«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XI,

— День укрепления семьи продолжается, — сказал Сидалковский. — Поиск продолжается. На оперативное задание иду…

Бубен уже не слышал его. Оставив портфель так, как оставляют мину замедленного действия, в кабинете Сидалковского, Карло Иванович с разбитым сердцем в груди поплелся в родную бухгалтерию. Здесь стоял диван — ровесник штанов Карла Ивановича, материя на котором была так же отсмотрена, как и его вельветовые штаны. Вместо подушки он положил себе под голову подшивку газет «Финансово-экономические проблемы» и молча опустился на скрипучие пружины. Бубен свернулся баранкой, пытаясь укрыть плащом непокрытую голову (шляпа ему служила за подушку) и ноги.

…Бубон не спал, не мог уснуть. Он смотрел в потолок с трещинами в виде марсианских каналов, прислушивался к гулу и звону дрожащего графина, когда мимо окна пробегали электрички, а в ушах все еще стоял голос Мацесты Елизаровны:

— Изменю тебя и только тогда прощу, — с оттенком искусственного алмаза в голосе говорила она. — Тогда мы будем равны и начнем семейную жизнь на новой основе.

Карло Иванович смотрел на нее и думал: "Это она может". Мацеста Елизаровна была в том возрасте, который называют третьим цветением, и ей начинали нравиться мальчики, еще не пережившие первого.

— Но я не изменял, — защищался Бубон, как без вины виноват. — Я только следил…

— С кем ходит твоя любовница, — закончила Мацеста Елизаровна.

— Ева — не моя любовница. Ева — жена Адама, — Карло Иванович сел в кресло и схватился за то место, в районе которого должно было биться сердце, как птица в клетке. Сердца на месте не было. Бубен испугался и полез для чего-то в карман.

— Что? — ехидно спросила Мацеста Елизаровна, положив руки на состояние «мечта вдовы». — Даже самому страшно стало от своей лжи? Но меня не проведешь. Я не следователь…

Женщины — сделаем небольшое отступление — все понимают и трактуют по-своему. Поэтому иногда, слушая их, словно ли констатируешь: «Как они учили логику — видно. Но как они умудрились ее сложить — неизвестно даже экзаменаторам».

— Нашли козла отпущения. Теперь на Адама можно все грехи списывать

— Почему теперь? Теперь Адам как раз женат. — Бубен прислушивался: сердце билось, но он не мог понять, в каком месте. Карло Иванович взял себя за запястье руки. Пульс выбивал чуть слышно морзянку, но азбука Морзе — это не счет, а точки-тире — не сальдо-бульдо, и на них главбух «Финдипоша» не разбирался.

— Не лги, — прогремел над ухом гром в сопровождении электрических разрядов. — Адам никогда не был женат на Еве, на этой проститутке…

— Ева — не шлюха…

— А кто же она, голубчик, по-твоему? Кто? Кто дарит такие штучки мужчинам, которые ей даже на роль отца уже устарели? — Мацеста Елизаровна предъявила, как вещдоки, две собственноручно заверенные оригиналом копии. — Что это?

— Фотографии Евы.

— Это я и без тебя вижу. Ты мне скажи, что они у тебя?

— Сидалковский вручил…

— Ты уже, бухгалтер, — почетная и нужная профессия Бубона прозвучала на этот раз как оскорбление, — не доплюсуй к Адаму еще и Сидалковского. Привыкли все грехи на старых парней сваливать.

— Адам и Сидалковский — не парни, я тебе еще раз говорю, — защищался Бубон, размахивая руками, как комнатными антеннами телевизора. — Адам женился, а Сидалковский расстался. Он платит алименты. Я тебе приведу то и другое. На очную ставку, уважаемая. Пусть они тебе докажут…

— А это? — Мацеста Елизаровна перевернула фотографии обратной стороной. — Что это?

На фотографиях стояли надписи, о которых Бубон забыл или не видел их: «Моему милому бухгалтерику на воспоминание. Твоя Ева».

