«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XXIII,

После полудня прибыли в Спиридоновку, оставив далеко позади Харламповку. Над Спиридоновкой висела жара, и единственная продавщица газировки в тот день наливала полные стаканы. От того зноя даже Грак утолщался в диаметре и, как ни странно, не пересох, потому что больше не выделял жидкости в виде пота. Он, кажется, до сих пор не отошел от испуга. Впрочем, давайте вернемся немного назад, к тому месту, где случилось с нашими героями совсем не предусмотренное приключение…

Перед самой Спиридоновкой серебристая лента реки вдруг оборвалась, и дорогу им преградила дамба. Грач едва успел повернуть «Мегацету» налево и выскочить на насыпь. «Стыдливая красавица» с бешеной скоростью понеслась по мостовой. Из-под колес летело ожесточение, стреляя по листьям подорожников и лопухов. Впереди, немного справа, висел большой щит. На нем кто-то очень давно, возможно еще до войны, написал: «ВОДИТЕЛЬ! СЧАСТЛЕННОЙ ДОРОГИ!» А чуть ниже, от руки, вывели: «ВНИМАНИЕ! МОСТ РАЗОБРАН!»

Но ни Грак, ни Сидалковский прочесть этого не могли, потому что не успели. Евграф только успел заметить, что по ту сторону реки раскинулось типичное украинское село со всеми непременными атрибутами: белыми хатками-мазанками в зеленых садах, прудом, аистами гнездами на высохших стволах и лесом телевизионных антенн, а над всем этим высились две пятнами-лишаями. Мегацета вдруг сорвалась с насыпи и повисла в воздухе. Сидалковский закрыл глаза и впитал под себя ноги.

— Пропали мы, доктор, как ежи и ондатры, ни за козлиную душу! — отчаянно крикнул Грак.

«Мегацета», разгоняя своей уродливой тенью диких уток и рыб, как тяжелая гусыня, плюхнулась в воду, самопереключилась и, словно плавающий танк, поплыла на противоположный берег с такой назойливостью, которую проявляет только пес, брошенный неожиданно хозяином с моста в воду. Она не плыла, а будто лезла, подминая под себя камыш и зелье, оставляя за собой длинный зеленый коридор.

Сидалковский сидел растерянный, полностью доверив себя судьбе и малоэстетической «Мегацете», которая, кроме всего, как думалось ему, еще и косит сено и копает картошку. Она остановилась под ольхой и, словно запыхавшись, попыхивала выхлопной трубой. Грак ощупал себя и вдруг расхохотался. Он был цел и невредим.

В жизни взрослых встречаются минуты, когда они неожиданно становятся детьми. Их охватывает такая радость, которую мы чаще называем телячьей. Она ослепляет на время сознание, омрачает разум, и в такие минуты теряется контроль над чувством. Никакая сила не заставит в тот момент взглянуть на себя глазами прохожего, чтобы увидеть свою детскость, устыдиться и перестать дурачить. Это случается чаще всего тогда, когда вместо тыквы вы получаете от любимого поцелуя. Или, ожидая выговора от начальства, получаете вне очереди путевку на курорт. Неожиданно находите деньги, давно считавшиеся потерянными.

У наших героев был совсем другой повод для телячьих радостей: они отдавали богу душу, а тот внезапно оставил им жизнь. Именно в такие минуты и хочется петь, подпрыгивать, перебрасываться через голову, если позволяет возраст и сила, целовать с ног до головы не только вылезшую из ванны любовницу, а даже родную женщину, с которой только вчера собирались расстаться. Поскольку ни жены, ни любовницы у Грака под рукой не было, он бросился в объятия Сидалковского, но Евграф спокойно посоветовал ему обнять «Мегацету»: она этого больше заслуживала.

Неожиданно для себя Грак совсем рядом увидел шалаш, а возле него деда Трифона, имя которого к тому времени он еще не знал. Но это его и не интересовало. Ему хотелось посмеяться над испуганным дедом, который видел, как «Застенчивая красавица» летела с насыпи. Дед Трифон, опытный колхозный сторож, выгревавшийся на солнце у замаскированного в кустах шалаша, сначала действительно обалдел, заметив на реке летучую «Мегацету», а теперь и вовсе испугался, увидев в руках Грака пистолет. Это был тот стартовый пистолет, которого Грак, если верить ему, нашел в траве у беговой дорожки.

— Сейчас увидишь, доктор, какой будет эффект. Дед в штаны напустит. Я стреляю. Ты падаешь. Только естественно.

Сидалковскому, откровенно говоря, не очень понравилась Гракова шалость, но, будучи артистом в жизни, он решил испытать эту роль на импровизированной сцене. Подняв над головой руки, Сидалковский прошел мимо шалаша деда Трифона и решил упасть на то место, где гуще трава, — о костюме он помнил всегда.

