«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ VII,

Утро семьи Карла Ивановича Бубона всегда было кротким и спокойным, словно лысина на голове хозяина. Бубен-старший ел гречневую кашу с вышкварками. Демьян — капаму с орехами и липовым медом. Это повышало, как узнал Карл Иванович, Демьянов интеллект. На второе ему подавали манную кашу с козьим молоком или молоко с медом. Первое придавало Бубону-младшему полноту и габаритность, второе — поднимало его воинственный дух.

Муза тоже любила мед, но только для интеллекта. Каши она не употребляла, потому что это нарушало линии, из которых в будущем должна была выйти женская грация. Поэтому ела только морковные котлеты или капустные зразы с запеченными грушами, а иногда ябчанку в сметане или на майонезном соусе.

Сама Мацеста Елизаровна, которая пользовалась «Книгой полезных советов», как судья кодексом, и уступала в знании кулинарных рецептов разве что перед Маргаритой Изотивной, больше всего любила мантульки по-одесски и пундики по-херсонски.

Кроме гречневой каши с вышкварками, которую Карло Иванович любил больше, чем бухгалтерский арифмометр марки «Феликс», он уважал также крученики и жареные лисички с панировочными сухариками, питавшимися со свежими помидорами. Но это были сезонные блюда, и поэтому он употреблял их только на день своего рождения. К счастью, Бубон-старший родился вовремя: в то время лисички на базаре продавали как можно дешевле, а помидоров никто не хотел брать даже за полцены.

В доме Бубонов пище придавалось особое значение, ибо Папа Карло был уверен, что умственные способности целиком зависят от правильного питания. Ховрашкевич по этому поводу имел свою теорию, но Карло Иванович не обращал на это внимания и придерживался собственной точки зрения, которую он вычитал в одном из научных журналов, но никому об этом не говорил. Потому что и ему, как всем, тоже хотелось иметь свое мнение и держать его при себе.

Карл Иванович никогда ничего не доедал до конца. Даже гречневой каши. Особенно когда Мацеста Елизаровна подавала ему ту кашу с молоком. Он ее, не спеша, вычерпывал, как вино из лоханки, и когда ложка касалась дна, которое появлялось из-под молока, как лысина, это вызвало у Карла Ивановича неприятные ассоциации. Так что он, как правило, оставлял немного каши на дне. Мацесте Елизаровне приходилось доедать после всех, потому что, как она говорила, свиней в доме Бубоне не было, а посуда, как и рубашка Сидалковского, постоянно требовал чистоты.

Сегодня утро у Бубонов было особенное. Демьян наконец-то прошел «филиппики» Цицерона и приступил к его не менее пылким речам против Катилины, то есть к так называемым «катилинариям». Муза окончила второй класс музыкальной школы и готовилась к третьему. Мацеста Елизаровна приобрела у знакомой парикмахерши шиньон, напоминавший вехоть соломы, вырванный бурей из крыши хлева.

Был и сам Карло Иванович Бубон, но от своих домочадцев скрывал, потому что не знал, как это для него может закончиться. Поэтому с каким-то едва уловимым страхом поглядывал на Мацесту Елизаровну, которой боялся не меньше ревизоров. Только их он ненавидел, а Мацесту любил и мечтал до старости проспать с ней на одной подушке. Карло Иванович смотрел на нее и то и дело хватался то за грудь, как больной сердцем, то за нагрудный карман, где лежало лекарство, которое, как ему казалось, он вдруг потерял. Мацеста Елизаровна, как все женщины, больше чувствовала, чем понимала, интуитивно догадывалась, что у Бубона что-то не так, но что именно еще не знала.

— Тебя, Карл, что-то тревожит? — спрашивала она, но Бубон отрицательно кивал головой и отрывал руку от груди, под которой билось сердце с его кулак.

Чуть дальше от сердца, но ближе к груди, между наружным карманом и шелковой подкладкой пиджака у Бубона были зашиты две фотографии, которые он носил здесь со дня профсоюзного собрания в «Финдипоше». И хотя ему было приказано запомнить лицо Евы (которое, по мнению Сидалковского, забыть невозможно), а фото сжечь, Карло Иванович не решался. Характер у него был мягкий, как перина, на которой спали Масик Панчишка и его жена Майолика.

