«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XIV,

Увлекшись Сидалковским, как Ховрашкевич ежами и ондатрами, мы совсем забыли об Адаме и Еве. Между прочим, они требуют к себе (особенно Ева) не меньшего внимания, чем Сидалковский или Ховрашкевич. Без Евы и Адама роман так же трудно продолжать, как род человеческий или, скажем, новые виды ондатр.

Адам, наконец, вернулся из дальних и тяжелых странствий. Вернулся не сам, а со своей законной супругой Евой Гранат (о том, что Ева стала законной супругой Адама, свидетельствовали печати в их документах и все без исключения жители Индустриальной Балки).

Адам привез Еву скорым спецпоездом «Жорновка — Янушполь» с одноминутной остановкой в Киеве. Молодожены сели в троллейбус и уехали со скоростью автомобилиста-любителя. Машина, подвешенная палками к электропроводам, попискивая на перекрестках, довезла их в Ботанический сад. Адаму хотелось показать район, где он жил, и сад, в котором гуляли влюбленные и ходили с диктовыми табличками на груди мечтавшие выменять большую микрорайоновскую квартиру на маленькую в центре. Только с видом на Крещатик или на Софию киевскую.

Адам вел Еву сквозь строй экзотических деревьев с диктовыми паспортами на груди и смотрел на нее, как на соблазнительную звезду киноэкрана. Диктовая документация деревьев свидетельствовала, откуда эти пришельцы родом, когда были к нам завезены и получили постоянную прописку в самом центре столицы.

Вышли на каштановую аллею. На деревьях догорали последние красные вспышки, похожие на цветные свечи в ночном баре.

— Ева, это Киев, — сказал Адам, наклонившись к ее ушку.

— Какой он? — спросила ли, утвердила ли Ева. — Свечи какие?

— Каштану, — улыбнулся Адам.

— Я знаю. Какие они?

— Хорошие, — сказал Адам.

— Я вижу, — сказала Ева. — Это Киев? — спросила она, восхищенно ли подтвердила Ева.

— Да, Ева, Киев. А это мой дом, — показал Адам на блестяще исполненную большую копию лучших высотных построек города.

Ева смотрела на царство из стекла и железобетона, и у нее кружилась голова.

— Боже? Какой он?

— Высокий! Пока самый высокий в городе.

— Еве страшно, Адам, — и она прижалась к нему.

Адам жил в этом доме. На самой его вершине, где чувствовал себя как на седьмом небе. Когда над городом шел дождь, соседи с нижних этажей сушили на балконе Адама белье. Дождевые тучи проходили внизу, и Адаму все время казалось, что он находится в салоне сверхзвукового лайнера. Это был новый жилой дом ученых, который имел простое и лаконичное название — «Фактус». Он, казалось, силой влез между домики-старожилы, которые помнили еще князя Ярослава. «Фактус» считал себя модернистом и стоял среди «классиков» с гордо поднятой головой, свысока демонстрируя свой железобетонный модерн, как баскетболист на встрече с младшими учениками спортивной школы-интерната. Площадь, которая когда-то казалась большой и просторной, теперь напоминала детскую площадку, а прохожие — детей. Когда Адам смотрел вверх и по небу плыли тучи, ему всегда казалось, что «Фактус» вот-вот упадет…

С Евой Адам не боялся ничего. "Фактус" светился витринами, и на его фронтоне горели огромные радужные буквы: "Фото", "Диод" и "Ум".

— Адам, что это? — спросила Ева, показывая первое название. — Это фотография?

— Нет, Ева. Это кафе. Она называется по-ученому — «Фотон», но одна буква перегорела. Вечером не видать.

— Значит, мы не сможем здесь сфотографироваться?

— Конечно, нет, Ева.

— А это, Адам, Ум?

— Это магазин, Ева. Полностью называется «вакуум».

— Здесь перегорели четыре буквы?

— Да, Ева. Четыре.

— А здесь, Адам, все буквы? "Диод"?

— Здесь все, Ева. Это магазин электротоваров.

Ева вошла в лифт. Он был большой и голый, как мальчишеская квартира. Только стены, электролампочка и выключатели. Об Адамовой квартире этого нельзя было сказать. Хозяин меблировал ее по последнему слову журнала «Семья и заботы». Она хоть и имела всего четырнадцать метров, но показалась Еве сначала вдвое больше. Еве здесь нравилось все. Особенно фикусы и френзли на покрывале.

— Хорошо! — одобрила Ева и принялась немедленно переделывать все на свой манер…

Ей, например, показалось, что шкаф стоит там, где должна стоять кровать. А кровать захватила место стола. Ева пожелала, чтобы на столе всегда в большой и глубокой миске лежали яблоки, как натюрморт.

В минуты интимной близости Ева говорила о себе в третьем лице, хотя любила себя в первом.

— Адам, — говорила она, — развесели Еву. Еве грустно.

Адам не знал, как это делается, и потому делал стойки на голове, но это Еву не радовало.

— Адам, Ева хочет кофе, — говорила она. Когда он появлялся на пороге кухни, добавляла: — И яблок. Принеси Еве яблоки.