Три выстрела разорвали воздух. От двух первых упал Сидалковский, от третьих — испуганный Грак. С деревьев с шумом сорвалась воронья. Сидалковский открыл глаза и чуть не потерял сознание. Из дубельтовки деда Трифона курился дым. Дед, перезарядив ружье, направил на этот раз не в небо, а в спину Грака. Грач выпустил из рук игрушку и почувствовал, что телячья радость постепенно переходит в дрожь ног и обильный пот где-то в районе спины.

— Дед, не испугайте решета из него. У него и так нет никудышной кожи, даже на барабан не пойдет, — предупредил Сидалковский.

Дед отскочил к шалашу. Ружье у него заходило ходуном, он, казалось, собирался стрелять по летающим тарелкам. В глазах его светился испуг и недоразумение: мертвый заговорил! Любитель моря и приключений приподнялся на локте.

— Все это шутки, дед. Тот игрушечный пистолет. Мы решили вас немного попугать. Опустите свою гаубицу, а то можете нечаянного товарища продырявить. Его кожа шрота не выдержит.

— Лежать обоим! — немного придя в себя, приказал дед. — Лежать, пока милиция не приедет!

Такая перспектива наших героев, конечно, не утешала, а мирные переговоры с дедом пока никаких последствий не давали.

— Меня, — говорил дед, — никакой пропагандой не возьмешь. Ишь, еще и по-нашему разболтались.

— Тогда ведите, дедушка, в сельсовет. А то мне лично сырая земля вредит. У меня хронический насморк. А как чувствуете себя вы, Грак?

— Дед, опустите люшню, — крикнул Грак.

— Я тебе дам чешню! Если упереть, то сразу почувствуешь, что это люшня или ружье.

— Грак, вы не дипломат. Разве можно ружье называть чешной? Некрасиво. Чем заряжена, дед? — встал на локте Сидалковский. — Только честно.

— Лежат! А то и в тебя буду стрелять.

— Вы вот что, дедушка… Кстати, как вас зовут?

— Трифон Сакович.

— Так вот, Трифон Сакович, вы читать умеете?

— Ну.

Что означало "ну", Сидалковский не понял.

— Мы вам бросим документы, а вы прочтите и опустите дубельтовку. Честно говоря, мне как-то не по себе, когда она на меня одноглазно смотрит.

— Я документам не верю.

— Так ведите в сельсовет. Но на таких условиях: без поднятых рук. Я не йог и долго руки над головой держать не могу. Быстро устаю.

— Ты мне зубы не заговаривай.

Вдруг Грак, как рысь, выгнулся и прыгнул прямо на деда. Дед заорал не своим голосом, но Сидалковский его успокоил:

— Трифон Сакович, только давайте без шума. Когда мы лежали, мы не шумели.

Евграф разрядил ружье, вывернул в деда карманы (там было всего три патрона) и повернул оружие обратно.

— А теперь пойдем в сельсовет. Потому что, знаете, с поднятыми руками нам как-то не с руки.

Однако дед неожиданно начал так визжать, что Грак вынужден был броситься в «Мегацету» и включить сирену. Из леса выскакивали пастушки.

— А теперь ушли, отец. Только без имитации, — громче произнес Евграф. — Покажете, где здесь сельсовет, отель.

— Отеля у нас нет…

— А сельсовет, надеюсь, есть?

— А как же без сельсовета?

Во дворе сельсовета, куда они въехали на «Мегацете» в сопровождении всех спиридоновских сорванцов, дед снова осмелел и, выскочив из кабины, направил дуло на Грака и Сидалковского.

— Ну вы, дедушка, не меньший комедиант, чем мой товарищ, — усмехнулся Сидалковский. — Или вы на солнце перегрелись?

На крыльцо вышел, едва заметно хромая, среднего роста мужчина в вельветовой куртке и офицерских галифе.

— Что случилось, Трифон Сакович? — поинтересовался он.

— Так вот задержал. Летали над рекой на этом ероплане. Без пропела эра. Даже следы молочные в небе оставались, дед без преувеличений, очевидно, жить не мог, как Грак без мечтаний о ненайденном золоте. — Сначала думал, шпионы или те, ну как их, что на других планетах живут? Когда это слышу — по-нашему говорят. Я их и тот… задержал.

— На помидорах, — улыбнулся Евграф и подал голове сельсовета руку. — Сидалковский, старший научный сотрудник научно-исследовательского института по изучению спроса на ондатровые шапки. А это мой коллега — Евмен Николаевич.

