«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ V,

Итак, как любят говорить дикторы, мы приглашаем вас не в Париж и не на острова далекой Полинезии, а снова в банкетный зал. Но сразу скажем: здесь придется задержаться гораздо дольше, потому что, как известно, сколько бы на наших столах не стояло бутылок, их все равно окажется мало. Даже если сюда подвести шланг непосредственно с ликероводочного завода. Так случилось и в этот раз. Но пока все шло по сценарию — произносились по рангам тосты и речи.

Пир достиг своего апогея: тосты уже тяжело воспринимались, алкогольные напитки тоже. Пить вроде бы не хотел никто, но произносить речи порывались все. Накрывшись красными пятнами, Ховрашкевич смотрел на Ковбика, как еж на ондатру. Стратон Стратонович подал команду "закругляться". Бубен прокашлялся и вышел из-за стола.

— Сейчас будут вручать сувениры, значки, — прошептал Мурченко Сидалковскому. — Значки оригинальные. Музейная редкость. Мечта нумизматов!

Сидалковский не ответил. Мимо проплыл Бубон. Он словно катился по залу и так мелко переставлял ноги, что складывалось впечатление: внизу его кто-то встреножил и потому он не шел, а только дрожит.

Мурченко наклонился к Сидалковскому, хотел что-то сказать — и вдруг задел тарелку. Она с звоном упала на пол, забрызгивая томатным соусом белую скатерть, угрожающе покатилась к ногам Сидалковского. Тот едва успел поднять свои блестящие лакированные ботинки. В зале стало тихо, как перед боем.

Сувениры вручал сам Карл Иванович, зачитывая фамилии из бумажки. Каждый из награжденных подходил к отдельно стоящему столу и оставлял в списке бухгалтера свой «автограф».

Переводчики объясняли, что это формальность-необходимость, без нее бухгалтер «Финдипоша», как без арифмометра, ни жить, ни работать не может. Когда списки закончились, Бубон сказал:

— Все, уважаемые! Кажется, не забыли никого, — и хотел было сесть к столу, вытирая обильный пот на лысине, поблескивающий, как бисер, но вдруг близорукий Мурченко проявил бдительность.

— Как? — поднялся он. — А товарищ!.. Из польской делегации…

Стекла его очков поблескивали, в них отражались столы с наставленными, как жерла зениток, бутылками, огромные колонны, претендовавшие на эпоху Возрождения, и желтоватая, облезлая от позолоты люстра на ржавом крюке, угрожающе повисшая над самым столом.

Сидалковский, для которого наступил штиль после бури, только теперь почувствовал, какие неожиданные кузнечики могут выбросить жизнь. Трезвость ударила неожиданно в голову, как молния, пополам раскалывающая небо.

— Как ваша фамилия, уважаемый? — переспросил Бубон.

— Сидалковский, — ответил Мурченко.

— Сидалковский?! — Бубен опустил на нос очки и начал перечитывать бумагу. — Осмоловский, Осовский, — громко читал он, — Бжезовский, а где же Сидалковский? — Он на мгновение замолчал, потом развел руками: — В списке награжденных нет… — Карло Иванович так растерянно заморгал глазами, словно у него впервые не сошелся дебет с кредитом.

Но один сувенир действительно остался не вручен. Бубен беспомощно посмотрел на Ковбика. В его глазах светилась какая-то детская невинность и испуг продавца, у которого ревизор неожиданно обнаружил огромные остатки.

— Это свой товарищ, — многозначительно произнес Стратон Стратонович и этим дал понять, что церемониал с вручением подарков и значков в виде ондатры и ежа окончен.

Осмоловский, Осовский и Бжезовский тоже оглянулись на Сидалковского. Евграф смотрел на Ковбика с благодарностью ученика, который ждал от учителя двойки — и вдруг получил вдвое больше. Мурченко насторожился. Тогда наклонил фужер и, не закусывая, встал, подошел к Сидалковскому сзади. Евграфу это не совсем понравилось. Мурченко был холоден, как бутылка минеральной, которую только что вынули из холодильника и она на тепле покрылась изморозью.

— За мирное сосуществование, Слава! — Сидалковский легонько усадил его, взяв за обшлаг темно-синего пиджака. Он направил свой бокал на фужер Мурченко, но тот демонстративно поставил его рядом со своей тарелкой. Фужер стоял как оловянный солдатик на одной ноге в золотисто-янтарном кивере.

— Кто вы? — посмотрел сквозь потные стекла очков на Сидалковского Мурченко.

