«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XII,

Приблизительно в то же время, когда Сидалковский прибыл из периферии в столицу, из столицы на периферию отбыл антипод (натурой и ростом) Сидалковского, кассир «Финдипоша» Адам Баронецкий. Он сошел на станции так называемого глухого городка, где женщина, по пустякам поругавшись с мужем, даже если бы хотела, не может предаться с чужим, потому что он так тесен и невелик, что каждый знает о другом больше, чем он сам о себе. Моды приходят сюда с таким опозданием, что у приезжего создается впечатление, будто они намного опережают столицу. Когда-то оно называлось райцентром и имело несколько двухэтажных домов, могло бы иметь еще столько, если бы их вдруг не перенесли в укрупненный район. Так что остались здесь поселковый Совет, госбанк, госстрах и филиал конторы связи на две телефонистки, которые при желании могли соединить вас с любым штатом Америки, но только не с соседней деревней. Телефонные разговоры здесь шли только деловые, вроде протоколов или телефонограмм, потому что об их содержании узнавал каждый житель ровно через полчаса. Может, поэтому с телефонистками в городке хорошие отношения поддерживали все и здоровались, как с директором чайной, у которого всегда где-то в подсобке было бутылочное пиво и спрятана — на всякий пожарный — водка с перцем. Телефонистки знали если не все, то почти все: и самые сокровенные тайны, и кто в кого влюблен, и кто с кем хотел бы встречаться, раньше тех, кто еще только вынашивал такие планы.

Единственный пассажирский поезд "Янушполь — Кобылятин-Турбинный через Жорновку" прибывал сюда раз в сутки (им, кстати, приехал и Адам Баронецкий), и это было настоящим праздником. За полчаса до прибытия поезда на станцию сходились, как на ярмарку, многие жители города. Этот поезд они встречали и провожали каждый день, хотя часто сами никого не встречали и не провожали. Здесь предназначались встречи — как деловые, так и любовные. Первые проходили в пристанционном буфете за кружкой бочкового пива и непременной «стограммовкой» (название чисто символическое), вторые — в железнодорожной лесополосе или полузабытом скверике железнодорожников, который даже весной напоминал о поздней осени.

В будни сюда приезжало не больше одного пассажира, в праздник — два-три. Все приезжие здесь знали, как и свою биографию. Даже если кто приезжал впервые, то заранее догадывались, с какой целью тот прибыл. Адам Баронецкий прибыл инкогнито, как гоголевский ревизор, и это сразу вызвало у местных жителей усиленный интерес к нему: кто он, зачем приехал?

Адам еще не успел ступить на перрон, как его начали бесцеремонно рассматривать, меряя с ног до головы, как опытные ихтиологи пойманную, но не известную до сих пор рыбу. Чашка готова была провалиться сквозь землю, но перрон именно перед тем заасфальтировали и ему это не удалось. Многочисленное и почтенное племя посетителей привокзальной площади катастрофически росло. Адам сделал какой-то непонятный пируэт на все, какие только были в природе, градусы (т. е. крутнулся на месте) и двинулся в сторону вывески, которую понимали даже интуристы: «Буфет».

Вдруг из толпы выбежала стайка девочек с цветами и направилась к Адаму с явным намерением встретить его пышнее, чем Сидалковского в столице.

— Вы из Киева? — спросили девочки Адама.

— Да. А что? — испуганно ответил тот.

— Вы Леня?

— Нет, Адам, — честно признался Кухлик, не прячась за псевдоним.

— Значит, вы не Леня, — цветы в девичьих руках безнадежно опустились. — Леня, значит, не приедет.

Адам стоял ни у них, ни у тех, давая возможность подержать портфель то левой, то правой руке, неловко дергая себя за обшлаги своего плаща или нервно строгая узловатые пальцы, похожие на косточки от бухгалтерской счета, в обшарпанные (как и у каждого холостяка) петельки.

— Понимаете, — начала девушка, которая в городке могла бы сойти за «мисс королеву», но здесь, оказывается, конкурсов не объявляли и поэтому ее называли гораздо проще — «КОРЧИТ С СЕБЯ КРАСУНЮ». — Видите ли, одна наша девушка переписывалась с одним вашим киевским парнем. Заочно. По фотографии. Леня чуть-чуть похож на вас. А он взял и не приехал.