— Чудлло. Два «эла», — подчеркнул председатель сельсовета. — Дмитрий Афанасьевич. У нас полное село Чудлов и Спиридоненков. Пришлось еще одно «эл» прибавлять.

— История повторяется, — усмехнулся Сидалковский. — Я не оригинал.

— Грак-Чудловский, — подошел к Дмитрию Афанасьевичу Евмен.

— Очень приятно. У нас тоже есть Чудловские. Чуть меньше, чем спиридоненков. Грачей нет. Вы будете первым. Так что, товарищи, зайдем в сельсовет. А вы, дедушка, можете идти на службу.

— Есть! — вытянулся старик перед головой, как перед генералом.

— Артист, — усмехнулся Сидалковский.

— Представьте себе, — произнес голова. — Участник художественной самодеятельности.

— Оно и видно.

Голова сел за стол, забрызганный чернильными пятнами, как ученический дневник.

— Приехали к вам, Дмитрий Афанасьевич, — придвигая ближе к нему стула, начал Сидалковский, — изучать флору и фауну. Точнее, жизнь ондатров и ежей. Меня, например, интересует половая зрелость ондатры, ее поведение в домашних и внедомашних условиях в свете новейших исследований методом научного наблюдения. Евмен Николаевич интересуется спросом на ондатровые шапки в таких небольших городках, как Спиридоновка.

— Ну, что я вам, товарищи, скажу, — начал голова, который из всего сказанного, очевидно, уловил только два момента: о шапках и лозе. — Шапками у нас, конечно, интересуются. Раньше их носить стеснялись. Шапка из крысы, говорили. Теперь носят. Что касается лозы, то здесь у нас такое дело. — У нас есть артель «Искра». Из лозы выпускает эти плетеные стулья, — указал он на стул, на котором сидел Грак, — кресла, этажерки. Лозы у нас здесь было тьма-тьмущая. А потом завезли эту ондатру. Начала она лозу уничтожать. Из-за отсутствия сырья «Искра» загорела. Теперь уничтожаем, честно признаюсь, эту дефицитную ондатру. "Искра" планов не дает. За лозу бьют, а об ондатре пока молчат. Будут бить за ондатру — начнем ее разводить, а лозу уничтожать. Вот так и хозяйничаем. Так что приехали вы к нам, можно сказать, не вовремя.

— Гм… Это уже хуже, — кашлянул Грак. — И что, никакой ондатры нет?

— Чего нет? Есть. Только попробуй ее охотись! Лишь ночью на воду выходит, он поднялся и подошел к окну, будто показывая им свое галифе с двумя нашитыми кожаными заплатками на заду.

«Такие штаны Карлу Ивановичу. Возраст работай — и не протрутся. Еще и для Демьяна остались бы», — Сидалковский не мог оторвать от них глаз.

— А что это у вас за вертолет? Он что, действительно летает или плавает?

— То и другое, — обнаглел Грак.

— И плавает? — переспросил голова.

— Представьте себе, — вскричал Грак.

— Гм. Любопытно. Государственная или ваша собственная?

— Собственно, — ответил Грак.

— Лозу не режет?

Грака задело за живое (и этот издевается!). Он чуть не разразился гневом.

— Вы не сердитесь. Я серьезно. У нас здесь такие болота, что до лозы никак не доберешься. Вот я и спрашиваю, не режет ли лозы…

— Не режет, зато по воде плавает! Это амфибия.

— Неужели? — голова повернулся к Граку. — Это вы серьезно?

— Совершенно.

— Так, может, этого… вечером… на ондатры поедем? Они на свет идут как зайцы. Из-под фар никогда не пробовали? Как ваши фары?

— Прожекторы. Отсюда до Кобылятина-Турбинного видно. Приставьте к ним пулемет — и уток можно на лету бить.

— Нет, я серьезно, — голова, видно, действительно был любитель пострелять ондатр. — Вы же видите, — он подошел к ружью, стоявшему в углу за сейфом, и подбросил его на руке. — Двенадцатый калибр. Кучность на 350 метров сохраняет. Бельгийский. Еще с войны привез… Так что, договорились? — воспалился голова. — По рукам?

— По рукам. Но одно условие: нам нужны не мертвые, а живые ондатры. Перед тем, как будете производить благородный отстрел во имя сохранения лозы, вы должны с добрый десяток их выловить.

— Чем же мы будем их ловить?

— Сеткой. Великолепной капроновой сеткой со знаком качества с тыльной стороны, — усмехнулся Сидалковский.

— А нутрий вам случайно не нужно? У нас и нутрий чертовски.

