоже имела розовый вид и розовые ямочки на розовых фалангах розовых пальчиков. Звали жену Масика как-то странно — Майолика. Или это было ее настоящее имя, или выдуманное — никто, кроме нее, не знал. Даже Масик.

Детей у Чулков не было. Жили они для себя, а по вечерам, жмуря пушистые ресницы, Майолика слушала, как Масик рассказывал подслащенные любовные истории, случившиеся якобы с Ховрашкевичем, Ковбиком и даже с самим Карлом Ивановичем Бубоном.

Говорил Чулочек экономно и сокращенно. Имена своих родственников произносил тоже в сокращенном виде: Лока, Мака, Зика, Вика. Случалось и короче: Зи, Ма, Йо, Ло.

— Ло, — говорил он, обращаясь к сестре Лоры, — просила Йо, чтобы ты немножко побыла с ма…

В переводе на нормальный язык это означало: «Ларис, просила Майолика, чтобы ты немного побыла с мамой».

Иногда Чулочек ругался, но также сокращенно: «Йоли-пали!»

Выражал свое восхищение в основном такими словами: «Колосально!», «Феноменально!», «Потрясающе!» Если же возмущался, то бросал слово, словно резал бумагу линейкой: «Ужас!»

Чулочек редко видели злым или разгневанным. Он всегда ходил улыбающийся и излучал только доброту и массу самых теплых пожеланий, как праздничная открытка. Когда кто-то играл в шахматы или шашки, а Панчишка собирался домой, то, прощаясь, говорил:

— Желаю вам выиграть обоим!

Хоть исподтишка, слабее себя или того, кого недолюбливал Стратон Стратонович, Масик мог подложить если не свинью, то по крайней мере поросенка. Чулочек даже легонько выпивал, лишь бы его не считали некомпанийским товарищем.

В «Финдипоше» он был единственным, кто родился, как любил выражаться Стратон Стратонович, «на асфальте». То есть в городе, а не в деревне. Возможно, и к нему Стратон Стратонович относился бы с неприязнью, если бы Панчишка не принадлежал к числу тех, о которых говорят: «Если бы и хотел, то на него не обидешся». Масик умел галантно кланяться, целовать ручки. Особенно это пристрастие Масика к женским рукам нравилось жене Стратона Стратоновича — Виниамине Ипативне. Масик хорошо играл на пианино, скрипке, танцевал вальсы, подеграсы, но не терпел полек, чардашей и украинского казачка.

— Колоссальный ритм, — оправдывался Панчошка.

Если же Виниамина Ипатьевна ставила Панчишку всем в пример, называла его воспитанным и культурным молодым человеком и тем самым подрывала интеллигентность и авторитет Стратона Стратоновича, то Ковбик не выдерживал и сердито бросал ей свою любимую реплику:

— Когда я пас гусей, оно сидело на ночном горшке и слушало полонез Огинского.

Чулков имел еще одну особенность: если смотреть на него сзади, то никто не мог твердо и уверенно сказать, кто это ушел — мужчина или женщина. Для этого нужно было обязательно забегать вперед, потому что брюки при современной моде фактически ничего не означали.

Масик сидел и вспыхивал, как красная фуражка на привокзальной площади.

— Фундаментально не был, — повторил Чулков. — Но мне рассказывали, что в «Лыбеде»…

— Кстати, Стратон Стратонович, вы знаете, откуда происходит название Лыбидь? — садился на коня Ховрашкевич. — Эта история начинается еще во времена Щека, Кия и Хорива. Кстати, улица Хорева, до сих пор, как ни странно, сохранилась на Подоле. Там когда-то жил Хорив. Но название Киев произошло не от Хорива, а от его старшего брата Кия…

— А кий?

— Не понял?!

— Ну, кий? Бильярдный! Вы не знаете, откуда происходит название кий, палку?! Не от этого ли брата?