— Сидалковский, — спокойно ответил тот.

— Это я уже слышал.

— Какие еще данные из моей биографии вам нужны? — спросил Сидалковский несколько нагло.

— Вы ведь выступали на перроне! От имени польского! Делегация!

— Слава, не гиперболизируйте… Я только собрался, но мне слова не дали…

— Но почему? — вцепился, как клещ, в локоть Мурченко.

— Об этом уже не меня спрашивайте.

— Почему вы собирались это сделать?

— Как временно исполняющий обязанности, — ответил Сидалковский, отбиваясь от назойливого Мурченко, как конь от надоедливого слепня. — Не берите все так близко к сердцу… Да вы никогда не сделаете карьеру…

— Слава, перестань, — не выдержала наконец и Тамара.

— Не морочьте головы, — голос у Мурченко сорвался, и он вдруг запищал, как кот, которому неожиданно наступили на хвост.

— Товарищи, тише! — крикнул Нещадым.

Ковбык поднялся, за ним встал и Ховрашкевич, размахивая руками: очевидно, что-то доказывал и уверял Стратона Стратоновича в том, что он не прав.

— Это безобразие, — стрелял короткими предложениями в ухо Сидалковского Мурченко. — Такого у меня не было. Еще…

— Слава, не поднимайте шум. За это премии не дают и значками не награждают. Это может неприятно окончиться. Между прочим, для нас обоих, — пошел в наступление и Сидалковский, на которого, кроме Славы и, конечно, Тамары, больше никто не обращал внимания.

— Не понимаю! Что вы хотите! Этим сказать?

— А только то, что может получиться не совсем хорошо, товарищ Мурченко, — перешел Сидалковский на официальный тон.

Мурченко побледнел и сделался как фаянсовая тарелка без узоров.

— Вы хотите сказать? Этим? Вы не тот, за кого я принял? Вас?

— Вы догадливый! Но не пугайтесь, Слава: все в фужере. Кажется, так вы любите выражаться? Вы слишком много уделяете мне внимание. Я не дамочка, а Тамара скучает, — подогретый коньяком и поддержкой Ковбика, Сидалковский уже не церемонился с Мурченко.

— А-а! Понял, — наконец догадался Слава. — Вы сопровождающий.

— Вы поняли правильно, — сказал Сидалковский. — Глаз всегда нужен. Выпьем, Слава. За взаимное понимание.

— За дружбу! — Мурченко склонил оловянного солдатика на одной ножке до конца. Солдатик остался без янтарного кивера.

— Итак, значит, член делегации… Польской, — взялся снова за свое Слава, как будто это где-то его мозолило. Он прицелился вилкой в курицу, которую начал есть Сидалковский, но не попал. У Мурченко начались, как отметил Седалковский, приливы и отливы. Он то пьянел, то трезвел. — Значит, вы не член делегации?

— Нет, я даже не руководитель ее. Я — жертва стандарта.

Мурченко на глазах пьянел.

— Что с вами, Слава? На вас нет лица.

— Не было бы его и на вас! Если бы вы! Были на моем месте.

— Думаете, это у меня? Ошибаетесь. Тоже нет, если вы приняли меня за члена делегации.

— Но я думал…

— Это часто вредит, Слава…

Мурченко не обратил внимания на его слова:

— Но я думал. Вы ведь сошли вместе! С ними. Высокий, стройный, при галстуке. Одет, как на парад!

— Вот я и говорю, Слава. Я — жертва стандарта. У нас так одеваются все: и рядовые, и руководители делегаций. Поляки оказались на высоте — они отошли от стандарта и при их руководителе сначала восприняли меня. Жертву…

— Завтра этой жертвой буду я, — вел своей Слава. — Утром выйдут газеты. Там ваш портрет, Сидалковский, и речь. Вы представляете?

— Не представляю. На министерских должностях работать не приходилось. Выступать в газетах с речами тоже. Когда-то, правда, написал одну статью, но на страницах нашел только информацию, и то не за моей подписью. Так что завтрашнее выступление, если оно будет, то мой дебют, Слава.

Когда начали подниматься из-за стола, Тамара поинтересовалась, не будут ли Сидалковский и Мурченко смотреть концерт. Слава впервые за вечер твердо и уверенно ответил:

— Мы остаемся здесь.

— Вам, Тамаро, я бы советовал сделать то же самое, — добавил Сидалковский. — Няни ушли — детки могут развлекаться. Не так ли? — обратился он к красненьким щечкам без ямочек. — Это мы, кажется, с вами целовались?