— Прежде всего, нам нужны ежи и ондатры. Впрочем, можем прихватить с полдесятка и нутрий. Для нашей науки и нутрии пригодятся…

— Вы что, на них проводите опыты? — переспросил голова.

— Опыты.

— Как на собаках?

— Еще сложнее, — вместо Сидалковского ответил Грак.

— За них будем платить деньгами, можем медью, — Сидалковский посмотрел на Грака. — А можем чистым, еще никем не разбавленным спиртом.

— Сколько ежей вам нужно? — поинтересовался Дмитрий Афанасьевич.

— Тоже не менее десятка, но чтобы штук восемь из них были самцы.

— А как же его к черту определишь?

— А у нас в экспедиции вот товарищ. У него диплом с отличием…

— А-а! Ну, разве что… Институт оканчивали? — обратился он к Граку.

— Берите повыше: академию!

— За этим добром, товарищи, задержки не будет. Ондатр и нутрий у нас пруд пруди. Вы, к слову сказать, ужинали? — поинтересовался голова.

— Еще нет, но собираемся, — ответил Грак.

— Может, вместе?

— Не возражаем, — поднялся Грак. — Но запомните: Сидалковский далекий потомок аристократического рода, и он не может ужинать без двух вещей: без салфеток и без вилок. Руками он ничего не берет: ни рыбы, ни кур.

Сидалковский покачал головой и ничего не сказал: мол, молодец Грак, будут и из него люди.

— Салфетки, ребята, будут. Будет и казенка. Не за этим задержка… Вы мне только устроите хорошую охоту…

После хорошего ужина, который, надо сказать, заменил обоим и обед, Сидалковский категорически отказался участвовать в ондатроубийстве.

— Я не варвар, — сказал он. — А тем более не браконьер. Да и охотиться на ондатр еще рано. Они только подрастающее поколение воспитывают.

Сидалковский остался ночевать в одном из домов, которые в наших селах местным руководителям заменяют гостиницы. Приезжие здесь останавливаются, не заполняя анкет о времени и месте рождения, куда и с какой целью приехал и долго ли ты здесь собираешься быть. Хозяйке, которая заменяет вам и директора, и дежурного администратора, достаточно рекомендации председателя колхоза или сельсовета — и вы можете проводить свое время, может, и не так, как в парижских гостиницах, но, по крайней мере, гораздо дешевле. Впрочем, Сидалковский в Париже никогда не бывал и параллелей провести не мог.

На огромной плите в кухне варился картофель. Рядом шкварчало фирменное блюдо вдовы — яичница с салом. Ни первого, ни второго после хорошего ужина в чайной Сидалковской не воспринимал. Вдова поставила дымящийся картофель с салом на стол.

— Казёнки нет, может, выпьете самогонки или вишневки? — спросила пухленькая мадонна без ребенка на руках. Дитя ее в это время настолько осмелело, что взялось за голову Сидалковского. Сначала приступило к ушам, засовывая зачем-то туда свои пальчики, а потом уже перешло к прически. Ни то, ни другое Сидалковскому не нравилось, но для достижения какой-либо цели или завоевания симпатии он знал, надо идти на жертвы. Поэтому терпел, улыбался и делал вид, что он в эти минуты самый счастливый в мире.

Молодая женщина тоже дарила ему улыбки. Но они были натурально искренни, потому что производились природой, а не перед зеркалом.

— Как он к вам тянется, — говорила она. — Как к своему.

В последних словах Сидалковский почувствовал какие-то далекие и малоприятные для него намеки. Кто-кто, а он знал, что дети взрослых не только сближают, но и удаляют. Ибо они хоть и уменьшают налоги по бездетности, но требуют долголетнего кредита в виде алиментов. А потому поспешил передать сынишку молодицы, объяснив, что до сих пор не может найти общий язык с детьми, чего не скажешь о молоденьких мамах…

Ночь у Сидалковского прошла в песнях. Где вы видели село в Украине, чтобы там до рассвета не пелись песни? Это пение очаровывало Евграфа, как Одиссея сирены, и он становился мягким, как воск в ушах его спутников.

Ой в лугу криниченька,

Там родниковая водичка…

Сидалковский ходил по хате, невольно напевал эту мелодию, которая впала ему в душу не меньше, чем хозяйка, и рассматривал вышитые полотенца, почему-то напоминавшие далекое детство, родную Вапнярку…

Во дворе просигналила иерихонская труба, собаки в унисон ей подняли такой лай, что Сидалковский испугался, чтобы со стены не сорвались довоенные ходики. Мегацета стояла у ворот, и ей, как и Граку, не терпелось. Евграф критично осмотрел ее корпус и подумал: «Ночь провела на деревенском толоке». Она была так заляпана глиной, землей, соломой и аиром, что Сидалковский даже сравнения для нее не находил.