— Вы зря смеетесь, Стратон Стратонович. Зря, а я вам докажу. Этимологически, а хотите — лингвистически. Кстати, вы знаете, что есть такая наука, как лингвистика?

— Вы меня на лингвистику не сбивайте. Вы мне прямо скажите: в «Лыбеде» вы были или нет?

— Не был.

— Так бы и сразу. А в «Наталке» или «Верховине»?

— Я был, Стратон Стратонович, — вмешивался Чулочек с бриллиантовыми кончиками ушей. — Это не то. Типично не то. Нет шика.

— Что мне ваш шик. Мне не шик нужен, а ветчина.

— Так позвольте, Стратон Стратонович, закончить… Так вот, слово «Лыбидь» происходит не от Лебедя, как некоторые считают… Лебеди — это птицы. Кстати, вы знаете, когда гибнет лебедиха, то лебедь поднимается высоко вверх и камнем…

— Будем закругляться. Уже развезло. Его до утра не переслушаешь, — говорил Стратон Стратонович и поднимался из-за стола. — Растрепещалось! Вы себе как хотите, а я уехал…

— Стратон Стратонович, а на коня? Кстати, вы знаете, откуда происходит это выражение «на коня» или «на стремено»? Еще при Запорожской Сечи, когда казаки…

— Это его болтовня уже вы, Панчишко, послушайте, а мне пора…

— А зря. Это очень любопытно. Я же оканчивал историко-филологический факультет. Кстати, я кончил… Я не хвалюсь… Вы знаете… Но я кончил его с отличием, хотя почти никогда ничего не учил. Я всегда читал. И по специальности… Слышите, Стратон Стратонович, по специальности я больше историк, чем филолог.

— По специальности все мы историки, — уже с порога бросал Стратон Стратонович. — А по профессии — бух-гал-те-ра-а! С нарукавниками! — Потом выбивал из мундштука окурок и только после этого ласково говорил: — Вы только мне здесь, ребята, смотрите. Чтобы никаких следов не оставалось. А то еще «Финдипош» сожжете…

Чулочек расплывался в розово-оранжевой улыбке и уверял Стратона Стратоновича, что все будет «в ажуре». Ховрашкевич объяснял, откуда пошло это изречение, но Стратон Стратонович его уже не слышал. Его вечерняя программа на этом заканчивалась, как и наша восьмая глава.

Все складывалось лучше. Такого гостеприимства от столицы Сидалковский не ожидал.

— Это хорошая примета, — думал он, — Столица принимает в свои объятия провинциала.

А надо заметить, что Сидалковский принадлежал к людям суеверным, но от посторонних это скрывал и даже стеснялся, потому что для отвода глаз считал себя убежденным атеистом.

Так что гостеприимный прием на перроне он относил к хорошей примете, но даже не подозревал, что его громкое прибытие в столицу совпало с минутами большого затмения. Если бы об этом Сидалковский узнал своевременно, он впоследствии все свои жизненные неудачи отнес бы именно к этому событию. Но этого Сидалковский даже не заметил. В тот вечер электросеть работала исправно, а лампы дневного освещения горели лучше, чем когда-либо, потому что на многих предприятиях города как раз началась неделя экономии электроэнергии, и на Сидалковском событие большого затмения не отражалось никак.

Возможно, Сидалковский вел бы себя так, как следует вести себя во время затмения солнца, но его об этом никто не предупредил, а календарями он не пользовался — даже выходившими миллионными тиражами. Теперь понятно, почему он ничего на себе не почувствовал, кроме, конечно, ужасного влечения принять цветы из рук Тамары и выступить от имени польской делегации, за члена которой его сначала приняли. Но этим желанием, как думал Сидалковский, он прежде всего благодарил троих поляков-селекционеров и выпитый на дурачок коньяк, который позже перемешал его еще и с водкой, вином и чешским пивом «Будвар», которого Сидалковский не любил, но пил ради заграничного названия.