— А вы уже забыли? — укоризненно качнула голова Тамара.

— Такое не забывается никогда, как…

Когда все разошлись и между столами основали официантки в белых шелковых вышиванках, убирая пустые бутылки и грязную посуду, Сидалковский наконец почувствовал себя в своей стихии.

— Я счастлив, как молодой бог, — мило улыбаясь, он припал к Тамариной руке с облезлым маникюром на ногтях, подумал: «Руки, как и за детьми, надо ухаживать». Тамара словно догадалась о его мысли, а может, от того, что почувствовала теплое прикосновение пухлых губ Сидалковского, еще больше зарумянилась, и сердце ее стало податливым, как подогретый на солнце воск.

— Вы, надеюсь, останетесь с нами, — оторвался от руки Сидалковский, но ладони не выпустил.

Она молча кивнула головой. Слава взялся за пуговицы Сидалковского, что часто делают люди, которым не хватает уверенности в себе и пытаются показаться более серьезными, чем есть на самом деле.

— Вы мне не ответили, — Мурченко уцепился мертвой хваткой за петельку.

— Давайте лучше, Слава, объявим мобилизацию, — предложил Сидалковский.

— Не понимаю?

— То есть по рублю на бутылку коньяка и в номер. Надеюсь, вы для меня, товарищ Мурченко, заказали номер?

— Заказали, — ответил Слава.

— Вот и отлично. Официант! Еще одну бутылку за свой счет. — Сидалковский вытащил червонца.

— А может, хватит? — спросила молодая и, по мнению Сидалковского, красивая официантка.

— Сдачи не надо! — перебил ее Сидалковский голосом отпрыска аристократического рода.

— А я чаевых не беру. У меня мужчина богат…

— Так, — усмехнулся Сидалковский. — Я вам завидую. А не скажете, сколько ему лет?

— А зачем это вам?

— Видите ли, если он уже в том возрасте, когда близкие с нетерпением ждут наследства, а жена присматривается к женихам, то не мог ли я выдвинуть на этот пост свою кандидатуру?

— Вы очень сложно говорите, но я подумаю…

— Одну минутку: вот вам моя визитка, — Сидалковский достал блокнот и красивым почерком написал: «Киев. Главпочта. К вопросу».

Почерк настолько был красив, что Мурченко отрезвел:

— Слушайте, Сидалковский…

— Слава, не говорите мне, что с таким почерком только на банкнотах расписываться. Я не Крез и даже не Бродский. А потом это не оригинально…

Официантка ушла, Тамара послала ей свирепый взгляд.

— Но как хорош!..

— У человека должно быть все хорошее: одежда, манеры, гарнитур и каллиграфия…

— Слушайте, Сидалковский, где вы работаете?

— Неужели, Слава, у вас снова начался прилив? Я вас прошу: больше не нужно. Ибо второй раз ваших нападений я не переживу…

— Но я серьезно. Нам нужно. Человек с красивым почерком.

— Кому «нам» и как, интересно, за это платят в возрасте магнитофонов и электропечатных машинок?

— ставка научного сотрудника. Раз в квартал премиальные. Работа в «Финдипоше»…

— Последнее название мне по душе: загадка, значит, иллюзии и романтика. Что я там должен делать? — спросил Сидалковский.

— Ничего. Вы будете только писать. Но красиво. Бонитирование животных. Ведение племенных книг. Организация выставок… Выводок молодняка…

— Слава, остановитесь. Мне жутко. Вы не по адресу: выводить животных, даже молодых, на водопой или в летние лагеря — мне это не подходит… Я люблю слово «ковбой», но слово «конюх» у меня вызывает аллергию. Если вы меня сразу полюбили, подыщите, Слава, что-то лучшее… Природа не терпит несоответствия. Я не для этого создан, Слава!

— Вы меня не поняли. Вы будете только писать. И племенные книги…

— У книг других названий нет? Я, Слава, очень люблю книги, но не с такими серыми заголовками.

— Госплемкиги…

— Это уже лучше, но выбросьте этот «плем»…

— Можно и госкниги. Аукционы молодняка. Их показатели… Данные о происхождении… Ковбик очень просил… Мне предлагают работу. Другую. Надо подыскать на свое… место человека. Я счастлив. Нашел вас… Выполнил задание Ковбика…

— От несчастья к счастью один шаг, — сказал Сидалковский. — Вы что, начальник отдела кадров в Ковбике?