— Убили двух ондатр, — сообщил возбужденный Грак. — Как раз на шапку.

— Это факт из вашей биографии, — холодно кивнул Сидалковский.

— Но поймали четверых, доктор, и две нутрии.

— Это хуже золота, но лучше ничего, — Сидалковский перепрыгнул через дверцу амфибии, не открывая их. Грак укоризненно посмотрел на него. — Ничего не поделаете, — развел руками Сидалковский. — Многолетняя привычка. Никак не приучусь через дверь ходить…

— Ты всю жизнь через окна лазишь?

— Если хотите больше удовольствия от жизни, советую и вам попробовать. Но, боюсь, у вас это не получится.

«Мегацета» свернула на узкую грунтовую дорогу и покатилась по мосту, который с целью экономии строился ежегодно новый, сразу после того, как старый весной сносил лед.

Дед Трифон встретил их без ружья, но с беззубой улыбкой даже, здороваясь, снял свою заношенную кепочку, которая когда-то была, как он говорил, «кашкетом, а теперь немного примнялась».

Пока Грак с дедом Трифоном мыли в реке помидоры и огурцы, Сидалковский поспешно ставил палатку, потому что за Черным лесом начали собираться тучи. Единственное, что их радовало, — это то, что дождь, разогнав их, возьмется и за пастушков, обступивших «Мегацету» и смотревших на нее немного набожно, преодолевая страх любопытством.

Тяжелые капли приглушенно ударили по листьям, когда Грак и Сидалковский уже сидели с дедом Трифоном в палатке и беседовали, как старые знакомые.

— Это не то, что мой шалаш. Это как цыганское шатро, — приравнял дед Трифон палатку Сидалковского. — А вот здесь, как раз на этом месте, где мы сидим, стоял когда-то старый дуб. В войну его сокрушило немецким снарядом. Остался только огромный ствол. Долго он болтал над путями. С какой стороны не идешь — или из Харитоновки, или из Харламповки, или из Спиридоновки, — а дуб отовсюду виден. Никогда не заблудишься. А это однажды приехала ученые из Москвы или из Киева. Мать, как вы. А может быть, и другие. Говорят, историки. И вот те историки и срезали дуб. Говорят, для того чтобы узнать, сколько же ему было лет. А может, и не для того… Кто их, ученых, поймет…

Дождь лил и лил. Был конец августа и, видимо, в небесной канцелярии горел план, так что на воду не скупились.

Зато полдень показался таким, что можно было загорать и, вылавливая ондатр, время от времени принимать водные ванны. Сидалковский сидел на одиноком островке, на котором росло одно-единственное дерево. Но какое именно он не знал. Возможно, это был клен, а может, осина или осокир. Этого он точно сказать не мог. Ибо деревьев знал немного. Умел отличить яблоню от груши, дуба от сосны, ольху от ели, но где сосна, а где ель — не всегда был уверен. Да и в эту минуту порода деревьев его интересовала меньше всего. Его интересовали ондатры. Потому что из четырех, что привез Грак, три были самцы, а среди убивших — самочки.

— Закон подлости, — говорил Евмен Николаевич.

— Жизнь соткана из противоречий, — твердил своей Сидалковский и советовал Граку не останавливаться, как Ховрашкевич, на достигнутом, потому что жизнь — это не вечный карнавал, куда пришел он погостить и повеселиться. Жизнь — это временное путешествие в мир, полный приключений, борьбы и неожиданностей.

Сидалковский сидел, подперев спиной ствол незнакомого дерева, и думал о чем-то своем. Грач с дедом Трифоном в тихом заводе расставляли сетку. На том берегу росли ивняки и было много небольших, причудливо, по-всячьи, извитых нор.

— Здесь этих гондатр, — уверял дед Трифон Сидалковского, которого считал, очевидно, ростом старшим, — вечером кишмя кишит. Они мне и ятери трясут.

Крона дерева легонько шелестела под теплым ветром-ветровым ветром, ритмично, как маятник, покачивалась то в одну сторону, то в другую и постепенно начала укачивать Сидалковского. Он попадал то в тень, то на солнце, и от этого еще больше хотелось спать. Сладкая, как обольщение, дремота медленно подползала к нему и нежными душистыми пальчиками касалась его ресниц. Хотелось подняться и пройтись, но Сидалковский почувствовал, что это так же тяжело, как взять самому и опрокинуть вверх дном тяжелую «Мегацету». Вдруг он сорвался с места и побежал на крик, похожий на петушиный. Так мог кричать только дед Трифон. Что-то шмыгнуло между ног, от неожиданности он испуганно заморгал глазами и только теперь понял, что и к чему.

