«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ II

Когда несколько делегаций наконец-то сплотились в большую группу и, по указанию Ковбика, взяли прямой и конкретный курс на ресторан, то с нашим героем случилось нечто противоположное. Большой путь в жизнь, на который только что ступил Сидалковский с твердым намерением покорить златоглавый Киев и навечно бросить якорь у берегов голубого Славутича, неожиданно распался на три разных направления. То, что творилось в эти минуты в его душе, очень напоминало известную картину Васнецова «Витязь на распутье».

Первый выбор подсказывал ему: немедленно покинуть этот спектакль, к которому он не имел ни малейшего отношения, но волей-неволей стал его участником; второй: срочно разыскать Тамару — эту розовощекую владелицу красных сапожек и глаз цвета перезрелых оливок — и, если у нее есть ключ от собственной квартиры, попробовать отдать ей за него свое пока еще никем не завоеванное сердце, дабы хоть временно закрепиться на занятом плацдарме, который Сидалковский намеревался захватить после первой удачной атаки; третий: получив от Януша Осмоловского визитку, а от Ковбика — даже приглашение на банкет, присоединиться к товарищам по купе и бросить вызов судьбе, какой бы горькой она потом ни оказалась.

Но пока делегации, покончив с предыдущими церемониями и речами, готовятся к большим баталиям за щедро накрытым столом, а неотстоянные мысли Сидалковского бродят в голове, как молодое вино, а сам он, словно голодный барс, натолкнувшийся на добычу, а теперь потерял даже след ее, гаснет по перу Осмоловского, которому он пришелся по душе, как ему Тамара по сердцу, на крыльях воображения временно полинем во всемирно известный (по крайней мере в научном мире) филиал научно-исследовательского института по изучению спроса на ондатрово-пижиковые шапки, или, как его называли сами ученые, «Финди К нашему рассказу это знаменитое заведение под простым и лаконичным, как телеграмма, названием имеет прямое отношение хотя бы потому, что его лучший представитель в лице незаменимого директора Стратона Стратоновича Ковбика сам лично поздравил нашего, пока ничем не примечательного, кроме внешности, и даже пригласил на пир.

Эпохальные открытия, как землетрясения, встречаются редко. Но если землетрясения потрясают землю, то эпохальные открытия — мир. По крайней мере, ученый. Итак, чтобы вы поняли, с какой целью прибыли в нашу столицу международные делегации, скажем сразу: в «Финдипоше» бывшие селекционеры по призванию, а теперь социологи по специальности неожиданно даже для себя впервые в мире, можно сказать, в домашних условиях, скрестили североамериканскую ондатру (Ondatra zibethica) с украинским обычным ежом (Erinaceus europaeus) и тем самым доказали, что в мире нет ничего невозможного. В честь этого эпохального события «Финдипош» немедленно заказал значки-сувениры в виде серебристых длиннохвостых ондатр и бесхвостых ежей, а лучший ученик и последователь Чарльза Дарвина и Жана Ламарка, молодой, но перспективный ученый Михаил Танасович Ховрашкевич «Золотой еж и голубая ондатра». Стратон Стратонович Ковбык, вручая премиальные, грамоту и значок, образно назвал этот селекционный подвиг Ховрашкевича «восьмым чудом света» и внес предложение зарегистрировать его, как «третью теорию Ховрашкевича», в которой он впервые не только теоретически, но и практически доказал возможность гибридизации и направил преобразование природы живых организмов в желаемом для потребителя направлении.

Но с экспериментами, как с сотрудниками «Финдипоша», мы еще сможем встретиться, к тому же не один раз, а пока вкратце изложим историю возникновения этого заведения. Расскажем, как он родился, который имел внешний вид, потому что считаем, что эти мелочи не менее важны, чем, скажем, детальное описание губ или глаз героини или героя. Тем более что именно здесь, в «Финдипоше», впоследствии бросит якорь наш рыцарь фразы и идей Сидалковский и найдет настоящее применение своему красивому почерку. Но давайте начнем с истории, которая, по мнению Сидалковского, периодически повторяется.

История «Финдипоша» уходит в глубокую древность. Глиняные книги в виде горшков и макитр, которые теперь хранятся в большинстве своем в музеях, рассказывают, что во времена палеолита здешнее население начало закрывать свою наготу именно из темени. Темя в те далекие времена считалось самой непристойной частью тела, и эта целомудренная черта сохранилась в крови некоторых наших земляков и по сей день. Ярким примером этого, особенно в солнечную погоду, может служить лысина главного бухгалтера «Финдипоша» Карла Ивановича Бубона, с которым мы еще будем иметь честь познакомиться.

