«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XIII,

Карапет сияла, как начищенная алюминиевая кастрюля с прижженной стороны.

— Как там моя идея? — поинтересовался Сидалковский, не поднимаясь с постели.

— Вы о месячнике торговли? — переспросила Карапет, подправляя рукой верхнюю копну прически, которая угрожающе скатывалась набок. — Из меня, Сидалковский, могорич. Вы не зря хлеб едите. Я получила премию, — воскликнула она. — Хотите, пойдем в кино или в «Корже с маком»? Да новое кафе называется. Теперь мне в магазине все завидуют и не верят, что это я придумала. А я призналась, квартирант, говорю, — с Мэри слова сыпались, как горох из сеялки, — он придумал. Студент. Высшие курсы.

Сидалковский вспомнил тот день, когда Мэри примчалась из магазина, где торговала бакалеей, и рассказала Сидалковскому о собрании. Директор их магазина мечтал стать инициатором нового оригинального начинания. Он был категорически против недели или декады «Продавец и покупатель — будьте взаимно вежливы!», поэтому требовал от коллектива:

— Что-то новое, что-то оригинальное. — И угрожал премиальными тому, кто что-нибудь путное придумает.

Тогда Сидалковский через Карапет и подал идею: провести месячник под девизом «Деньги любят обращение, а товар — хозяина!»

Директору лозунг понравился, но поскольку он был первым, решил его отклонить. Карапет пришла расстроенная.

— Ничего, — сказал Сидалковский, склонив рюмку импортной водки, которая должна была выехать за границу, но не успела. — Премия будет наша. Икра стоит свеч, — закончил он, закусывая бутербродом.

Мозговых извилин у Сидалковского было много, почти столько, как идей, и поэтому он никогда вообще не падал духом, а когда это касалось фраз, то и подавно. Взял письмо бумаги, вытащил ручку и красивым почерком написал: «Лунник культурного обслуживания закончим досрочно!»

— Чтобы месячник не сорвать, — посоветовал, старательно выводя восклицательный знак. — Предложите своему директору еще и следующее: «В нашем магазине для удобства покупателей работает немой продавец». Это лучше повесить на дверях. А директор пусть объявит отдел немого продавца. План выручки я вам гарантирую…

Месячник в райторге приобрел огромную популярность, а вместе с ним — и Карапет. Она стала инициатором соревнования, ее портрет поместили в стенгазете «Весы и сдача». Были немедленно заказаны рекламки, транспаранты, проведены летучки и совещания. Вскоре инициатива самохода перекинулась на территорию соседнего района. Сидалковский, узнав, что месячник пищевиков проходит под лозунгом «Лунник — за неделю!», не удержался, выгладил свои штаны, надраил, как он любил говорить, ботинки и немедленно отправился в райпищеторг. От такого примитивизма его просто тошнило.

Он перешагнул порог с видом работника госторгинспекции по контролю за качеством продуктов и велел секретарше (которая перед тем, как сюда устроиться, очевидно, прошла закрытый конкурс «Красота и красота»):

— Поставьте, пожалуйста, вашему начальнику, что в приемной ждет Сидалковский.

— Одну минутку, — секретарша клепнула ресницами, от которых по приемной разошелся приятный прохладный ветерок, исчезла за черным дерматином и в тот же миг появилась снова.

— Пожалуйста, товарищ Сидалковский. Входите. Калистрат Поликарпович ждут вас.

Мы не будем подробно описывать встречу директора райпищеторга и Сидалковского. Директор в нашем романе никакой роли не играет, так что только двумя-тремя словами скажем: Сидалковский в кабинете буквально закипел. У него поднялась такая температура, что на директорском лбу обильно выступил пот.

Затем директор долго жми руку Сидалковского и говорил:

— Товарищ Сидалковский, сейчас, в эту же секунду ошибка будет исправлена. Анго, — обратился он к девушке с ресницами «сизее крыло», которая Сидалковскому интенсивно понравилась, но ради идеи он готов был идти на некоторые потери. — Анго, немедленно передайте на все пищеблоки, чтобы сняли старые транспаранты и вывесили новые!