— Может, еще приедет, — робко вставил Адам.

— К нам поезд прибывает только раз в сутки. А вы к кому приехали, если не секрет?

— Я? — растерялся Адам. — Я в командировку. Изучать спрос… у населения средних городков. Ну, спрос на шапки… Мы социологи, — откровенно говорил Адам, как человек честный и искренний. — Я из «Финдипоша», — гордо закончил.

— Может, вы пойдете с нами? — подала голос одна из девочек, чувствуя в Адаме покорность и кротость, которую все старые молодые люди носят при себе, как эполеты.

«С девушками надо смело и нагло, — учил робкого Адама теоретик семейной жизни периода матриархата Михаил Ховрашкевич. — 3 десяти, по социологическим исследованиям, а также моим собственным, — подчеркивал он, — только пять дают по роже. Но то холерички, истерички, а сангвиники или, скажем, пикники, то так не делают. Они сдержанны». Адам всегда внимательно слушал его, но после этих глубоких знаний по теории бракосочетания не мог применить в жизни ни одного абзаца, как, кстати, и сам Ховрашкевич. Ибо оба принадлежали к группе холостяков, о которых в народе говорили: «Таких только опытная женщина на себе может женить».

— Ну, что вы? Решили? — спросила его девочка. — Согласие?

— Согласие! — Адам твердо сжал в правой руке ручку портфеля.

— Понимаете, все у нас было запланировано. А теперь… Леня не приехал, и ребят выходит меньше, чем девушек.

— Я понимаю, — кивнул Адам и направился к буфету, находившемуся в конце зала для транзитных, в котором транзитных не было.

У Кухлика было то состояние, которое бывает у абитуриента, который неожиданно для самого себя заметил свою фамилию в списке засчитанных, но очень и очень в том усомнился, а потому не спешил давать телеграмму матери: а вдруг однофамилец?

— Вы куда? — спросила одна из девушек.

— В буфет, — кивнул головой на вывеску Адам.

— Ничего не нужно. У нас есть все.

Но Адам уже перешагнул порог и бросил глаз на витрину, ища там бутылку шампанского. Слева была еще одна, слабо замаскированная, как вход в бомбоубежище, дверь. «Маленький зал для начальства», — догадался Адам. Среди высоких столов с мраморными, как для «доминошников», пятачками медленно и лениво прохаживалась официантка, по призыву областной конторы общественного питания в совершенстве овладела еще одной, смежной профессией — убирать со столов.

Впрочем, как бывшая официантка, она умела хорошо ссориться, выгоняла (вместо дружинников) пьяниц, сходившихся сюда со всего городка, а также показывала свою честь перед приезжими.

За прилавком среди мотков (подобных троллейбусно-трамвайным билетам, которыми начиняют кассы в вагонах без кондуктора), продавала талончики на котлеты с мясом и гуляши с салом рябая буфетчица. Возле нее, словно в лаборатории алхимика времен Григория Сковороды, стояли раскупоренные бутылки со всеми возможными этикетками, стаканы и отбитая мензурка с распределительной шкалой. Буфетчица говорила, будто бросала на счеты. Одной рукой считала деньги, другой отпускала, не забывая при этом в нужный момент и в нужном месте почесаться. Смотрела на всех свысока, поэтому именно таким взглядом сначала смерила и Адама, но, заметив в нем приезжего, приобрела вид Варвары-великомученицы и, отстранив своих постоянных посетителей, никогда никуда не спешащих, обратилась непосредственно к Баронецкому:

— Слушаю вас.

— Бутылку шампанского и букет цветов, — выпалил Адам и испугался своих слов, особенно последних.

Кто-то прыснул в кулак, но буфетчица как хозяйка дома только шикнула на него. Она была практичная и опытная женщина, а потому на всякий случай любила поставить свечу (а что, если завтра этот угрюмый человечек окажется ревизором?).

— Шампанское, пожалуйста, — сказала она так, будто месячник культурного обслуживания в городке не кончился, а именно начался. — А цветы не держим. Нам запрещают… На привокзальной площади. Возле ларька "Тюльпан". Там у бабушек и купите, — косточки она бросала по привычке, одновременно передавая приезжей информацию: «Цветов не держим», «У бабушек купите».