Первая фотография напоминала Карлу Ивановичу профиль Брижит Бардо, вторая походила на анфас французской кинозвезды, когда та временно находилась в замужестве за немецким промышленником Гюнтером Саксом.

Это были снимки Евы Гранат — бывшей актрисы из провинциального театра Индустриальной Балки, а ныне жены Адама Баронецкого, чей рай она собиралась оставить, несмотря на грозное собрание в «Финдипоше». Карло Иванович Бубон носил Евье фотографии у сердца и теперь нисколько не жалел, что эта благородная миссия выпала именно ему — главе «бюро внимания». Правда, он был не только немного возбужден, но и встревожен, как стреноженный конь, которого пугали оковы (а Бубона — фотографии). Стоит только Мацесте Елизаровне перенять привычку Карла Ивановича и начать шарить в его кармане, как он в сумочке жены, и фотографии Евы будут брошены в огонь, а остатки волосяного покрова на голове Бубона полностью уничтожены. К счастью, Мацеста Елизаровна относила сама себя к интеллигентным женщинам и в карманы Карла Ивановича не опускалась, даже стеснялась думать об этом.

Бубен готовился к большим событиям. Подтягивая свои вельветовые штаны и постреливая по животу импортными подтяжками, он возбужденно катился между стульями, креслами, тумбочками своей трехкомнатной квартиры, чем-то напоминавшей современную универсальную базу. По предметам, ютившимся здесь, можно было, как по трудовой книжке, изучать деятельность Карла Ивановича. Где бы он ни работал — отовсюду у него были вещи. Здесь вы могли найти совсем не нужные ему «пальцы» и «сухари» для автомашины (Бубон работал в автоколонне), бутылки, колбы, реторты (следом от работы на стеклозаводе), под кроватью бегало два ежика (принесенные из «Финдипоша»), которые так и не успели стать.

Бубен сидел и воображал. Ему виделись пикантные сцены на склонах Днепра или в подъездах многоэтажных домов. Ужасные прыжки через плетни, штурм переполненных автобусов, электричек. Карло Иванович преследует Еву, ужасно потеет, не успевая за ней. Но его подгоняют слова Сидалковского: «Помните, Карл Иванович, вам нужно больше двигаться. Автобусы, такси, электрички — ваши злейшие враги».

Карло Иванович садился на катер, шедший на Труханов остров или на Наталку, и расхаживал по палубе, как рыцарь плаща и кинжала. Он садился рядом с Евой и ее новым поклонником-сердцем и незаметно выворачивал то кепочку с двойным дном, что закупил ее местом, то двубортный японский плащ. Он протыкал дыру в Бухгалтерских ведомостях и наблюдал за каждым их движением. Карл Иванович был доволен. Эта игра взрослых ему начинала нравиться. Жаль только, что Сидалковский на профсоюзные деньги не получил для него прикладной бороды. Воображение переносило Бубона с Труханового острова то в «Грот», что на Крещатике, то в Голосеевский лес, в «Аэлиту». Бубен протыкал пальцем газету и не спускал глаз со столика, за которым сидела Ева и всасывала сквозь синтетическую соломинку разнообразные коктейли.

Бубен тоже любил коктейли, но без алкогольных напитков. Он пил бы их, как и Ева (так ему казалось), и ни на миг не забывал бы менять кепочки и выворачивать плащ.

— Все влюбленные слепые. И это облегчит вашу работу, Карл Иванович, — говорил ему Сидалковский. — Они напоминают запоздалых кинозрителей, которые вскочили в зал, когда фильм уже начался, и, кроме экрана, ничего не видят перед собой, хотя делают вид, что им видно все. Они идут в поисках своего места, натыкаясь то на плечи, то хватая кого-то за голову или руку, а когда, наконец, им начинает светлеть и они, кажется, находят свое место, оно оказывается занятым.

Карла Ивановича увлекла его почетная миссия. Он будто вернулся во вчерашний день, который всегда кажется немного лучше, чем был на самом деле. Бубен даже подтянулся и стал младше. Женщины влияют на мужчин так же, как кремы и пудра на женщин: хотя не делают их моложе, но придают моложавый вид.