— Но эти висят у нас всего три дня, — попыталась возразить Анга.

— Анго, — взглянул директор на нее взглядом, противоположным родительскому. — Месячник будет проходить под девизом… Простите, как вы сказали, товарищ Сидалковский?

— Точность порции — вежливость пищевика, — отчеканил Сидалковский, круто повернулся и, доволен сам собой, вышел, даже не взглянув на фигуру директора, принявшего форму старого лекала.

Дома Сидалковский скинул пиджак и свалился на кровать, как статуя, не сгибаясь в корпусе. В квартире Карапет постоянно соревновались два разных запаха: дешевых духов и сигарет «Дездемона». Их Мэри жгла на ночь, и они своей концентрацией постоянно душили Сидалковского.

— В райторге, — переодеваясь за шкафом, сообщила Карапет, — вам, Сидалковский, предлагают работу.

— Какую? — переспросил он.

— Распространять лотереи…

Сидалковский поморщился так, словно надкусил гнилой, хотя и свежий с виду помидор. Мэри его лица не видела и потому спокойно продолжала:

— Они сказали, что у вас не голова, а кабинет министров. Почему бы вам действительно не попробовать? Все равно нигде не работаете!

— Мэри, — сказал он, — выйдите из-за шкафа и посмотрите сюда…

Она вышла и принялась испуганно оглядываться.

— Посмотрите сюда, — показал он на себя. — Мэри, вы объективны, как судья, который на что-то надеется. Еще раз взгляните на меня и скажите: Сидалковский — и продажа лотереек, разве это не святотатство? Мэри, это парадокс. Меня матушка лепила не для того, чтобы я лотереи продавал…

— Но кому-то продавать надо…

— Надо, Мэри. Но почему вы думаете, что этим я должен заниматься, Сидалковский? Моя внешность меня побуждает к большему…

— Но вами уже интересовался Вася Сапрыкин. Наш участковый. Он так и сказал: «Муся, кто у тебя живот?» Он меня называет Муся. А я ему говорю: "Студент". Верно, Сидалковский?

— Правильно. Только нужно прибавлять: вечный.

— Что "вечный"?

— Вечный студент с одним хвостом по античной литературе.

— Так вы скажите мне, пойдете или нет? — Мэри наконец натянула на себя платье с такими переливами, что в глазах Сидалковского появились зайчики.

— Я, Мэри, не вписываюсь в ландшафт лотерейного колеса. — Сидалковский приподнялся и подошел к этажерке, где лежали его вечно модные запонки в виде автомобиля «ролс-ройс» первого выпуска.

— Во что не вписываетесь?

— В ландшафт, — повторил Сидалковский. — Есть такое немецкое слово. В переводе на украинский означает пейзаж. Пейзаж с лотереями побледнел на моем фоне.

— А-а, — махнула рукой Мэри. — Говорите проще.

— Образование не позволяет… Незаконченное высшее.

— Вам она все не позволяет.

— Такое деревенское, — театрально развел руками Сидалковский. — Чем больше знаешь, тем меньше можно.

— Так лотереи будете продавать, пока найдем тот ваш Хвиндипош. Капитан Сапрыкин говорил, что он куда-то уехал за город. Ближе к селу.

— Это уже хуже, чем с лотереями, — он присел и, обхватив голову, начал взвешивать. — Сидалковский и лотерея. Ну и ну! До чего ты дожился, Сидалковский?

— А что в этом плохого? — вернулась к нему всем бюстом Мэри.

— Рожденный гордо нести голову опускаться в лотереи не может.

— Не придумывайте. Это на время. Деньги не пахнут… А вы могли бы кое-что заработать. Вам, правда, без документов материальных ценностей не доверят, но я на себя могу взять эти лотереи. Я вам доверяю.

— Мерси, — в красивом реверансе наклонил голову Сидалковский.

— Так как, согласие?

«Не в деньгах счастье, — размышлял. Седалковский. — А в кошельке, набитом ими».