Сидалковский шел по Киеву, а навстречу ему улыбалось солнце. Оно освещало Крещатик, лаврские и софийские золотые купола, преломляясь, взрывалось ярко-ослепительными вспышками на каштановых свечах и даже играло зайчиками на припыленных ботинках Сидалковского, которые никак не вписывались в эти чисто вымытые киевские улицы. Он шел мимо Ботанического сада университета между стремительными тополями и пространными каштанами и думал: «Не город, а сплошной Парк культуры и отдыха. Ради такого города следует жить, но не в этом доме». Сидалковский взглянул на огромную постройку из бетона и стекла, над последним этажом которой плыли тучи и которая, казалось, просто наползает на оперный театр, ставя перед собой единственную цель — раздавить его.

Когда-то здесь, на Владимирской улице, под этим же номером, где теперь выросло это огромное многоклеточное сооружение, в старинном и удивительно красивом домике снимал комнату холостяка бывший матрос и приятель Сидалковского — механик Бублик из речфлота. Теперь не было ни комнатки, ни механика Бублика. А именно у него и собирался временно бросить якорь Евграф Сидалковский — любитель моря и приключений. Но механик Бублик давно уже поменял свою мальчишескую жизнь на уютную малосемейную квартиру и жил теперь, как сказали Сидалковскому на речном вокзале, где-то под Херсоном.

Сидалковский вышел от дежурного по вокзалу с таким чувством, каково было у Робинзона Крузо после часу ночи, проведенной на неизвестном острове. На душе вдруг стало тоскливо, как в квартире, из которой неожиданно выехали все гости, оставив одного хозяина среди меблированных комнат и молчаливых портретов.

Солнце зашло за тучи, а Сидалковский вышел из-за угла и отчего-то побрел Владимирской улицей к Золотым воротам. На воротах золота не было, как до реставрации. Осталось только название, вызвавшее нездоровые ассоциации. Сидалковский полез в карман, заранее зная, что там ничего нет. Но, к своему удивлению, засунув два пальца в нагрудный карманчик пиджака, неожиданно вытащил оттуда небольшую серебряную монету. «Откуда?» — подумал он, помня, что мелких на сдачу никогда не брал, хотя никогда не имел и крупных. Вдруг вспомнил официантку из ресторана "Украина". Это она, кажется, сказала ему вчера: «Чайовых не беру. У меня человек богатый!» «Дочь Ротшильда», — подумал о ней Сидалковский. Неожиданно у него засосало под ложечкой. Он присел на скамью и почему-то представил молодую и красивую официантку. Она сидела на подоконнике в полурасстегнутом халатике и в капронах, цвет которых больше всего нравился Сидалковскому, ела колбасу и кусочки выбрасывала приблудному псу. «Дама с собачкой, — снова подумал о ней Сидалковский. — У него хорошее сердце, хорошие колени и полукопченая колбаса».

— Вы со всеми так щедро делитесь своими завтраками? — поинтересовался Сидалковский.

— А вы такие же голодные, как этот пес? — ответила ему остроязычка официантка.

— Сравнение не совсем удачное, но первая половина предложения точна.

— Тогда я и с вами могу поделиться.

— Буду безгранично счастлив. Но знаете… — Сидалковский остановился. — Я хорошо ориентируюсь в окнах, но плохо запоминаю дверь.

— Второй этаж, квартира номер семнадцать…

— Можете накрывать стол, — улыбнулся своей волшебной улыбкой Сидалковский и исчез за углом дома, окутанным плющом и щедро усеянным ползучими настурциями…

Вдруг Сидалковского кто-то толкнул под бок. Он проснулся и открыл глаза:

— Спать нужно дома…

— Или на вокзале, — добавил от себя Сидалковский, глядя на двух мужчин с банками зеленой краски в руках и свежими щеточками, бесплатно выданными начальником ЖЭКа.

— Красить будем. Уже весна, — сказал, словно оправдываясь, один из них.

— Спасибо за сообщение, — ответил Сидалковский и направился в гостиницу. Его вдруг потянуло туда, как, случайно, тянет преступника на место преступления.