«Эх, если бы, уважаемый, изобрести невидимку, — мечтал по-школьному Бубон. — Я сумел бы к ним подойти и записать на магнитофон их шепот. Интересно, о чем современная молодежь шепчется?» Но Карло Иванович был уже в том возрасте, когда мечты к нему приходят так же редко, как к пожилым знаменитостям любовницы. Он считал себя человеком серьезной профессии, а потому бессмысленную мечту о невидимке отбросил. Так отвергают только ежа, на которого неожиданно натыкаются под кроватью…

Бубен тяжело вздохнул. Ему хотелось поскорее выйти на задание, а потому нетерпеливо ждал сигнала от Адама. И он вскоре раздался.

— Ева только что вышла из дома и направилась в район Киево-Печерской лавры, — сообщил Адам по телефону.

Карло Иванович натянул на голову свою фетровую скомканную шляпу, положил в карман металлическую коробку из монпансье от кашля и одышки под засекреченным названием, которое читалось сзади вперед, как фамилия изобретателя («Кэтибос»), и направился к выходу.

— Карлуша, куда ты? — спросила его Мацеста Елизаровна, как учительница ученика, пытавшегося незаметно выскочить из класса.

— Пойду проведаю Адама, мое сердечко, — сказал он заранее придуманное объяснение.

— А что с ним?

— Где-то протянуло.

— Не лги. У тебя, Карл, это не выходит. Я вижу тебя насквозь…

Карлу Ивановичу такая зоркость жены не очень понравилась, и он на миг растерялся:

— Можешь проверить!

— Это ниже моего достоинства, — гордо сказала Мацеста Елизаровна. — В молодости не проверяла. Не хватало только на старость это делать.

Карл Иванович исчез в проеме двери, как тень на светлом экране.

На улицу он вышел замаскированный, переодевшись еще в подъезде, но, с нашей точки зрения, сделал это преждевременно, потому что Ева его и так не знала. На голове у Бубона был берет, а на носу темные очки, которые он никогда не носил даже на Южном берегу Крыма. С плеч свисал двухбортный японский плащ, одна сторона которого походила на цвет футболок львовских «Карпат», другая — на пригоревшую манную кашу. Хлестик перевернуть забыл, и потому он светился, как зеленый кусочек, освещенный солнцем, на желтом фоне. В одной руке Карло Иванович держал свой тяжеленький портфель, набитый «Бухгалтерскими сведениями», в другой — зонтик в виде бильярдного кия, только на добрую половину обрезанного.

— Теперь черта лысого узнают, — успокоил себя Бубон и выкатился на Крещатик, где, казалось, несколько пехотных дивизий никак не могли выстроиться в колонны и пойти маршем в одном направлении.

Уходить было тяжело, люди маневрировали, как паровозы в депо, и это даже спокойного Бубона выводило из себя. Он катился по тротуару, не забывая о прохожих и своих локтях, красноречивее всяких слов. Вымытые широкие тротуары сверкали, как коридор «Финдипоша» утром. Накрапал дождь. Он не очень понравился Карлу Ивановичу, а еще больше ему не понравились поливочные машины, вдруг вырвавшиеся откуда-то, словно колонна мотопехоты, и дали одновременно несколько очередей по тротуару. Папа Карло едва спас вельветовые штаны и ноги, неожиданно для самого себя прыгнув за киоск с гуцульскими сувенирами.

Мимо промчалась стайка девочек с визгом и смехом, которые, словно перегоняя обертки от мороженого и конфет, попрыгали прямо по воде, держа в руках босоножки. Карло Иванович вышел из-за прикрытия и незаметно пристроился за Евдокией Карапет, шедшей со своей любимой огромной хозяйственной сумкой. "Такие сумки преимущественно носят работники общественного питания и продавцы продовольственных магазинов", — подумал Бубон. Хотя Карло Иванович с мамочкой Карапет лично не был знаком, но она на него начала действовать негативно. Он смерил ее несколько раз презрительным взглядом, потому что ему показалось, что Карапет умышленно перекривляет его походку. Бубен не мог вытерпеть такого откровенного издевательства и шмыгнул в темный подъезд. На этот раз не с целью конспирации, а в знак немого протеста.