— Что, мой милый бухгалтер? Что ты скажешь? — размахивала Мацеста Елизаровна под самым носом Бубона фотографиями, как футбольные болельщики национальными флагами во время кубковых матчей, где ничьих не бывает. — Батюшка двоих детей! Примерный семьянин! — саркастически бросала она словами характеристики на Бубона, выданной месткомом и администрацией «Финдипоша». — В кармане полно талончиков, ездит на такси, деньги прячет. От кого и для кого? Для божественной Евы, которая почти, ровесница твоей дочери! А меня в переполненных трамваях возишь? Жемчужными супчиками кормишь? Я тебе покажу супчики! Экономишь, финансист несчастный! А с ней, наверное, ешь фирменные блюда в ресторанах… Котлетки «спутник» или «ракета» запиваешь коктейлями «розовая фантазия»! — Мацеста Елизаровна в ресторанных меню разбиралась.

— Это фото Адама, — голосом продавца «Спортлото» произнес Карло Иванович.

— Это фото Евы, а не Адама. Оставь Адама в покое. Адам только кассир, а на фото написано: бухгалтерику. Слышал? Бух-гал-те-ри-ку-у…

— Может, похвастался, что он бухгалтер, чтобы завоевать сердце Евы. Современная молодежь вся такая…

— Перестань все сваливать на современную молодежь!

— Серденька, спроси у Адама. Позволь, я тебе приведу его, — умолял Бубон уже голосом подсудимого, который впервые сел на твердую скамью и в последний раз собирается произнести заключительное слово.

Атмосфера неожиданно перегрелась во второй раз, и от внезапного расширения воздуха перед глазами Бубона стало что-то сверкать и трещать. В лицо, как белые ледяные снежинки, ударили клочки разорванных фотографий.

— Вот твоя Ева, вот твой Адам. Можешь забираться к чертям! Проживем как-нибудь без тебя. Убирайся, и немедленно, если тебе наш дом — ад!

Бубен поднялся, и сердце у него забилось. Сознание затуманилось, он собрал валявшиеся на полу черно-белые кусочки, сказал два слова о своем великодушии и доброте и побрел к выходу с намерением Анны Карениной.

— Куда ты? — испуганно крикнула Мацеста Елизаровна.

— Я приведу тебе Адама…

— С меня достаточно Евы, — она забегала по комнате, как тигрица, только что попавшая в клетку. — Слышишь, вернись!

Карло Иванович взялся потными руками за холодную ручку двери. «Предаю тебя, только тогда прощу, — рефреном звучали слова Мацесты Елизаровны в его голове. — Тогда мы будем равны. Начнём семейную жизнь сначала. Слышишь, на новой основе…»

— Но я перед тобой честный, — Карло Иванович оглянулся, подарил ей последний взгляд и вышел в пространство.

— Вернись! — дверь распахнулась с шумом выстрела бразильской петарды. — Вернись, куда ты?

— В "Финдипош". К Сидалковскому.

— Подайся ты со своим Сидалковским! — петарда взорвалась снова. — Я расстаюсь. Вот тебе мой паспорт. Заявление пошлю на суд, — крикнула Мацеста Елизаровна и запустила документом у Бубона. Он глухо ударился между его лопаток и, словно подбитая птица с распростертыми крыльями, упал обложками на черный тротуар. Бубен даже не оглянулся. — Я расстаюсь!

— Как хочешь. Тебе виднее, — спокойно ответил Карло Иванович и переступил, как гладиатор через труп своего товарища, через паспорт, который вторично прошелестел над его головой и приземлился в двух метрах впереди.

"Перелет", — подумал Бубон и направился к "Финдипошу" с надеждой застать Сидалковского, который по вечерам целился в крейсеры и эсминцы Чулочки с шестым чувством в груди и все равно проигрывал сухопутному Нельсону. Чулочек своими молниеносными победами просто выводил Сидалковского из себя. Он, прикрывшись толстой общей тетрадью, методично крушил подводные лодки и катера противника, спокойно и монотонно повторял:

— Квадрат, два, квадрат три, квадрат четыре.

— Подбит, подбит, утонул, — грустно констатировал Сидалковский, а затем добавлял: — Слушайте, Масик, вы ведете морское сражение, нарушая все классические законы стратегии и тактики.

— Для победы все средства отличные, — парировал Чулков, оранжево и нагло улыбаясь.

Бубен ошибся: Сидалковского в кабинете Чулков не было. Не было и самого Чулочка, который, очевидно, в это время с Ковбиком и Ховрашкевичем изучал архитектуру современных ресторанов. Потому что над планетой уже стало темнеть, а в ресторанах светлеть. Бубен проплыл по коридору, как айсберг по фарватеру, и повеяло холодом в разгоряченное лицо Сидалковского.