— Сидалковский, — кричал дед Трифон. — Осмотритесь, за вами гондатры плывут.

Сидалковский взял себя в руки, важно повернулся и увидел, как, как маленький собачонок, тихо и плавно, разрезая голубень воды, прямо к сетке плыла ондатра. Грак насторожился и приказал деду, как только ондатра проплывет «буек» (так он называл самую обычную пробку), немедленно поднимать из воды сетку. Так и поступили. Ондатра пыталась круто повернуть назад, но нижние конечности, очевидно, уже запутались в сетке, и еще одна жертва науки была поймана.

Солнце понемногу припекало. Сидалковскому хотелось бросить это скучное занятие, лечь где-то в тени и к вечеру выспаться. А вечером, как уверял он Грака, спокойно, при лунном свете или при «Мегацетиных» фарах начать нормальный, тихий и шумный улов.

— У меня уже серая масса под черепной коробкой плавится, — говорил он Граку, но тот настолько увлекся отловом ондатр, что Сидалковский начал подозревать: ему они не так нужны для науки, как для будущих собственных шапок.

— Филарет Карлович вас все равно не оценит, Грак. Да и этот мех из ваших шапок вылезет раньше, чем из головы волос. Зря вы напрягаетесь.

Грак согласился только расставить сетку в заводе, а после обеда начать разрывать норы и загонять в сетку ондатр. Набрав родниковую воду, он повесил на треногу котелок. Дед Трифон переплывал на своей плоскодонке реку, мягко и ловко окутывая одним веслом голубую воду. Плоскодонцы, в которой он стоял во весь свой небольшой рост, было, наверное, столько же лет, как и хозяину. Между верхними боковыми досками лодки пробивались, как сквозь асфальт, зеленые побеги травки. Все тянулось к солнцу, к жизни. Дед вытряхивал ятера, поставленные с вечера. Их, как ему всегда казалось, снова кто-то к нему уже потряс. Ибо на дне лодки трепались и подскакивали несколько линочков, карасей и небольшая щучка.

— Трифон Сакович, — обращался Грак к деду (поэтому ужасно нравилось такое, как он говорил, панское обращение). — Трифон Сакович, где же этот дуб рос?

— Вот здесь, — уверенно тыкал веслом дед в землю. — А может, тут. Мать, здесь. Там росла ива, а тут дуб…

После обеда Грак зажегся желанием выкапывать траншеи и выкуривать ондатр из-под земли. Опыт в копании траншей он приобрел, и теперь его, казалось, тянуло к земляным работам.

— Вы прирожденный землекоп, — говорил ему Сидалковский, раскрывая мясную консерву "Завтрак туриста", которую он окрестил по-своему — "Завтрак шпиона".

Трифон Сакович взглянул на них подозрительно, потому что это название вызывало у него определенные ассоциации, и он в душе до сих пор ставил под сомнение их ученость и имел твердое убеждение, что они шпионы и никакие ондатры или нутрии им не нужны. «Так они только глаза замыливают», — думал дед, отхлебывая уху беззубым ртом, в котором, казалось, можно ходить босому, не уколовшись ни об один пенек.

После часовой передышки Грак взялся за малую саперную лопатку, лежавшую в багажнике «Мегацеты». Решил копать не вглубь, а вширь, соединяя одну нору с другой. Однако после первых же попыток убедился: норы проникали далеко в глубину и, казалось, проходили под дном реки.

— Грак, — заметил Сидалковский. — Я вас предупреждаю: на этот раз без фокусов. Мне ваши изобретения надоели. Никакой ни нефти, ни урана. Вы же не овладеете смежной профессией.

Грач рыл как никогда. Зарывался на глазах.

— Грак, последний раз предупреждаю вас: вы работаете не по профилю. Не зарывайтесь. Если вы найдете еще хоть одно полезное ископаемое, эта первобытная река пропадет, как ваше золото. Появится завод — и исчезнет рыба. Окункам не хватает только сточных вод.

Грач шел, как земснаряд.

— Слушайте, супермен, — улыбался Сидалковский сплевывая. — Не прячьте своих локаторов. Мне без них становится грустно. Ваши локаторы должны быть все время на поверхности. Для моей ориентации. Кстати, под каким знаком вы родились?

— Скорпиона, а что?

— Оно и видно. А я, Грак, под Знаком качества.

— Как ты мне, Сидалковский, остогид!

— Это что-то новое в вашей терминологии! Чем глубже в землю, тем больше знаний. Интересна метаморфоза.

— А почему бы тебе не покопать, доктор?

— Грак, вы рискуете своей зарплатой. Мы ведь договорились. Вы проиграли паре. Я зачеркиваю еще пятерку.