Первым изобретением тогдашней легкой промышленности была тяжелая шапка, похожая на деревянное ведро. Затем, после того, как цивилизация сделала несколько шагов вперед, изобрели и ведро, но уже в виде шапки. Когда-то небольшое племя разделилось на два других племен, одно носило шапки и название «шапкари», другое ходило без шапок, и их прозвали «безголовыми». То и то племя интенсивно начало размножаться, как и натягивать на себя всякий хлам. То шубу из забитого мамонта, то тигровые шкуры, а кончило синтетическим полушубком под замшу и ондатровой шапкой, которую сегодня почему-то называют «пижиком». Но и все это было кратковременным, как мода, менялось прямо на глазах, как требования и вкусы. Остались натуральными лишь тело и еще каким-то чудом (в анналах истории) названия двух древних племен: шапкарей и безголовых, сохранивших верность своим предкам. Мы и сегодня можем безошибочно определить, кто к какому племени принадлежит. Шапкари, как правило, не снимают шапки даже в церкви. Они в головных уборах едят, спят, посещают исторические музеи, театры и особенно гордо держат их на голове во время демонстрации кинофильмов, потому что глубоко убеждены в том, что шапка делает их выше в глазах окружающих. Особенно та, которая напоминает высокое сооружение со всеми возможными украшениями и архитектурными излишествами. И сколько бы ни просили бывшего представителя племени шапкарей: «Слушай, сними шапку», — не снимет. Пересядет на другое место, а останется в ней, потому что, видите ли, он считает, что на шапку надо смотреть глубже — под дно ее. Каждая шапка — это крыша над жилищем его мечтаний и помыслов, а потому она должна быть всегда прекрасна как по внутреннему содержанию, так и по внешнему оформлению. Поэтому соплеменные берегут традицию, как шапку, а шапку — как традицию. Они в шапках даже спят, еще и уверяют, что все это делается ради сохранения прически. Высочайшим проявлением уважения у шапкарей считается все-таки снять шапку перед хорошим знакомым. Это у них больше, чем открыть вам сердце, потому что как-никак они рискуют показать темень.

Совершенно иной характер носят представители племени безголовых. Они — в противоположность шапкарам — шапок не носят вообще: ни летом, ни зимой, даже в самые лютые морозы, и ужасно ненавидят шапкарей. Наибольшим проявлением этой ненависти является инстинктивное желание (очевидно, заложенное в генах) сорвать шапку и грохнуть ею о землю или зафутболить на грушу или забор. Более сдержанные безголовые, панибратски улыбаясь, только надвигают вам шапку на глаза. Другие, вельможно похлопывая вас по тому месту, где находится целомудренное темень, ехидно спрашивают:

— Что, шапочку себе купил? Носы, носы. Скоро голову приравняешь к колену.

Мы так подробно остановились на предыстории возникновения шапки потому, что сегодняшний «Финдипош» имеет к ней прямое отношение. Во-первых, здесь работают люди, формально принадлежащие к двум разным племенам. Так, например, Ковбык, Бубон и Ховрашкевич — шапкари. Арий Федорович Нещадым, Даромир Чигиренко-Репнинский и даже, как ни странно, Адам Баронецкий относят себя к безголовым. Один Георг Панчишка посезонно принадлежит к тем и другим и в угоду Стратону Стратоновичу носит шапку, но когда встречается с Нещадимом, то немедленно сбрасывает ее. Во-вторых, «Финдипо ш» перед тем как заняться только социологическими исследованиями, то есть изучением спроса на шапки, был обычной артелью под названием «Шапка для головы». Впоследствии артель переросла в научно-исследовательскую селекционную станцию по созданию и улучшению новых животных, исходным продуктом которых должен быть материал для шапки. Началось интенсивное разведение ондатры и творческие поиски, направленные на усовершенствование ее природных данных. В первую очередь ученых интересовал экстерьер вида, его плодовитость и скороспелость. Для этого селекционеры начали скрещивать ондатру с домашним кроликом — плодородным и нетребовательным к окружающим условиям и пище. Именно тогда над селекционной станцией впервые появился этот знаменитый лозунг, который и сейчас висит на фасаде «Финдипоша»: «Дадим каждому гражданину по шапке!»