Поскольку этот раздел только разворачивается, а Кухлик уже идет как свой среди местечковых девушек и ребят, которые неожиданно пристроились к ним и ревниво косились на Адама, мы позволим себе нарисовать более полный образ — образ Кухлика-Баронецкого. О нем у вас уже сложилось определенное впечатление, но, на наш взгляд, исчерпывающей информации пока нет…

Поверх серого костюма для командировок Адам одежда плащик «болонья», которая уже в двух местах была аккуратно подклеена им самим (после того, как это сделали постоянно перевыполнявшие план работники комбината бытового обслуживания). Между двумя концами поднятого воротничка висел тяжелый приплюснутый нос боксера-профессионала, доставшийся Адаму чисто случайно, поскольку он ни разу в жизни не видел ринга.

Пока в комнате, куда привели Адама, девушки сервируют стол, протирают фужеры, нарезают колбасу и ветчину, мы спокойно продолжим рассказ. Возможно, местами она будет то веселая, то грустная, но в том уже не наша вина: такие натуры у наших героев разные, как лицо, как характеры, как дни. Не все же оптимисты, как, скажем, Сидалковский или Стратон Стратонович Ковбык. Адам Баронецкий, например, обладал склонностью к пессимизму. Он говорил, что ему всегда ни в чем не везет: дыни покупает перезрелые, арбузы выбирает зеленые, орехи — пустые, фрукты — червивые, а лотереи выигрывают только рубля, хотя из каждой зарплаты он брал их целых десять.

В характере Адама было что-то от зайца, в которого дважды стреляли, а еще один раз он попал под лучи автомобильных фар: глаза светились настороженно, слегка испуганно, но с доверием. Из-за каждой мелочи он очень страдал. Когда с ним вдруг кто-нибудь не поздоровался, Адам уже не мог работать. Думал, анализировал, перебирал в памяти, как книги на стеллаже, все случаи, все взвешивал и сам себя спрашивал: "С чего бы это?" Если кто-то из начальства повышал голос, Адам был уверен — попал в немилость, а со временем попадет и под сокращение штатов. Кто-то, не думая, бросал ему какую-то резкую реплику, Кухлик был уверен — уже хотят выжить. На собрании или на очередном совещании раскритикуют для профилактики или авансом, Адам всю ночь не мог заснуть, а на утро собирался, подать заявление «по собственному желанию»…

— Адам, вы так долго не протянете. Будьте как бубен. Из него, как из гуся вода, — говорил ему иногда по-отцовски Ковбык.

Над Адамом все подтрунивали, вызывая его по телефону то от имени Нещадима, то от имени Стратона Стратоновича, сочиняя ему письма, записочки и т. д.

Однажды Адам был близок к счастью, как и к лотерейному выигрышу. Не он, а с ним познакомился один врач из Сум, по имени Клава.

— Вот вам мой адрес, Адам, — сказала она грустно. — Захотите — напишете.

Адам обрадовался, словно ребенок новой игрушке, но ненадолго. Неожиданно для себя он обнаружил, что не умеет писать девушкам письма. Поэтому «по секрету» обратился к Ховрашкевичу, который знал, как он говорил, о женщинах все на свете и потому не женился. Тот и написал за него письмо — такого, в которое даже сам не поверил.

Письмо понравилось и Клаве В., и она немедленно послала Адаму ответ.

«Боже! — восклицала Клава в одном из абзацев. — Адам, как вы хорошо, с научным подходом пишете письма. Не обижайтесь, но я бы никогда не подумала. Вы как Бернард Шоу. Это не письмо, а настоящая беллетристика. Зеркало Вашей души. Его можно печатать как эталон. Как вы непринужденно ведете рассказ! Вроде бы не письмо, а разговор по междугородной телефонной линии. А что выходит у меня? Не ответ, а заполнение бюрократической анкеты».

«Вы спрашиваете, — продолжала она, — не разочарована ли я. Что вы, Адам! Поверьте мне, я даже не представляла, что в наш бурный и расстроенный возраст (это я говорю как врач) есть еще такие застенчивые и нерешительные люди, как Вы, Адам. У меня создается впечатление, что Вы на своем возрасте еще не видели и не знали женщин. Какая Вы святость! Как я хочу хоть немного походить на Вас…»

«Адам, мой дорогой Кухлику, — заканчивала она письмо. — Пишите мне чаще свои вдохновенные, эмоциональные, как стихи молодого поэта, письма. Только не за счет своего сна, как вы это делаете. Ночью надо спать, Адам. Вы ведь не Бальзак».