— Это мало.

— Ладно, десять рублей вас устраивает? Вы заметили мою аристократическую щедрость? Так ваш труд еще никто не оценивал. За день десять рублей. За какую-то парочку непойманных ондатр.

Вскоре их окружило почти все село. Впереди стояли пастушки, забыв о своем крупном рогатом скоте, немного поодаль — дяди, которым, казалось, нечего делать. Их не так интересовали раскопки Грака, как "Мегацета". Слава о «застенчивой красавице» прокатилась по селу, как весенний гром. Ее рассматривали с таким же интересом, как пижоны импортные машины у «Интуриста». Летающая машина (плод фантазий деда Трифона) плавает, ездит, косит, как комбайн, гречку, аир (домысел, вероятно, главы сельсовета), стреляет (рассказы очевидцев), — конечно, такая машинерия не могла не заинтересовать спиридоновцев. Когда же спокойная и мрачная «Мегацета» им надоедала, они подходили к нашим героям и спрашивали:

— Что вы копаете?

Грач отвечал по-разному и посерьезнее. Однажды говорил, что разыскивают потерянный миллион лет до нашей эры скелет мамонта, на котором можно заработать. Ему отплатили прежним.

— Может, вам нужны лошадиные кости? Мы можем вас обеспечить ими. Конечно, не зря. За соответствующую плату.

Грач терял тогда чувство юмора.

— Что вы здесь ищете? — снова подошли к нему двое дядей.

— Ищем золото, — сердито ответил Грак.

— Вы что, нас дураками считаете? — взрывались гневом дяди. — Думаете, если мы из села, то не понимаем, где гранит, а где золото? Камни решили на погреб или фундамент дома накопать и кому-то сплавить. Еще и секрет из этого делают…

— Никогда не лгите, Грак, — учил Сидалковский. — Во-первых, для этого нужно обладать феноменальной памятью, а вы, насколько мне известно, этим пока похвастаться не можете. Во-вторых, лжи всегда люди верят. Говорите только правду. Она менее правдоподобна, чем ложь. Говорите, и вас засмеют. Можете, Грак, попробовать.

Грач не решался.

— Тогда попробую я, — ответил Сидалковский и обратился к толпе: — Мы вылавливаем ондатр. Может, поможете? Разорвать траншеи, выгнать их в воду, а мы начнем выкуривать…

— Вы что? — возмущались люди. — У нас своей работы нет? Нечего нам делать?

Любознательные начали расходиться. Грач взялся за лопату. Солнце катилось по горизонту вниз, как раскаленное для чего-то мельничное колесо.

Сидалковский лежал на траве, смотрел на Грака, жевал какую-то травинку и вспоминал Ию, неожиданно раскрывшую его «семейный секрет», увидев на конверте настоящую фамилию Евграфа. Думал он и о Филарете Карловиче, о его нескрываемом страхе, когда тот узнал, что Сидалковский и Грак собираются в Спиридоновку. Но почему? Почему это так встревожило Филарета Карловича? Появлялась в воображении и Ева Гранат, и хорошенькая кассирша, похожая на сдобную французскую булочку…

Тем временем Граку опустился на спину августовский вечер. Темно-синее небо, вымытое вчерашними дождями, как окна «Финдипоша», светилось насквозь до звезд, из которых, как говорил Евмен, пользы никакой, потому что при них не поработаешь. Грак тяжело вздохнул, присел, посмотрел на небо. Оно мерцало звездами и пахло сгорающими метеоритами. Земля тяжело дышала и дымилась, как Грак сквозь нейлоновую рубашку.

— Красота! — произнес Евмен

— Вы о чем?

— Об окружающей природе. Как пахнет картофельная ботва в сочетании с запахом ольхи и сосны…

— Да ароматом цейлонского чая, о котором вы совсем забыли, Грак.

— Я его достал в Кобылятине-Турбинном по знакомству. Чулочек помог.

— Вы, как и дед Трифон, привычку преувеличивать, — ответил Сидалковский. — Того чая в столице навалом.

— То в столице, а то в Кобылятине, — огрызнулся Грак.

Сидели, грели чай. Вечер выдался ласково-теплый. Река дышала, как парное молоко над подойницей. Седой туман повис над водой и стелился низко над наклонными берегами, рассыпая сапфиры и бриллианты, ярко горел костер. Где-то над головами, ударяя крыльями по густому воздуху, хлопали летучие мыши и крестные. Последние тяжело падали в камыши и, положив голову под крыло, спали или прислушивались к работе собственного желудочка или сердца.

В деревне спели девушки. Где-то на другом конце кто-то одиноко и грустно вытаскивал старый украинский романс:

Скажи мне, зачем ты полюбила,

Скажи, зачем мне доверилась.