— Кого я вижу? — распростер руки Сидалковский и пошел навстречу Бубону, готовясь к большим и затяжным объятиям. Карло Иванович остановился на пороге. Кожа на его лице напоминала египетский пергамент эпохи Рамзеса XII.

— Наш отечественный Шерлок Холмс возвращается из оперативной задачи так же неожиданно и молниеносно, как и исчезает. Что слышно на семейном фронте?

Сидалковский не договорил. Бубен размахнулся и с силой швырнул в красивое лицо Сидалковского черно-белые кусочки бумаги.

— Простите, Карл Иванович, — наклонившись над тем, что когда-то называлось фотокопией Евы, начал Сидалковский, — но ваших артистических жестов я не понимаю. Что вы этим хотите сказать? На семейном фронте все без изменений?

— Идите вы к чертям со своими переменами! Откуда вы взялись на нашу голову? От ваших идей в «Финдипоше» жизни нет!

— А до меня оно было?

— По крайней мере, мы тихо и спокойно жили…

— В наш бурный век век техники и химчисток? Ай-я-яй, Карл Иванович!

— Для нас было достаточно одного Ховрашкевича. Но тот хоть проводил эксперименты на ондатрах и ежах. Он никому не мешал, и ему никто. А вы? А вы их, уважаемый, проводите на людях!

— Карл Иванович, я вас не узнаю. Вы и крик. Это то же, что север и юг, любовь и ненависть, жизнь и смерть. Это парадокс.

— А моя разбитая семья — это вам не парадокс? Вы мне разбили семью своим укреплением! Вот этими фотографиями. Почему я должен страдать за Адама и Еву? Пусть они сами страдают, — Бубон уже хрипел, как старший боярин на другой день после свадьбы.

— Карл Иванович, вы эгоист. У вас полностью отсутствует чувство коллективизма. — Сидалковский налил воды и подал Карлу Ивановичу. — Вы сами виноваты. Вам же было сказано: фото у себя не хранить, сдавать в финдипошовский сейф или, в крайнем случае, изучив наизусть, уничтожить, как код, как шифр, как ключ от шифра. А вы повели себя, как шестиклассница, влюбленная в киноактера: носила в кармане неотправленное письмо, пока его не нашла мамочка и не разъяснила ей, что и к чему. С вашими нервами и ошибками комиссаром Мегре не станешь…

— Идите вы к черту! — проглотил воды Бубон.

— Захлебнетесь, Карл Иванович. Выпейте и расскажите спокойно. Только скажите честно, Мацеста Елизаровна вас очень била?

Бубен поднял глаза и посмотрел на Сидалковского.

— Сынок, — неожиданно начал он. — Я тебе в родители гожусь. Не смейся. Пожалей седину…

— Ну, что вы, Карл Иванович, — Сидалковский решился присесть рядом, забрав заранее стакан с водой и поставив его на соответствующем расстоянии. — Не сердитесь. Расскажите, как было. Завтра будем исправляться. Завтрашний день для этого и существует, чтобы исправлять сегодняшние ошибки.

…Бубон лежал на диване и думал: «Если мы расстанемся, кого же я себе возьму в жену?» Эта мысль сверлила ему голову, как пружина диван. Знакомых женщин у Бубона не было. За двадцать лет совместной жизни с Мацестой Елизаровной он был верен жене, как Пенелопу Одиссею.

Карлу Ивановичу хотелось плакать. Он лежал и жалел себя. Ему было больно. Не только от того, что стерплая нога и проклятая пружина впивалась в сторону, как самка-клопа в забритый локоть. Бубону было больно, потому что Мацеста Елизаровна несправедливо назвала его изменником.

Ему вдруг захотелось умереть. Бубен хотел умереть ласковой и доброй смертью. С жизнью ему не хотелось расставаться, как со своими вельветовыми брюками, но что поделаешь: другого выхода для себя он не видел…

…Бубон хотел одеть в гроб рубашку без галстука, а потому в последний раз просил Мацесту:

— Лучше всего купи вышиванку. Она на повозках. Но паворозочки не тесно завязывай… Деньги я на детей перевожу. Любовникам они не достанутся.

— Я не буду выходить замуж, — перебила она его. — Свою жизнь посвящаю детям… Я не Ева, я честная женщина. А честная женщина может любить только один раз…

«Как я, — подумал Бубон. — Она точно такая же, как я. Недаром я взял ее».