Финдипошовский кассир в тот день цвел, как роза под окном Ховрашкевича. У Адама было настроение, у Ховрашкевича удовольствие. Еще бы: письмо его было признано народом.

— Напишите еще один, Михаил Танасович, — умолял его Адам. — Мне теперь, знаете, еще боязливее. А потом почерк. В первом же письме ваш почерк.

— Ладно, — согласился Ховрашкевич. — Чуть позже.

— Я вам позвоню из райфинотдела, — сказал Адам. — Мы там сегодня с Карлом Ивановичем сдаем квартальный отчет.

После полудня письмо Ховрашкевича было готово. Адам внимательно выслушал его содержание и восхищенно воскликнул:

— Просто замечательно. Это вы Бальзак, а не я. Если, пожалуйста, подпишите еще и адрес своим почерком. С меня бутылка! Конверты у меня в ящике, Михаил Танасович.

Вскоре пришел и Чулочек. У Масика настроение всегда праздничное, а в тот же день было такое, будто Майолика приобрела новый розовый пуфик.

— Так я пишу письмо Клави… За Кухлика, — похвастался Ховрашкевич.

— А может, напишем другого? — оглядываясь, предложил Масик, умирающий от скуки.

«Дорогая Клаво, — начал Панчишка. — Ваш ответ, который вы направили 13.III 1970 года, на меня повлиял больше, чем защита мной докторской диссертации и мое новое назначение на должность заместителя министра легкой и меховой промышленности. Вы не представляете, Клаво, как я счастлив! Когда мы с Вами поженимся (а поженимся обязательно!), то я Вас немедленно из Сум перевезу в Киев. Мы будем жить здесь не только в центре, но и выезжать на мою загородную дачу, где я каждую неделю и субботу ловлю воробьев. Это моя страстная страсть, или по-современному — хобби. Вы не представляете, как я люблю этих маленьких сереньких пассеров! Так они называются по-латыни. Они из семьи ткачиковых. Длина 14–18 сантиметров. На дачах встречаются и большие. Вес от 25 до 38 грамм. Распространены почти по всему земному шару, кроме Центральной Африки и Антарктиды. Строгий климат пасеры не переносят. У нас, в Украине, они хорошо прижились. Здесь есть всего два вида: воробей обыкновенный, то есть доместикус, и воробей полевой, то есть монтанус. Они имеют крепкий конический клюв, крыло короткое, хвост длинный. В расцветке преобладают коричневые и чёрные тона. В зависимости от сезона и условий могут быть вредными и полезными. Конечно, если захотят.

Я часто теперь на своей персональной машине выезжаю на окраину Пущи-Водицы или Дарницы и там ловлю их. Бывают дни, когда привожу их по сто, а то и по сто пятьдесят штук. Вы спросите: «А для чего Вы их, Адам, ловите?» Я вам открою мою тайну. Теперь можно сказать «нашу». Для пуха, Клаво, а не для пера. Когда мы с Вами вступим в брак, вы будете спать на таких мягких перинах и подушках, на которых не спал никто в мире. Даже президент Америки.

Еще хочу похвастаться, что я выпекаю чудесные пироги с мясом и пирожные с изюмом. Вам никогда не придется заниматься кондитерскими изделиями: ни покупать их, ни выпекать…»

Через несколько дней Адам получил письмо. Он был куций как заячий хвост: «Не знаю, кто Вас назначил замминистра и как Вы сумели защитить диссертацию, но женой я вам никогда не буду. Извините, но я как врач подозреваю, что у вас маниакальное состояние. Советую пить за полчаса перед едой в течение трех месяцев галоперидола. Даю по-латыни: Haloperidolum, а также вкладываю на всякий случай рецепт. С приветом Клава В.».