Он почувствовал себя уставшим и разбитым. Поэтому его красивая внешность, как и неожиданно покрывшееся серыми облаками небо, напоминало слабо проявленный позитив на матовом стекле. А стройность, которая еще вчера могла приравняться только к офицеру-стройщику, теперь стояла под вопросом. Когда Сидалковский горбился, ему до двух метров не хватало двадцать сантиметров, но когда выпрямлялся — всего девятнадцать. На солнце у него были плечи по околу — сто тридцать сантиметров, в тени — сто двадцать пять. При согревании искусственным теплом: печкой, электрокамином, батареями парового отопления — всего шестьдесят восемь, но в диаметре.

— С такими данными люди могли рождаться только на Подолье, — не без гордости говорил о себе Сидалковский.

Теперь он спешил в гостиницу. Впрочем, мог этого и не делать: там его уже никто не ожидал. Делегации поехали в Финдипош, чтобы на месте познакомиться с Третьей теорией Ховрашкевича и его новой концепцией. А Славатый Мурченко помчался несколько минут назад в райком комсомола, где ему предлагали должность заведующего сектором учета вместо младшего научного сотрудника «Финдипоша».

Так что в тот день Сидалковскому не удалось осуществить свою маленькую утреннюю мечту — лечь в номере гостиницы и заснуть сном курсанта первого года обучения. Оливковые глаза Тамары, которые так понравились в первые минуты их знакомства, а потом разочаровали Сидалковского, мы на время оставим в покое. Но скажем так: все, что появилось в начале нашего романа, впоследствии обязательно выстрелит даже то, что на первый взгляд кажется незаряженным. Сидалковскому нравились, к слову сказать, именно такие глаза, потому что он тогда еще не читал сообщений в прессе, что Европа уже давно перешла на совсем другие, а такие, как у Тамары, месяца три назад вышли из моды. Но давайте все по порядку.

Он достал из кармана десять копеек и подбросил их на ладони.

— Жизнь с деньгами, даже маленькими, гораздо лучше, чем совсем без них, — сказал он и подошел к продавщице с большой плетеной корзинкой, наполненной пирогами. Еще раз оглянулся, как осматривается симпатичный гангстер перед началом нападения на пивной бар, людей, кажется, поблизости не было.

— Берите пончики, — ласково предложила женщина в мини-халатике.

"Или не выполняет план, или начался месячник культурного обслуживания", — подумал Сидалковский и подошел ближе.

— С чем эти оранжевые красавцы?

— С повидлом, рисом, горохом, капустой. Какие вам нравятся?

Сидалковскому вкушали все, но на всех у бедного Нобеля, умноженного на Креза, не хватало денег. Времени на размышления и на выбор тоже: к корзине приближалась стайка веселых студенток, которая активно помогала лоточницам перевыполнять план.

— Два, пожалуйста, — поспешно выпалил Сидалковский. — Сдачи не надо.

— А они по пять копеек, здесь без сдачи. Вам с чем? С капустой или горохом?

— Берите с капустой, помогаете лучшему пищеварению и нормальному функционированию желудка, — заскрежетала девочка с носиком, похожим на кнопку электродзинка.

«Принес черт этих циничных медичек, — подумал Сидалковский, — а мама тянет резину. Давала бы какие есть. Вроде бы мне не все равно. Мой желудок может переваривать даже импортные бутылки, чтобы их только не жевать».

— Так какие вам давать?

— С горохом…

Съев пирожки, Сидалковский бессмысленно побрел к доске объявлений. Настроение у него упало, как ртутный столбик на термометре. Сообщения, написанные от руки и напечатанные на машинке, изучали несколько человек. Женщина с хозяйственной сумкой-корзинкой, из которой, как прически на темени у индейцев Северной Америки, торчало зеленое огудивание ранних овощей. Возле нее стояла молодая девчонка и дедушка с-пенсионер с хорошими профессорскими усиками, возмущавшийся по безграмотности объявлений.