— Быть по-вашему, Мэри. Задержка за малым — мне нужен костюм. В парадной форме лотерей не буду продавать. У меня все импортное, Мэри: и пиджак, и брюки, и рубашка, и галстук, и запонки, и ботинки, и очки. Только сам я из Вапнярки… Так что в такой форме — не тот фасон.

Сидалковский действительно задумался: «С моей респектабельностью только лотереи продавать. Официантом в привокзальном ресторане или в гостинице «Все для интуриста» еще кое-как. Но лотерейные билеты… В таком костюме, с приподнятым белоснежным воротничком и запонками «ролс-ройс». Никогда!»

— Если хорошо уйдет, можете неплохо заработать, — долетали до сознания слова Мэри. — Будете иметь свои деньги…

Два дня спустя Карапет принесла несколько пачек лотерейных билетов и колесо, похожее на то, в котором крутится в зоопарке белка. В эти дни Сидалковский имел много с ней общего. «Надо уметь вертеться», — вспомнил он Карапет.

Сидалковский прежде переоделся в другой костюм, который ему вынула из шкафа Мэри.

— Это от Валико, — сказала она. — Моего грузинчика. Сбежал где-то на Кавказ. Говорил, что охладел ко мне, как вершина Казбека. Я к нему ездила. Не нашла. Спрятался в своих горах. А говорил, что вернется. Только взглянет на Грузию. Грузины любят свою Грузию больше, чем женщин, — Карапет подала Сидалковскому штаны. — Валико тоже любил. Говорил: "Дорогая, без Грузии, как без тебя, жить не могу".

— Это хорошо или плохо? — спросил Сидалковский.

— Для Грузии хорошо, для меня плохо, — ответила Карапет. — Клялся мне. Говорил, вернусь, дорогая. А взял и сбежал, — возмущалась.

— А вам оставил на воспоминание костюм? — Сидалковский сунул ногу в штанину.

— И Тамару. Хотите, Сидалковский, познакомлю? Не Тамара, а грузинская царица! Хоть бери из нее картины пиши. У меня все девушки хорошие.

— У вас их много?

— Целых три: Вера, Надежда и Любовь.

— У вас, Мэри, широкий ассортимент.

— И одна лучше другой, — она вытащила из тумбочки семейный альбом, подала его Сидалковскому. — Вера — это старшая, уже вышла замуж. Надежда развелась, а Люба только собирается…

— Разводиться?

— Выходить замуж. Смотрите, что вам повезло, Сидалковский. Я согласна. Вы парень подходящий. Проверенный. Можете жениться. Все равно у вас выхода второго нет. Берите Тамару. Покорная и кроткая, — рекламировала Мэри товар собственного производства таким тоном, словно не очень была убеждена, что у него повышенный спрос. — Лучшей жены не найдете.

— Вы ведь говорили, что Люба.

— Это она по паспорту Люба. Как я Дуся. А в жизни Тамара. Так ей больше нравится. Вот она, — Карапет перелистала страницу альбома. — Посмотрите. Чем вас не достойна, Сидалковский?

Он взял альбом в руки, как молодой сапер мину неизвестной конструкции. В комнате повисла тишина, словно над заминированным полем. На Сидалковского смотрела Тамара — томная обладательница кругленьких колен, обтянутых в капрон того цвета, который ему больше всего нравился.

— Можете брать. От такого зятя, как вы, я не отказываюсь, — доносилось до Сидалковского сквозь напудренные мозги. — Тамара — активистка. Участвует в художественной самодеятельности. Танцует гопака…

«Это мне ни при чем, — думал Сидалковский. — Я не директор Дома культуры».

— Встречает разные делегации. Лучшей кандидатуры не найдете. Стоит в очереди на квартиру. Живёт в общежитии.

"Это мы знаем".

— На заводе сказали, что квартиру дадут сразу, когда выйдет замуж. Ох, и сыграем с вами свадьбу! На весь Крещатик будет свадьба. Ой, уже и напляшусь, — закончила Карапет.