Шутка была жестокая и подлая. Девять дней и девять ночей из Адамовых голубых, как айсберги в тропиках, доверчивых глаз текли обильные, не по-мужски щедрые слезы. После этого ему действительно пришлось употреблять, но не галоперидол, потому что его он нигде не мог достать, а беласпон и элениум. После курса лечения Адам возненавидел мир, всех, без исключения, финдипошивцев и, как улитку, залез сам себе в душу, надежно там спрятавшись. Теперь он полагался только на себя и на сто граммов для смелости. Адам их выпивал дома и выходил на улицу. Но на свежем воздухе неожиданно чувствовал, что для смелости сто граммов маловато, и прибавлял еще столько же. Однажды его в таком состоянии встретил Ковбык.

— Так оно скоро кончит Глевахой, если не академией имени профессора Ющенко, — сказал он.

Слова Стратона Стратоновича передали Адаму, и он больше не решался ни пить, ни подходить к женщинам.

На этот раз Адам выпил не только для смелости, но и для осуществления своего замысла, возникшего у него так неожиданно, как появляется на огороде дыня там, где сеяли огурцы.

Чашка сидела за столом именинницы, как жокей на ипподроме, и не спускала глаз с одной из девушек, чем совсем их дезориентировала: ни одна не могла догадаться, кто же из них впал если не в душу, то хотя бы в глаз приезжего. Девушек сидело пятеро, но Адаму уже казалось, что их прибавилось по крайней мере вдвое и ровно настолько же они улучшились. У Баронецкого своего особенного вкуса не было, и ему нравились все девушки подряд. Он опьянел и твердо решил: сегодня или некогда.

— Девушки, — Адам, покачиваясь, встал. — Я холостяк, — торжественно объявил.

— Холостяк в командировке, — бросил кто-то реплику, и все захохотали.

— Нет. Я настоящий холостяк. Могу показать паспорт. Я не женат. И могу это доказать: кто сегодня пойдет со мной, с той я завтра иду в загс, — неожиданно закончил Адам и сел, словно подсудимый ожидающий приговора.

Под абажуром повисла такая тишина, которая возможна только на профсоюзном собрании и перед началом распределения квартир. «Неужели они мне не верят? Неужели воспримут мое предложение за глупую шутку?» — спрашивал он себя. Но Ховрашкевич говорил: «Главное в этом деле — смелость. Даже бессмысленная. Или наглость. Это второе счастье».

— Я не шучу. Я серьезно. В Киев заберу. У меня там квартира, — выбросил последние козыри Адам. — Однокомнатная. "Финдипош" дал. В доме для учёных. Я не лгу.

— Ну и дает, — донеслось до него.

— Будем жить в Киеве. Практически в самом центре. Там наши все живут, падая в постель и в забвение, говорил уже к подушке Адам.

…Утро над бывшим райцентром начинается раньше, чем об этом сообщают календари. Адам лежал под райскими кустами, похожими на магнолию. Возле него плавали то гуси, то лебеди, нарисованные на стене, очевидно, райцентровской знаменитостью. Никак не мог понять, где он. Голова трещала и раскалывалась, как арбуз, наполненный соками и солнцем. Ужасно хотелось пить. Адам повернулся на бок. Рядом с ним кто-то лежал.

— Кто вы? — испуганно спросил Адам, наткнувшись на что-то мягкое и теплое.

Память у него за ночь выпала, как у алкоголиков перед похмельем, и он никак не мог прийти в себя.

— Кто вы? — повторил.

— Ева, — сказала она. — Я твоя Ева, Адам.

— Я вас не об одежде спрашиваю, — рассердился Баронецкий, думая, что над ним снова подтрунивают. — Как вас зовут?

— Евгения. По паспорту, — сказала она. — А в жизни Ева. Вам показать паспорт?

Адам от паспорта отказался, только еще раз смерил ее глазами и не поверил им: Ева была очень хороша, Адам — полная противоположность ей.

— Ты обещал на мне жениться, Адам, — тихо сказала Ева. — Все ребята слышали.

Адам заплакал.

— Ты что, отказываешься, Адам? — испугалась Ева.

— Я плачу от счастья, Ева, в которое не верю, — сказал Адам и закрыл глаза.

Он лежал и пытался опровергнуть миф: Ева создана первой, Адам — вторым. Бог в нее вложил весь свой талант, так что она получилась божественной. На Адама у него уже не хватало ни сил, ни вдохновения.