Она засыпала у него на груди. А он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить жену, и так с открытыми глазами лежал у нее всю ночь.

Утром они спешили в родной для Адама и далекий и непонятный Еве «Финдипош». Адам до сих пор не верил в свое найденное счастье. Оно для него было такое же неожиданное, как и женитьба. В одной руке Адам нес портфель, другой держал Еву с таким видом, будто в его руки попала царская пектораль из скифской могилы. Адам шел, и на его лице плавала такая горячая улыбка, от которой у лоточниц таяло «Эскимо».

Адам от природы был неразговорчив, а теперь от счастья совсем занимал. Разговаривала одна Ева. Он слушал ее, как райских птиц в садах Семирамиды.

— Адам, Еве больно, — говорила она. — Отпусти Еве руку.

Он отпускал Евину руку, но не спускал с нее глаз.

— Ева, присядь. Вот тут, — показал он на скамью. — А я сбегаю к Стратону Стратоновичу. Возьму отпуск. На три дня.

— Адаме, на три дня, мало.

— Потом я возьму тарифную. На целый месяц. И мы поедем с тобой к Черному морю. Аж в Одессу. А может даже в Харакс, как путевки будут.

— Мне будет грустно. Возьми Еву с собой.

— Стратон Стратонович этого не любит. В нашем учреждении работают одни мужчины, Ева, — сообщил по секрету Адам.

— Я хочу на них посмотреть, — поднялась Ева.

— Ну, что ты там не видела, Ева? Они там все такие, как я.

У Евы глаза стали круглыми и такими большими, что Адам увидел, как у них отражался весь финдипошевский лозунг со всеми восклицательными знаками. Кто-то выглянул в окно, кажется, Масик. Когда увидел Адама с женщиной, не поверил оконному стеклу — немедленно распахнул окно настежь. Сомнений не было: Адам стоял в скорбной позе над какой-то красавицей и, как показалось Панчишке, плакал. Это гиперболическое Массиково известие разнеслось по «Финдипошу» со скоростью радиопередач любителей-коротковолновиков. Даже официально сдержанный Нещадым и тот припал к стеклу. Ошибки не было. Адам стоял перед девушкой, не выпуская ее рук, и горячо то ли клялся, то ли в чем-то ее уверял. Ева не напоминала финдипошивцам ни сестры, ни тем более Адамовой мамы. Она была значительно моложе Адама. Он гладил ее по головке, как безумно влюбленный, что провел здесь ночь и не заметил, когда над ними поднялось солнце. Он прощался с Евой, будто вторично собирался в командировку изучать спрос на шапки. Но не в какую-нибудь Индустриальную Балку, а по крайней мере на остров Мадагаскар или в далекую Дагомею.

— Еве будет грустно, — сказала тихо Ева.

— Адам скоро вернется, — ответил он ей так, как все влюбленные, подражающие друг другу.

Адам нес заявление Стратону Стратоновичу. Он написал ее собственноручно, хотя с эпистолярным стилем, как и с грамматикой, не дружил. Но после двух писем врачу из Сум, написанных Ховрашкевичем и тихим Панчишкой, он больше никому не доверял. Заявления, письма и любовь ему давались нелегко, но он боролся с этим, как со старым арифмометром, постоянно не выбивавшим одной цифры. В цифрах Адам любил. Он любил их почти так, как когда-то женщин, только доверял им больше — цифры его никогда не подводили. И если бы не заслуги и опыт Бубона и не уважение Стратона Стратоновича к человеку, которому было ближе к пенсии, чем к стипендии, главбухом в «Финдипоше» стал бы Баронецкий, а не Бубон.

Адам вошел в «Финдипош» и не заметил, как очутился во дворе. Сделал еще одну попытку. Она кончилась прежним. Сердце у Адама забилось, счастье сменилось предчувствием страха. Ему показалось, что он теряет четкость логического мышления и едва найденную, но еще не открытую до конца Еву. Странное предчувствие охватило всю его сущность и, казалось, передалось даже портфелю, неожиданно задрожавшему в руках. Началось легкое головокружение, как это бывает у молодых поэтов после первой выпущенной в свет книги.

Кружка испуганно присела, пытаясь поймать логический конец, как спиннингист, перерезавший «бороду» из жилки, думая, что там должно быть два конца, а их образовалось вдруг четыре, и ни один не разматывался, только запутывал жилку еще больше, чем до этого. Адам начал преследовать панический страх. Тот страх, который охватывает человека в одиночестве в лесу или лодке, где неожиданно для себя обнаруживаешь, что исчезли весла, а впереди водопад. Ты начинаешь грести руками, а потом кричишь свою любимую на все случаи жизни «Спасайте!», хотя ум тебе и подсказывает, что это глупо, но Адам не сдержался и закричал:

— Ева!

Ева сорвалась с места, как милицейская машина, и врезалась в дверь «Финдипоша» с такой силой, что мгновенно вылетела через запасные и попала прямо в объятия Адама.

— Адам! — сказала Ева.

— Ева! — сказал Адам.

— Адам, тебе плохо? — спросила Ева.