— Газеты переадресуй Адаму. Ты все равно их не читаешь. Когда он станет главбухом Финдипоша, подари ему мои нарукавники и моего Феликса. Он все цифры выбивает…

Бубона положили в гроб и медленно повезли мимо Байкового кладбища на Шулявку. Бубен лежал в гробу, и ему хотелось встать и крикнуть: «Уважаемые, куда вы меня везете? Прячьте за местом жительства и прописки…» На локте поднялся.

— Ляг, — приказала ему Мацеста Елизаровна. — Ляг и не смеши людей. Ты умер.

Бубен покорно лег, но, когда вернули за угол Байкового кладбища, он снова сорвался и сел в гробу среди цветов и живых венков с серебряными и золотыми траурными лентами. Карло Иванович забыл, что должен был сказать, начал читать на них надписи: «Дорогому… Незабываемому… Родному…». «Кто, интересно, на венки собирал деньги? — интересовался Бубон. — Председатель же бюро внимания — я. Интересно, все ли сдали деньги? А может, были и такие, которые говорили: «Умирают и рождаются всегда не вовремя. Тогда когда денег нет. Умирали хотя бы на следующий день после зарплаты, а рождались перед авансом». Видимо, деньги на венки брали в кассе взаимопомощи. Выдал Адам и немного выделил Сидалковский». Похоронная процессия в это время двигалась дальше.

— Лежит как налитый, — кивали на Бубона бабушки.

— Интересно, сколько ему? — спросил кто-то.

— Еще совсем молодой, — сказала пышногрудая молодица. — Завтра исполнилось бы пятьдесят. Однажды не дожил до юбилея.

— А-яй-яй, — качали головами-цветами бабушки. — И надо же так. Несчастный мужчина, хотя бы после юбилея умер. После хорошей рюмки. Не так жаль было бы…

— Он не пил.

— А вы его знаете?

— Конечно, — ответила та же пышногрудая молодица. — Это Карло Иванович Бубон, главбух из «Финдипоша». Хорош был человек. На кота никогда не крикнул…

Бубону стало еще больше жаль себя, он не сдержался и заплакал.

— Перестань. Вот люди смеются, — прикрикнула Мацеста Елизаровна. — Нюни распустил. Все умирают. Не только ты один… Вытри слезы, — Мацеста Елизаровна вынула платок. — Только не рукавом. Вот носовой платок…

— Он же совсем сухой, — вдруг возмутился Бубон. — Ты что, не плачешь о мне?

— Теперь это ничего не даст…

— Хоть для людей. Слышишь, хоть для отвода глаз. А то подумают, что ты моей смерти рада. — Бубен положил голову на что-то твердое и непонятное. — Это несправедливо. Это жестоко. Я на вас работал всю свою жизнь, как вол. Спины не разгибал, а вы… Куда вы меня несете? По месту постоянного жительства. Я хочу недалеко от дома. Чтобы вы мне всегда носили свежие цветы, а не клали венок из металлических листочков с облезлой краской. И обязательно поливайте. Пусть их поливает Муза. А Демьян воду носит. А ты, Мацесто, Бубон впервые за свою жизнь назвал ее так. Процессия на мгновение остановилась. — А ты, Мацеста, — повторил Карло Иванович, — хоть надень черный платок, не будь такой жестокий, зажги свечу и присядь на могилке. Сделай вид, что тебе жалко меня…

К гробу подошел Сидалковский.

— Идите вы к чертям, уважаемый! — воскликнул Бубон. — Вы мне при жизни еще надоели. Дайте хоть умереть спокойно…

— Не дам, Карл Иванович, не дам. Укройтесь моим плащом, а то действительно замерзнете…

Сидалковский положил на Карла Ивановича двухбортный японский плащ.

— Уберите этот плащ себе, уважаемый, — Бубон откинул плащ жестом тореадора. — Я вам его дарю. Пусть он и вам возрастет, как мне…

— Доброжелательным вас не назовешь, — укоризненно покачал головой Сидалковский.

— Мне там без вашего плаща будет тепло.

— Карл Иванович, вставайте. Вы весь дрожит…

— Отсюда возврата нет, — ответил Бубон. — Смерть не женщина, грехов не прощает.

Сидалковский взял его за плечи.

— Карл Иванович, Карл Иванович…

…Бубон удивленно открыл глаза. Сидалковский тихо спросил:

— Карл Иванович, есть хотите?