Таково было обязательство селекционеров-шапкарей. Вскоре и селекционная станция попала под реорганизацию. Остался только лозунг. К тому времени лозунги были моднее шапок. Селекстанции, как тогда ее называли, построили новое двухэтажное помещение, но соорудили так, чтобы не снимать лозунги. Тогда и родился Учкопопош — учебный комбинат по пошиву шапок. Здесь уже шапок не шили, а только учились шить их.

Со временем стали модными научно-исследовательские институты и их филиалы — больше, чем шапки, но меньше реорганизаций — «Учкопопош» стал «Финдипошем». Финдипош сделал еще один прогрессивный шаг вперед: здесь уже не шили и не учились шить шапки, а только изучали спрос на них. «Финдипошивцы», откликнувшись на призыв «овладей смежной профессией», снова начали заниматься селекцией, взяв обязательство создать новый вид неслыханного животного. Так родилась идея скрестить ондатру с ежом.

Лозунг на «Финдипоше» висел то же и в зависимости от сезона художник «Финдипоша» Даромир Чигиренко-Репнинский, имевший ставку младшего научного сотрудника, освежал призыв такими яркими красками, что часто получал замечания: подбирать тона, но без внутренних намеков.

Снаружи «Финдипош» ничем не отличался от других построек, разве что был немного похож на железнодорожный вокзал — когда в него заходишь впервые через парадную дверь, сам не чувствуешь, как тут же выйдешь через запасной ход во двор. Он мог бы отличаться от других еще и лифтом, если бы не его двухэтажная высота и поющая металлическая лестница. Без них ни один научный сотрудник не мог бы подняться до настоящих высот науки, потому что «Финдипош» в основном размещался на втором этаже. Внизу были складские помещения, где хранились ожидавшие в свое время научные экспонаты. Лестница имела еще и ту особенность, что нижняя часть ее во время восхождения брала поочередно все ноты нижней октавы, а верхняя — верхние. Если идешь уже верхней частью, то ноты становятся так высоки, что кажется вот-вот сорвутся и перейдут на визг, похожий на тот, который мы можем услышать под дверью стоматолога. Но именно на этой высшей ноте лестница и заканчивалась.

Чтобы попасть в сам «Финдипош», нужно было сделать три пробных прохода, чтобы снова не выскочить во двор, где располагались вольеры с ондатрами, голубыми норками, аквариумами с утконосом и электрическим спрутом, двумя стеклянными клетками, в которых жили хамелеоны, с нетерпением ожидавшие будущих экспериментов, и над которыми висел мастерски выполненный известным художником Чигиренко-Репнинским транспарант: «Возьмем природу в свои руки» .

Но будем считать, что вам, наконец, удалось попасть в помещение. Лестница под вашими ногами берет последнюю ноту — и вы попадаете в коридор. Лучше было бы оставить за собой знаменитую нить Ариадны, потому что сюда как попасть, так и выйти одинаково трудно: все комнаты проходные и имеют по три двери. Исключение составляет только кабинет Стратона Стратоновича Ковбика. В его кабинете дверь — четверо. Правда, в ту четвертую дверь никто никогда не заходил и не выходил. Поговаривали, что это просто вмурованный в стену шкаф, за которым когда-то было окно.

Оригинальность строения "Финдипоша" заключалась еще и в том, что рабочие комнаты и коридор объединены между собой. Вроде ванной и туалетной в современных квартирах из шлакобетона и стекла. Чтобы до конца понять все своеобразие архитектурного замысла, на дом нужно посмотреть с высоты птичьего полета. Если бы это кому-то удалось, то он был бы приятно удивлен, заметив, что это сооружение смахивает на шапку с оторванным ухом. И архитектурной лишней было именно то оторванное ухо, что пошло под туалет.

Мы хорошо понимаем, как скучно читать всякие описания, особенно домов, делать экскурсы в историю, но такой уж закон — без этого не обходится ни один роман. Даже самый оригинальный. Поэтому продолжим это скучное занятие, лишь бы у вас сложилось полное представление о знаменитом «Финдипоше», вокруг которого, в основном, и будут разворачиваться описанные дальше события.

Центральным отделом "Финдипоша", как вы уже догадались, была бухгалтерия. Не только потому, что она объединяла коллектив в единое целое, но и потому, что она правила за негласную курительную и дискуссионную. Вот и сейчас здесь разгорелись серьезные дебаты. Михаил Танасович Ховрашкевич навязывал слушателям свою новую теорию.