— Нет… Я же говорю. Меня приглашают. На другую работу… До этого… Временно. Эти книги… Вел я…

— Слава, как вы говорите. Вдыхайте глубже воздух, и у вас его хватит не только на простое, но и на субподрядное предложение.

— Я так привык… Работал на почте… Принимал телеграммы.

— Встречай. Еду… Вагон пятый. Целую. Тамара… — спародировал его Сидалковский и, взглянув на Тамару, спросил: — О такой телеграмме вы когда-нибудь мечтали, Тамаро?

— А вы?

— Я всю свою сознательную жизнь. Адрес тот же: «Киев, главпочта, к вопросу».

— А как вас зовут?

— Евграф. Но в торговом флоте меня называли попроще: граф. Граф Сидалковский, только с строчной буквы.

Тамара рассмеялась:

— Вы остроумие…

Подошла официантка, подала Сидалковскому бутылку коньяка и десять копеек сдачи.

— Вы щедры, — сказал Сидалковский.

Официантка не ответила. Она принялась сворачивать салфетки и складывать в большие тарелки закуску, которой оставалось на столе для двух ревизоров и их семейств, если бы они неожиданно пришли сюда. Сидалковский взял Мурченко за плечи, бутылку за горлышко, а Тамара в капронах «подарок солнечного Крыма» поднялась сама. «Тоже стандарт, — подумал Сидалковский, не спуская с Тамары глаз. — И они все одинаковые. В этих костюмчиках, кептариках, капрончиках и красных сапожках. Хорошо. Париж имеет вкус. Украинские сапожки пленили Францию, а Тамара пленила, кажется, меня, но надолго ли?»

Сидалковский лифтом ехать отказался, и они поднимались по лестнице. Мурченко едва держался на ногах. Он потерял очки и ориентацию. В номере Слава опустился на коврик и принялся кляться, что напивается так в последний раз.

— С завтрашнего дня. Завязываю. Навсегда. В рот не возьму. У меня печень, желудок, поджелудочная железа. Постоянные встречи. Пиры. Надоело…

Эти клятвы он повторял от делегации к делегации и, наверное, только потому, как сам объяснял, до сих пор сидел в должности «старшего куда пошлют». Потому что не умел пить. А его коллеги, умеющие пить, уже давно «пошли вверх» и теперь с ним, со Славатием Мурченко, даже не здороваются, хотя половину из них устраивал на работу именно он.

— Всем записочки писал. Просил, умолял. А теперь не здороваются. Носодеры. Хотите, и вам напишу, Сидалковский? Хотите, и вас устрою на работу? Назло им.

Сидалковский не перебивал и не возражал.

— Так хотите или нет, потому что передумаю?

Сидалковский молча кивнул головой в знак согласия.

— Хорошая работа. Не бей лежащего. Лучшей не найдете. Слушайте, как вас зовут?

— Сидалковский, — удивленно напомнил ему Евграф.

— Так слушай, Сидалковский. Я тебя устрою к Стратону Стратоновичу. Не работа — мечта. Ничего не будешь делать. Спрос на шапки будешь изучать. Хочешь учить спрос на шапки? Только честно. Слушай, как тебя зовут?

— Сидалковский.

— Да, Сидалковский. Так хочешь, Сидалковский? Хочешь или нет? Племкнул нет. Есть социология. Ты социолог. Может, и ты не будешь здороваться? Может быть, и ты станешь носодером?

— Буду здороваться, Слава, обязательно и даже за руку. Буду прыгать ради этого с подножек троллейбусов и скоростных трамваев, как только увижу…

— Не врешь? Тогда пишу, — Слава окончательно опьянел. Сидалковский раскупорил бутылку и налил себе и Тамаре. Мурченко вытащил блокнот.

— В «Финдипоше» устрою. Хочешь в «Финдипоше»? Это самое современное учреждение. Там при директоре Ковбик Стратон Стратонович. Запомни. Впрочем, не нужно. Я все это напишу… Не Ковбик — душа. Грубоват, но ты не пугайся. Это он только из виду. Интеллигентов не любит. Ты, Сидалковский, не интеллигент? Впрочем, и так. Видно. Периферия. Ты периферия Сидалковский? Как ты сказал? Граф Сидалковский? Мурченко не проведешь. Мурченко это без очков видит.