— Так писать! Вы только посмотрите, сударь, как они, невежды, калечат родной язык, — обратился он по старинному к Сидалковскому. — Вы только послушайте: «Хлебозавод на постоянную работу приглашает женщин для изготовления хлебобулочных изделий и слесарей. Обращаться в отдел кадров». Вы где-то подобное, господин, встречали? Простите, кто вы по специальности?

Такое обращение Сидалковскому понравилось. Так к нему еще никто не обращался, и, несмотря на слабенькую подкормку собственного желудка, он любезно ему ответил:

— Историк. Разведчик глубоких недр прошлого…

— Очень приятно. Я филолог, кандидат филологических наук на пенсию.

— Ай-я-яй, — покачал головой Сидалковский, не спуская глаз с объявления, как бесквартирный из кооперативного дома. — И так не уважать наш певучий язык, — механически закончил он, лишь бы отвязаться от старика.

Но старый энтузиаст старой закалки, как назвал его в уме Сидалковский, очевидно, давненько не находил такого собеседника, который хоть как-нибудь реагировал бы.

— Такая низкая культура письма, господин. И это тогда, когда у нас все высокообразованные люди.

Сидалковский по своему характеру принадлежал к прирожденным оптимистам и скучать долго не любил:

— Синтаксис и пунктуация.

— Как вы имели честь высказаться? — переспросил старичок и приложил к уху ладонь в виде челнока.

— Сплошной ликбез, — крикнул ему в челнок Сидалковский и перешел к левой доске, где районное похоронное бюро вывесило такое объявление: «Нужен сторож на кладбище. Жилищем обеспечивается по месту работы. Пропиской тоже. Администрация». Это ему не подходило.

«Сдайся комната для холостяка-одиночки», — прочитал Сидалковский и подумал: «Наконец-то!» Взгляд скользнул по строчкам дальше: «Жилательно офицера старших чинов. Можно и студентов, но более низких курсов. Спрашивать квартиру № 3 только после семи вечера. Хозяйка Карапет». Кто-то из местных остряков наскоро карандашом у слова «Карапет» дописал — Дуся. Чуть ниже стояло: «Во дворе друг человека — пьес. Породистый».

Сидалковский пытался запомнить адрес как детектив. Он закрыл глаза и повторил ее дважды. Адрес, раздвинув цитаты, улегся на одной из полочек памяти Сидалковского. Решил идти немедленно, шестое чутье подсказывало, что хозяйка квартиры № 3 дома. К счастью, идти пришлось недалеко.

Прошло с полчаса, пока он дошел до площади и завернул в густо заросшую американскими кленами улицу. Небольшой двухэтажный домик, по всей видимости, свой век отжил и теперь даже не надеялся на реставрацию. Он, казалось, хоть сегодня был готов уступить место грядущему поколению. Перед домом, по обе стороны кирпичных ворот, росло два маленьких каштана, посаженные, очевидно, без учета генерального плана, поэтому их ждало неутешительное будущее. Над ними, раскинув свои широкополые кроны, зачем-то наклонились два дряхлых клена, которые, казалось, пока не собирались допускать молодежь к свету.

«Первый бульдозер все это выкорчевывает с корнями», — посочувствовал каштанам Сидалковский, поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Нажал на черненькую, с белой крапинкой пуговку. Электрозвонок молчал, как глухонемой на вечере сатиры и юмора. Тогда Сидалковский плечами толкнул дверь. Они ржаво заскрипели и открылись, как ворота в древнем соборе до реставрации. В лицо ударила духота, словно из погреба, где раскрывали все бочки из-под огурцов, капусты и помидоров, пытаясь забить этот запах жареным на масле луком. На запах сохшего на веревке белья органы чувств Сидалковского не реагировали вовсе. Сидалковский оглянулся и не успел понять, где он в коридоре или в квартире, когда из-за простыней, повисших, как белые флаги во время капитуляции, послышался среднего тембра бас:

— Кто там?