— Так я вам скажу, — начинал он все свои разговоры. — Я задумался над одним ненормальным явлением, то есть, так сказать, над извечной ошибкой человечества. Вот, например, мы собрались и о нас говорят: «Между нами состоялся диалог». Но это ведь неправильно. — Ховрашкевич поднял над головой указательный палец. — А почему? Потому что все без исключения упускают из виду: когда собеседников не двое, а трое — это триалог, четверо — тетралог, ну, и так далее — квинтолог, децилог… Вот сейчас я как раз над этим, но чисто между нами, работаю. Оно, правда, не по профилю, но я это делаю в часы досуга. — Ховрашкевич на мгновение умолк, о себе что-то подсчитывая. — Так я вам скажу так: у нас тоже сейчас не диалог, а сектилог. Простите, уже септилог, потому что вошел Карл Иванович…

Бубен исподлобья взглянул на Ховрашкевича и молча сел. Он ужасно не терпел сигаретного дыма, а финдипошивцы умышленно донимали его курением за то, что Карл Иванович суточных выплачивал не больше, чем полагалось, и никому из ученых не разрешал ездить в мягких вагонах и на самолете ТУ-134. Эта графа не касалась только Стратона Стратоновича, который вообще никуда не ездил.

Это была не единственная месть Бубона. Еще он был способен и на другое, действуя через своего кассира Адама Баронецкого, которого в «Финдипоше» называли Кухликом: приказывал давать шутнику-неудачнику на командировку втрое больше денег, чем тот мог отчитаться даже при наличии двух билетов — туда и обратно, всех возможных и невозможных. А тогда Карло Иванович с наслаждением мучил каждую жертву в зарплату. Если же эта жертва своевременно не вносила задолженности в кассу, то Бубон отчислял их именно тогда, когда финансы были необходимы. Здесь все наконец убеждались, что хоть и не в деньгах счастья, но и квитанциями их не заменишь.

На каждом финдипошевском кабинете висели огромные таблички с названиями отделов. Отдел скрещивания и внутреннего облика шапки возглавлял Ховрашкевич. В реорганизации здесь было два отдела: выделки и начинки. Теперь их объединили в один, а еще позже переименовали в ондатрожеведение и ондатромертвоведение. Этот отдел в «Финдипоше» считался основным, и им напрямую руководил заместитель Стратона Стратоновича Арий Федорович Нещадым.

Георг Панчишка, или, как его здесь называли, Масик, возглавлял отдел под названием кошельки шапки и габаритность головы клиента. Поэтому каждый посетитель он определял по размеру головы.

— По размеру встречаем, по уму провожаем! — любил говорить Масик.

Отделом внутренней выделки заведовал Варфоломей Чадюк. Описанию Варфоломея почти не подвергался. Ходил он только по прямой, а когда хотел повернуть, то останавливался, возвращал весь корпус и тогда шел в нужном направлении. Ходил тихо, ног не поднимал — и создавалось впечатление, что он, скользя по земле, постоянно натирает пол. Пожалуй, именно за это тихое шествие финдипошивцы окрестили его Тихолазом. Проходя мимо любой двери, Варфоломей непременно, мимо своей воли, останавливался. Уши у него неожиданно удлинялись и напоминали светло-розовые плафоны, пополам разрезанные. Когда Чадюка и заставал кто-то у двери, Варфоломей обжигал его таким холодным взглядом, что у того поднималась шапка на голове. Только после этого возвращал свой корпус на 45 или 90 градусов и тихо мимо. В солнечную погоду Варфоломей Чадюк смахивал на чью-то тень. Каждый из финдипошивцев смотрел на него со страхом и думал, что это его собственная тень, от которой уйти невозможно.

Намечался еще один отдел, прямо напротив кабинета по скрещиванию, — отдел изоляции или отлучения. Этот отдел по замыслу должен был существовать для того, чтобы в «Финдипоше» постоянно велась дискуссионная борьба двух тенденций, без которых ни одна прогрессивная наука не может существовать.

У того, кто впервые попадал в «Финдипош» и рассматривал его даже глазом посетителя, у которого украли шапку, все равно создавалось впечатление, что здесь ученые действительно собираются что-то изобрести, но что именно, пока никто из них не знает. Они хоть и не возражали, чтобы поразить мир великим открытием, но именно тогда, когда, казалось, уже стояли на пороге этого, Финдипош неожиданно попадал под очередную реорганизацию и вынужден был начинать что-то новое сначала. Наверное, именно поэтому консервативный Ковбик каждого новооткрытия боялся, как шапка без нафталина — моли. Единственное, что его радовало, это то, что в результате многочисленных преобразований «Финдипош» неожиданно стал автономным филиалом, но неизвестно какого института.