«Тар-тюф, тар-тюф, — билось сердце у Сидалковского. — Слышишь: тар-тюф, тар-тюф. Сватаешься к дочери, а живешь с матерью. Тар-тюф. А может, это не она?

— Как вашей дочери фамилия? — спросил вслух.

— Какой?

— А разве у вас, у всех разные фамилии?

— А как вы думали, Сидалковский? Старшей — Будкевич. Средней — Карапетян. Хорош был человек. Не так одевался, как вы, Сидалковский, зато не был таким голодранцем. Много денег зарабатывал.

— Откуда вы взяли, что я голодранец? — Лицо Сидалковского набрало цвет перезрелой вишни.

— А разве не видать? Аристократ, а только и того, что на вас…

Сидалковский подошел к серванту и взял оттуда бутылку хереса.

— На правах зятя, — улыбнулся криво.

— Вот я понимаю, — усмехнулась Карапет. — Таких люблю и обожаю.

Сидалковский наполнил светло-коричневым хересом фужеры.

Мэри вытащила из сумки два донецких «Гуливера». Сидалковский молча чокнулся и для возобновления новой порции оптимизма выпил. «Гулливером» не заедал.

— Средняя дочь… — продолжала Карапет и постучала по коробке сигаретой «Дездемона».

"Сейчас начнет душить", — подумал Сидалковский, но не сказал ничего.

— Среда — Надежда. Самая маленькая — Люба, вот эта, которую вы берете. Она Гогошвили. От того же Валико. Так что отдаю вам вместе с приданым, — кивнула на костюм.

— По вашим дочерям можно учить вашу биографию, — вырвалось у Сидалковского.

— Поляка у меня еще не было. Вы первый.

— Я не поляк, я украинец, — вежливо возразил Сидалковский.

— С украинцами мне больше всего везет.

— Сколько у вас было мужчин, Мэри?

— Официально четыре. Вы можете быть пятым. Я не возражаю. — Мэри расхохоталась так, что на бутылке хереса отклеилась этикетка. — Квартира у меня есть. Вы мне нравитесь.

— Неравный брак, — усмехнулся Сидалковский и поспешил вернуть ее к предварительному разговору: — А не официально?

— Вы меня смущаете, Сидалковский.

— Я чувствую: вы давно перевыполнили план. А есть, между прочим, женщины, не добравшиеся до плана.

— Я вас не понимаю. Вы о каком плане? В магазине у меня всегда план. Даже больше…

— Я не о том. По полуофициальным данным, на одного мужчину у нас приходится четыре женщины. У вас, Мэри, наоборот: на одну женщину приходится четыре официальных мужчины. Это нечестно, Мэри. Вы обворовываете своих сестер.

— Вы меня убили, Сидалковский. Надо уметь на свете жить. Я же даю откровения. Делаю людям добро: принимаю на квартиру. Другие таким способом женихов ищут. Кто как может, так и крутится. Один, как муха в кипятке, а другой, как вареник в сметане… Конечно. Вот вы мне ничего не платите за квартиру? Так хоть что-то делайте и опше.

— Не за квартиру, за кровать, Мэри… Вернее, за одну десятую ее, — напомнил Сидалковский.

— Пусть кровать. Но теплое. А не платите. Да я вас и не требую. Человек один жить не может. А тем более такая молодая женщина, как я. Сколько мне лет? Как вы думаете, Сидалковский? Говорите, но не спрашивайте паспорта.

— Я и без паспорта вижу, что вам, Мэри, не больше тридцати. Жаль только, что у вашей старшей дочери уже двадцать восемь и ставит вашу молодость под жестокий удар…

— Вы очень колкий, Сидалковский. Я не люблю таких. Мне нравятся мужчины нежные.

Сидалковский в знак согласия кивнул головой.

— Так вот я и говорю: вы должны, Сидалковский, тоже иметь свои деньги. Хоть на дельтерскую воду. Я даю вам заработать, а вы комизитесь. Лотереи продавать — это не хек свежемороженый. Работа чистая. Интеллигентная. Как раз для вас, Сидалковский, и опше…