— Я, — сказал Сидалковский голосом персонажа из картины Репина «Не ждали».

— Кто "я"?

— Сидалковский. Ваш будущий квартирант, любитель моря и приключений.

— Это мне сразу нравится, — из-за простыни вышла женщина, возраст которой было определить так же тяжело, как возраст Вавилонской башни. — Сидалковский? — переспросила жизнерадостная женщина, похожая на антикварный магазин, куда ходят только любители старины. — Сидалковский… Так я о вас читала в газете? Точно, Сидалковский, — засмеялась она.

«Черт и что, — подумал о себе Сидалковский. — Уже в газетах есть. Мне только этого не хватало…»

— Сегодня в газете видела, — затараторила монументальная женщина. "Такая женщина, — не спускал с нее глаз Сидалковский, — могла бы запросто держать крест Владимира или подпирать вместо атлантов греческие амфитеатры". — Там вы хлеб-соль принимаете. А я поначалу, как посмотрела на вас, подумала, вы артист. Будем знакомы, — вытерев о фартук красные стирки руки, одну из них ткнула Сидалковскому. — Карапет. Люся Карапет!

— Люся или Дуся? — переспросил Сидалковский, вспомнив бесплатное приложение.

— По паспорту Евдокия Капитоновна. В народе просто… Люся или Муся. Кому как угодно. Барабанщики из артучилища и офицеры старших чинов называли меня даже Мэри. Мужчина у меня тоже был офицер… А вы, Сидалковский, не офицер?

— Переодет.

— Понятно. Из милиции, как Вася Сапрыкин.

— Нет, не из милиции. Офицер запаса. Микромайор. Одна звездочка и столько же полосочек. Вам подходит?

— Обизнательно. Вы веселы, хоть и без гармошки. Женщины любят веселых. С такими мужчинами им не скучно. Развлекают, так сказать, и опше. — Карапет подарила ему улыбку: «Я навсегда с тобой». — А я вам, простите за нескромность, подхожу?

— Обизнательно и опше, — процитировал Сидалковский и в тот же миг завоевал симпатию Карапет, как крепость с первого выстрела.

Они вошли в комнату, которая выглядела то спортзалы и химлаборатории, то косметического кабинета при научно-исследовательском институте, который временно перебрался в старое довоенное помещение.

На тумбочке, трюмо, этажерке, столике, как разбросанные гильзы от разнокалиберного пулемета, вытянулись бутылочки с духами, эликсиром, шампунем, коробочки с кремами, пудрой, румянами, клееными ресницами. У порога, у входа, подпирали стену хула-хуп, а по-нашему — обручи. Здесь же рядом лежали не менее трехкилограммовые гантели и гордо, как молодой олень, стоял спортивный велосипед марки «Молодость наша».

Рядом со столиком твердо и надежно стояла большая двуспальная кровать времен Анны — дочери Ярослава Мудрого. На нем могла легко разместиться команда атомной подлодки, если бы легла по методу сельдей — поперек. Над подушками, на стенах с пальмами и опавшей листвой, висели ночники в виде лилий и бра с хвостиками, похожими на миниатюрные гири от старых домашних ходиков, вечно ассоциировавшихся с детством. Чуть выше висели картины-ковры неизвестных художников с Ржаного рынка. На одной из них красовались во весь рост голенькие женщины, умело прикрывая целомудрие ветвями райских кустов, и прекрасная современная башня, которую живописец зачем-то перенес сюда из плавательного бассейна «Динамо». На ее верхушке, там, куда тренер запрещает залезать даже мастерам спорта, сидел с немалым колчаном стрел невинный Амур и запускал их для чего-то в одиноких тетушек. Создавалось впечатление, что тех стрел хватит на всех нарисованных дамочек и даже на тех, которые по замыслу автора здесь не уместились. На второй картине художник изобразил (чрезвычайно оригинально) «Рождение Венеры». Картина была проникнута подлинным чувством уверенности, бодрости и силы. Венера стояла скорбная и смотрела на Сидалковского такими глазами, что ему захотелось плакать.