— Не плачьте, Грак, — посоветовал Сидалковский.

— Я и не собираюсь.

— Вы циник. Неужели вас этот голос не трогает?

Где-то всплеснула щука, и вода, разбегаясь темными кругами, едва слышно ударилась в берега, затихла. Из молочной дымки навстречу луне, сторожко выходившему из-за темного леса, выплыла дева. У Грака открылся рот и замер на букве «о» в своей вертикальной неподвижности.

— Что за дева? — не меньше Грака удивился Сидалковский.

— Прекрасный товарный вид. Не так ли, Сидалковский? — оправился Грак.

— Не будьте примитивом, Грак. Вы говорите как ветеринар. О женщинах, как и о покойниках, говорят «аут бене, аут нигиль».

Грач тихо, как борзая, встал и подошел к «Мегацете». Сидалковский разгадал его намерение.

— Слушайте, супергений. Не вздумайте включить фары. Это вам не ондатра. Женщины на свет не уходят. Они, как и непроявленные фотонегативы, любят тьму.

— Хорошая фигура, — вздохнул Грак, опершись на капот "Мегацеты". — Интересно, доктор, почему женщины любят так часто раздеваться, когда они сами с природой? Мне кажется, это влияние Запада. Не так ли, Сидалковский?

— Грак, вы так и остались на стадии развития «коммунис монакус», что в переводе на украинский означает обычная обезьяна шимпанзе. Это зов предков, Грак. Дикое желание первобытного пещерного человека. Эту одежду нам набросило христианство. И еще одно запомните, Грак. Это вам полезно знать, я заполняю пробелы, которые у вас остались после сельхозакадемии. Никто так часто и интригующе не раздевается, как женщины с красивыми фигурами. Этому в академиях не учат. Это, как и поэзия, дается от бога. Вы меня поняли, обладатель диплома с отличием? — Сидалковский был в ударе, как бильярдист, заложившийся на бутылку Арарата. — Вы вечерний философ, Грак. А это дитя природы возвращается к языческому периоду. Вам этого не понять, Грак. Это, если хотите, запоздалый протест против юбок, если они даже «мини».

— А я думаю, что ходовой товар держать под прилавком, — продолжал Грак, — это преступление…

— Вы мне начинаете нравиться, Грак. Кое-что, должен сказать, академия вам в голову таки вложила, но… — Седалковский замолчал.

Дева, распустив косы, спадавшие темной прядью на белую спину, подошла к кладке, погрузила в воду ногу, как термометр. Температура, по-видимому, ее удовлетворяла, и она постепенно начала заходить в реку, как на голубой горизонт.

— Возвращение Афродиты к богу Посейдону, — сообщил Сидалковский.

— Черт побери, ты не представляешь, доктор, как мне нравятся женщины в таком виде!

— Грак, такие женщины не для вас. У вас осталось много диких инстинктов. Я вижу, что эволюционная теория Дарвина не оставила на вас никаких отпечатков.

Грак протянул руку, ища выключателя.

— Слушайте, Грак, при лунном свете женщины гораздо лучше, чем при электрическом. На фары они редко уходят. А если уходят, то только на погашенные. Кроме всего, вы можете ее преждевременно испугать. Хотите ли вы ускорить процесс погружения ее в воду? Она это сделает и без ваших рефлекторов. Так что приготовьтесь, Грак. С меня еще десятка. Предпоследняя. Последнюю я оставлю на случай, если нам по дороге случится лужа и вам придется меня перенести. Я не терплю грязных ботинок. Вычеркиваю сейчас или вы доверяете мне и я это сделаю завтра?

— О, дама начала погружаться к лебединой шее! — восхищенно сообщил Евмен.

— Вы ошибаетесь, Грак. У нее не лебединая шея. Через минуту у нее начнется лебединая песня: она будет звать вас на помощь, Грак.

— Меня?

— Какая разница, вас или меня? Конечно вас. Через десятку, я знаю, вы полезете в воду, даже не умея плавать. Но не отчаивайтесь, для вас персонально я шесту приготовил, так что приготовьтесь. У вас есть шансы через минуту попасть в объятия этой красавицы. Правда, они будут мокрыми.

— Кто?

— Не кто, а что — объяти…

Сидалковский не ошибся. Ровно через минуту туман передал сигнал SOS, что в переводе на украинский язык означало: спасайте.

Грак сделал три огромных, как для него, шага, на ходу сбрасывая штаны. Это получалось очень забавно. Но на этом мы неожиданно обрываем раздел: для интриги. Кто эта дама, откуда она, что будет дальше, вы узнаете в следующей главе.