— Вы знаете, Сидалковский, — размял ноги Бубон и опустил их на пол, — я только что умирал. Видел свою смерть на таком расстоянии, уважаемый, как вас. Стоял на самой грани. Вы когда-нибудь на грани стояли?.. Смотрели костлявой в глаза?

— На грани не стоял и в глаза не смотрел, — ответил Сидалковский.

— А мне приходилось. Дважды. Раз на фронте, вторично вот здесь. На диване…

— По последним статистическим данным, люди чаще всего умирают на диванах, — сказал Сидалковский. — Вам, Карл Иванович, это теперь не грозит. На диване дважды не погибают.

— Это хорошая примета. Тот, кто дважды умирал, третий раз не сможет, — засиял Бубон, как новый барабан при хорошем освещении. — Я хотел сам умереть. Верите, уважаемый? Внушал себе. Смерть, говорят, можно внушить…

— Это вам снилось, Карл Иванович, это был сон.

Бубен начал растирать левую ногу.

— Весь левый бок затер. А вы говорите сон. Как тело отмерло. Это не сон. Это приходила смерть, уважаемый.

— Сон — та же смерть, только в кредит, — сказал Сидалковский.

— Э, не говорите. Разница между сном и смертью есть…

— Небольшая, — Сидалковский встал и подошел к окну. В витрине магазина, как в ночном зеркале, ярко горели буквы финдипошевского лозунга. Только наоборот. — Разница между сном и смертью имеет то преимущество, что время от времени оставляет вам право на иллюзии. Смерть этого права не дает. Она не так щедра.

— А как вы свою смерть представляете, Сидалковский? — спросил Карло Иванович.

— Вообще-то я о смерти еще не думал. Но если умру, то хотел бы, чтобы на моих похоронах были прекрасные девушки и милые вдовы Кобылятина-Турбинного. Чтобы они несли венки и цветы, и все до одной плакали. Чтобы это был такой, Карл Иванович, похороны, на которых даже осчастливленные моей смертью мужчины завидовали мне и рыдали вместе со своими женщинами.

— Хорошо, — не сдержался Бубон. — На таких похоронах мне тоже хотелось бы побывать. Нет теперь хороших похорон. Все засушили. Когда-то похороны, уважаемый, праздник был, — Карло Иванович встал, взял себя руками за левую ногу и начал ее переставлять по паркету, как бревно.

— Затерпела? — спросил Сидалковский.

— Просто окоченела, уважаемый. Спаса нет, — Бубен скривился. — Кислорода не хватает. Двигаться больше нужно.

— Полчаса назад звонила по телефону Мацеста Елизаровна, — Сидалковский присел на диван и смотрел на Бубона, который ему в эти минуты напоминал ходячую букву «я». — Спрашивала, есть ли вы. Интересовалась, правда ли, что мы вас послали следить за Евой. Я ей все объяснил. Признал бессмысленность нашей идеи и заверил, что завтра за Евой пойду я.

— Не ходите! — посоветовал Бубон.

— Почему? — удивился Сидалковский.

— Ужасно красивая, уважаемый, — вздохнул Карло Иванович. — Вы влюбитесь в нее, Сидалковский.

— Вы меня заинтриговали, Карл Иванович. Вы знаете, я еще в жизни никого не любил.

— Без Евы вы не сможете жить!

— Вы уверены?

— Поверьте мне. Я знаю таких женщин. Такие не для семьи созданы. Несчастный Адам, — Бубон тяжело вздохнул. — Такие красивые женщины не для семейной жизни. Поверьте мне, уважаемый…

— А я думал, вы не разбираетесь в женщинах, Карл Иванович! Кроме Мацесты Елизаровны, не любили никого…

— Я люблю женщин, — признался Карл Иванович. — Но не таких, как Ева. Она пуста, вертихвестка. Я люблю пышногрудых женщин с примулами на высокой груди, — мечтательно сказал он. — Но я, вы будете смеяться, уважаемый, всю жизнь их любил платонически…

— Платоническая любовь — заочная игра на бильярде, — перебил его Сидалковский. — Воображение есть, а удовольствия никакого.

— Может, и так. — Бубон наконец размял ноги. — А вы, Сидалковский, каких женщин вы любите? Вам, вероятно, такие, как мне, не нравятся? Вы ведь аристократ! А аристократы любят преимущественно сухих, как млечный таран.

— Это не продукты, — ответил Сидалковский. — Здесь я неразборчив.