— Бедный Боттичелли-Филиппепи, — сказал Сидалковский.

— Что вы сказали? — вернулась Карапет.

— Я сказал: «Господи, как ты похожа на хозяйку этого дома», но по-итальянски.

Карапет благодарно ему улыбнулась, и румяна прошли сквозь пудру, как проходит пламя сквозь белую бумагу.

— Вы знаете итальянский язык?

— Служил в Венеции. А потом перевели в Геную.

Карапет сделала пол-оборота и замерла в позе спартанки с диском.

— Мне кажется, вы пришли не по адресу, — сказала она.

— Я вас не понимаю? — красиво заломил брови Сидалковский.

— Видите ли, я женщина прямая и все говорю откровенно. У меня одна кровать. Понимаете? Одно на двоих…

— Гм, — скривился Сидалковский. Такого внезапного поворота он не ожидал. Какое-то мгновение он не мог овладеть собой, несмотря на то, что только вчера, на перроне, так блестяще справился с ролью члена польской делегации. — Гм, — повторил он и добавил: — Видите, я смотрю на женщин, как на книги. Перед тем, как начинать читать их, знакомлюсь сначала со вступлением или содержанием. А так — без вступления, сразу — я никогда не читаю книг, а тем более не покупаю. На этом можно погореть…

Из всего монолога Карапет поняла, кажется, только два последних слова и потому ответила:

— На мне не погорите. Не беспокойтесь. Хотя, правда, был у меня один барабанщик из артучилища, говорил, что я теплая, как печка с духовкой. Но не сгорел. Страшно меня любил…

Мамочка Карапет, как прозвал ее о себе Сидалковский и как иногда будем в дальнейшем называть ее и мы, расправила плечи.

— говорил он просто и понятно. Да, чтобы я не задумывалась. Вы ведь, мне кажется, очень грамотный.

— Это понимать как комплимент или упрек?

— Как хотите, — Карапет немного разочаровалась в своем будущем квартиранте.

Сидалковский в душе ответил ей взаимностью, но все же сел. К счастью, удачно. На табуретке осталось только что выкрученное белье: занавески, наволочки, простыни, махровые полотенца — тазик с крахмаловым киселем стоял на полу. Карапет засмеялась. Сидалковский тоже улыбнулся — атмосфера разрядилась.

— У меня действительно одна кровать, — вернулась к предыдущей теме Карапет. — Я не могу вас положить на полу. Сама я тоже редко ложусь. Только в исключительных случаях. Вы меня поняли? А вы такой франт, что на полу вас не положишь! — Мамочка Карапет резко отодвинула тазик с крахмалом к плите. — Простите, Сидалковский, но когда я смотрю на вас, мне кажется, что вы всю жизнь любили только хорошо сбитые перины.

— И на морских волнах в районе Полинезии, — ответил Сидалковский, подумав: «Хорошая одежда, как и медаль, тоже имеет две стороны. Приносит не только пользу, но и вредит…»

Из кухни запахло паленым. Сидалковский хотел было напомнить об этом Карапете, но вставить слово, как клепку в бочку другого размера, он не сумел. Карапет говорила быстро и настойчиво:

— Так что смотрите. И опше: вам, может, у меня не нравится, так смотрите. Вам нужна квартира с ванной, туалетной. У меня этого нет. Наш дом идет под снос. Его даже не ремонтируют. Мы ходим в коммунальную баню, а туалет у нас вон там, она показала в окно, выходившее во двор. — За забором, под бузиной.

Сидалковский поднялся. Карапет насторожилась и испугалась. Он полез в карман и вдруг выбросил белый флаг. В виде носового платка. Прочистил трубы верхних дыхательных путей и капитулировал. Молча, без всяких условий. Тылов не было — армия голодала. Он был согласен на все.