Щеки Сидалковского приобрели бриллиантовый цвет, он весь стал как плавленый сырок, мягкий и податливый, и настолько растерялся, что в первые минуты не узнал сам себя. Мурченко, образно выражаясь, ударил его в солнечное сплетение: неожиданно и без предупреждения.

— Ты, Сидалковский, не пугайся. Ковбик такой только из виду. Понял? Это для авторитета. — Мурченко закрыл один глаз и вытащил ручку. — Только одним вижу. Во втором выбит стеклышко. Я близорук. Слушай, как тебя зовут?

— Сидалковский.

— Слушай, Сидалковский. Ты знаешь, в тебе что-нибудь есть. Такое импозантное или экстравагантное. Словом, чёрт тебя знает что. Но ты мне нравишься. Хоть ты и периферия. Это сразу видно. У тебя на лбу написано. Как тебя зовут?

Сидалковскому эта комедия начала надоедать, но желание получить записочку сдерживало его от решительных действий. Мурченко углубился в эпистолярное мышление и умолк.

Слава Мурченко принадлежал к тем людям, которые чаще обжигаются на молоке, чем на него дуют, и даже после этого не дуют на холодную воду. Все они доверяют и доверяются. У них столько честности и доброты, что хватило бы на многих. Таким людям всегда кажется, что вокруг них одни только честные и порядочные. А такие натуры, как известно, даже не допускают, что их может обвести вокруг пальца. Во всех они видят таких, как сами: добрых и симпатичных.

Словом, Мурченко был одним из тех редких индивидуумов, которые получают удовольствие и удовольствие, когда кому-то делают добро. Мурченко всегда за кого-то ходатайствовал, кому-то помогал. Одному — словом, другому — записочкой. Всегда носил при себе сигареты и зажигалку, хотя сам не курил. Но когда его спрашивали: "Слушай, закурить нет?" — Мурченко не мог отказать. Он всегда говорил «есть», угощал сигаретой и даже чиркал зажигалкой. Больше всего боялся, чтобы никто на него не подумал, что он скупердяга. Для этого он мог не только угощать сигаретой, но и занимать деньги, которые, как известно, никто никогда не отдает.

Случалось, Мурченко забыл сигареты дома, а его в тот день кто-то спрашивал: "У вас закурить не найдется?" Тогда он смущался, чувствовал себя перед незнакомым вроде бы виноватым и говорил: «Извините. Я с огромным удовольствием. Но — поверьте мне — не курю. Знаете, бросил. Курил, но бросил…» Славатый тем временем дописывал. Его разбирало все больше и больше.

— Слушай, как тебя зовут? И вообще где ты работаешь? Как у тебя с пропиской? Плохо? Пс-с-с! Временная?

Сидалковский отрицательно покачал головой.

— Нет никакой? Пс-с-с! — сомкнул Мурченко губы. — Хуже не придумаешь. Ковбик не возьмет. Это такой. Разве очень понравишься. Но при условии — если где-нибудь пропишешься. Здесь тебе, периферия, помочь ничем не могу.

Мурченко призадумался. Тамара приподнялась. Сидалковский дал ей знак: мол, подожди, пойдем вместе. Мурченко продолжал:

— Слушай, ты женат?

— Еще не решался…

— Так это здорово! Можем сыграть комсомольскую свадьбу: ключи, квартира, тебя, периферия, приветствует весь завод. Это идея. Я с Тамарой в одной комсомольской организации. Она находится на заводе. По соседству работает. А я там на учёте. Она у нас ударница. Точнее, не у нас — на заводе. В «Финдипоше» не хочет переходить. Хочет у станка. Женим тебя, периферия. Точно женим. Не так ли, Тамар? Хочешь, на Тамаре гоним?

— Слава… — умоляюще посмотрела Тамара на Мурченко.

— Точно. На Тамаре женим! Хочешь, периферия, на Тамаре? Тамара не возражает. Я по ее глазам вижу. Ты ей, периферия, понравился…

Но Сидалковскому не совсем нравилось обращение Мурченко.

— Точно, женим. Не понравится Тамара. Другую активистку найдем. Чего тебе не сделаешь. Моли бога, что тебя со мной судьба свела. У меня легкая рука, Мурченко на мгновение затих. — Можно, конечно, и фиктивный брак сыграть. Теперь это часто практикуется. Но Слава Мурченко на это не пойдет. Сразу говорю: можешь даже не рассчитывать. Слышишь, периферия?

Сидалковский слышал, но от такого обращения сам себе казался низменным и беспомощным. А потому чуть ли не впервые был разочарован и недоволен собой.