— Ева, мне хорошо! — ответил Адам.

В голове Адама просветлело, как у человека после страшного сна: автомобиль выиграл, а гаража нет.

— Как здесь хорошо! — сказала Ева. — Здесь как в раю, Адам!

Они подошли к единственному райскому дереву, росшему во дворе «Финдипоша». Ева посмотрела в вольеры с надписями на латыни. По-латыни Ева не читала и не любила. Ей нравился только один шрифт — кириллица, но она не знала, что он так называется.

— Адам, это водяная крыса? — указала она пальцем на какое-то рыжее животное с обнаженным задом, как у орангутанга из зоопарка.

— Нет, Ева. Это ондатра.

— Никогда бы не подумала, что ондатра такое уродливое животное, а выдает такие красивые шапки.

— Мы придумаем, Ева, еще лучше. Наш «Финдипош» теперь думает над тем, чтобы шапки были цвета геринуса канариа [6].

Ева этого термина не знала, как Адам. Но он слышал его от Ховрашкевича, поэтому этот загадочный цвет им активно понравился.

— Мы делаем здесь всевозможные опыты… — таинственно начал Адам и прошептал ей что-то на ушко.

— Ну? — произнесла Ева, так и оставив раскрытым ротик в виде червевого туза. — А разве это, Адам, возможно?

— В природе возможно все. Ховрашкевич доказывает…

— Это ваш ученый?

— Да, — ответил Адам.

— А ты с ним знаком, Адам?

— Знакомый, — ответил не без гордости Адам, но, вспомнив письма, написанные Ховрашкевичем, почувствовал себя плохо.

— Интересно! — Ева смотрела на ондатру. — Адам, а зачем вы это делаете?

— Мы выводим новые сорта ондатр, — сказал Адам.

— Но ондатра не яблоко!

Вдруг Адама кто-то окликнул. Он поднял голову. Из окна высунулась патлатая бородатая маска.

— Адам, что это? — спросила Ева.

— Это наш художник. Даромир Чигиренко-Репнинский, — прошептал Адам.

— Ой, как интересно! — сказала Ева и сама не заметила, как вышла обратно через парадный ход на тополиную аллею.

Адам в это время молча принимал рукопожатия своих коллег, произнеся только два слова: «Да! Женился». Но сделал это с такой гордостью, что даже женатым захотелось и себе повторить этот своеобразный процесс.

— Откуда твоя красавица, Адам?

— С Индустриальной Балки, — сказал Адам. Он поставил портфель в коридоре, на котором немедленно появилась табличка: «Портфель проверен — тарани нет!» — и исчез по ту сторону Двери Стратона.

— Ну что ж! — звуками иерихонской трубы заговорил Стратон Стратонович. — О вашем подвиге я уже наслышался. Поздравляю! Поздравляю! — бросил он в пространство два последних слова, будто заранее зная, чем такие браки кончаются.

— Спасибо, — Адам, переминаясь с ноги на ногу, стоял как символ смирения и покорности.

— Как это вы на это решились? — Ковбик запихнул сигаретой, как паровоз. — Пожалуй, пятьсот граммов, не меньше, перед этим урезали!

— Ночью.

— Что ночью? — удивился Ковбик.

— Женился ночью, Стратон Стратонович.

— Ночью женщину и холст не выбирают! — Ковбик попыхивал сигаретой под самым ухом Адама. — Ну что там у вас? Заявление?

Адам кивнул. Стратон Стратонович молча взял заявление и, массивно садясь в еще теплое кресло, прочел вслух:

— «Прошу предоставить мне отпуск в связи с тем, что я женился на три дня», — Ковбик замолчал и посмотрел поверх очков, словно изучая лицо Адама. Оно набрало цвет томатного сока из помидоров «чудо рынка» и застыло. — Всего на три дня? — переспросил Стратон Стратонович.

— На три, — едва сказал Адам, потому что почувствовал, что сердце подкатилось в самое горло и забилось там. — Согласно закону…

— Да я не об отпуске, — махнул рукой Ковбык. — Поженились на сколько?

Чашка растерялся, как абитуриент на вступительных экзаменах, и не ответил ничего. Стратон Стратонович молча наложил резолюцию, встал и подарил Адаму свое рукопожатие. Чашка вышла из кабинета и выбежала на аллею, ослепленную красотой Евы, чувствуя себя на седьмом небе, хотя даже примерно не знал, где это небо находится.

Адам шел по улицам Киева так счастлив, будто сдал вместе с Бубоном годовой отчет трезвеннику. В трамвае он купил два билетика — один из них тоже оказался счастливым. Адам незаметно для Евы спрятал его с намерением при первой же возможности съесть. Адам и Ева сидели так близко друг к другу, что рядом мог сесть еще кто-то, третий, и не был бы лишним. У Адама глаза светились таким счастьем, будто у него наконец из 26 лотерей в одной совпала с выигрышем серия, хотя номер не сошелся на две цифры. А еще появилось такое ощущение, будто он не Адам Кухлик, а его далекий протезко в тысячной степени Адам, живший на земле тогда еще один и мог считать себя главным бухгалтером на планете.