«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XVII,

— Ну, как? — с порога спросила Карапет Сидалковского. — Были? В том… как его… хвиндипоши?

— Был, — ответил Сидалковский, сбрасывая пиджак.

Мэри повесила его на спинку стула и приготовилась слушать.

— Нужен паспорт. Тот самый, которого я потерял. Работа есть — и неплохая, — Сидалковский снял и галстук, в комнате было немного парко. — Мэри, можете нанимать экипаж. Сидалковский готов к добросовестному труду.

— Вы о чем? — как всегда, не поняла Карапет.

— Сегодня для Сидалковского последний день Помпеи. Евдокия Капитоновна, вы можете отныне считать меня своим родственником. Но прошу вас не очень-то мной восхищаться. Я играю в честную игру. И в должности вашего зятя думаю быть меньше, чем президент США в Белом доме. Об этом прошу сообщить Тамаре. Ибо я, знаете, не могу переносить разлук с долгими вздохами и слезами.

Мэри сорвалась с места и забегала по комнате, словно у нее заработали подзаряженные аккумуляторы. Потом быстро оделась и направилась к двери.

— Вы надолго?

— До завтра, — ответила Карапет. — Я к Тамаре. Она просила меня сказать ей о вашем окончательном решении, Сидалковском, и опше.

Евграф не ответил. Он подошел к окну и посмотрел в сторону Европы. На улице висел тихий, голубой вечер. В такие вечера в его далекой и родной известняке ребята собираются на вечерницы, ведут под цветущие яблони, пахнущие медами и пчелами, девушек, а те, согретые теплом и уютом, раскрывают робко и робко свои губы, словно горячие красные.

Сидалковский пододвинул стул ближе к подоконнику и, припадая лбом к прохладному стеклу, задумался. Он был глубоко убежден, что пришел в этот мир не случайно. Природа создала его не для продажи лотерей, а для чего-то особенного. Но зачем? Сидалковский этого не знал.

Он молчал. Ибо в такие минуты ему всегда казалось, что его внутреннее «я» говорит с ним совсем на другом языке и немного не понимает его.

«Кого ты из себя корчишь, Сидалковский? — спрашивало его «я», которое он называл чаще всего Сидалковским-первым. — У тебя мания величества. Ты такой, как все…»

Вдруг дверь резко распахнулась. Сидалковский хотел было закрыть окно, считая, что это от сквозняка, но на пол упала чья-то тень. Сидалковский молниеносно вернулся и встретился взглядом с переодетым Карапетом.

«Черт и что! — дергался он, как всегда в минуты удивления. — Карапет в омоложенном виде. Ноги удлиненные, состояние гибкое». Сидалковский не верил своим глазам и на всякий случай протер их кулаками, от которых пахло огуречным кремом. Голос у Карапета тоже был другой. Нежный как армянский национальный музыкальный инструмент.

— Ия! — подала руку незнакомка.

— И вы? — переспросил Сидалковский, прижавшись губами к мягкой хрупкой ручке.

— Ия, а не и я, — поправила его женщина, похожая на классическую картину: красивая, но холодная.

— А-а! Вот оно что! А я думал, что и вы дочь Евдокии Капитоновны!

— Вы не ошиблись: и я.

— Очень рад. Но в ее списке таких имен не числится.

— Я — Надежда.

— Это уже лучше. Надежда вселяет веру в будущее. Не так ли? — оживился Сидалковский, стараясь немедленно вынуть из рамки эту писаную красавицу. — На ловца и зверь бежит.

— Что? — строго переспросила она и села, как хозяйка дома № 2.

— Так я о себе. Цитирую Шекспира. Скажите, вы любите Шекспира? — решил повести светский разговор Сидалковский.

— Я люблю Чехова, — Ия ответила коротко и по-деловому.

«Такую из рамок вынимают либо немедленно, либо никогда», — глядя на нее, думал Сидалковский. Но для этого нужно, прежде всего, самому выйти из них.

— Вашей мамочке не будет до утра, — он повел разведку словом. — Считайте, что вам повезло…

Ия бросила на него стереосмотрение:

— Это вы называете «повезло»?

— Еще бы! Неужели вы откажетесь провести эту последнюю майскую ночь в таком обществе, как я?

— Вы же, однако, нахал!

— Я просто честнее других: не ханжа и…

Ия поднялась и подошла к зеркалу, поправляя на голове густые черные косы. «Это уже что-то значит!» — Сидалковский вынул бутылку коньяка, быстро нарезал лимон, щедро посыпая его сахаром.

— Ничто так не сближает людей, как коньяк. — Белая пластмассовая пробка глухо ударилась о пол.

— Вы так думаете?

— А вы?

Ия не ответила.

— У вашей мамы противоположный вашему характер. Она говорит, а я молчу. С вами же наоборот, Сидалковский подал ей фужер с коньяком, а в рюмку налил минеральной.

— Я так много не пью.

— Это коньяк. Кстати, армянский. Если я не ошибаюсь, вы к Армении имеете какое-то отношение?

— Вы много говорите, — перебила его Ия.

— Вы правы, — Сидалковский наклонил фужер, но коньяк задержал во рту, не спуская с нее глаз, как кот с мыши. «Хорошая и «неизвестная», как у Крамского».

— Мне пора. — Ия отдернула юбочку с черным лоснящимся поясом и большой медной жестью, сверкавшей, как пуговицы у солдата первого года службы.

«Фигура — как гавайская гитара, — подумал Сидалковский. — Дом без такой женщины — все равно, что аквариум без золотой рыбки. Неужели она сейчас уйдет?..» Евграф подошел и нежно положил руки на ее овальные плечи. Она повернулась и посмотрела на него своими темными, как два ствола охотничьего ружья, глазами. Мол, а что дальше? Сидалковскому стало жутко и неловко, но отступать было уже поздно.

«Целоваться, — подсказывал ему внутренний голос. — Это единственный и давно испытанный метод заполнять вынужденное молчание после первых минут знакомства».

— На брудершафт, — предложил Сидалковский.

Ия взяла фужер, их руки переплелись. Поцелуй получился длинный и хмельной, как армянский коньяк с пятью звездочками.

Сидалковский подхватил Ию на руки и понес к широкой, как ипподром, кровати.

…Мрачное июньское утро Сидалковский прощался со свободой и одновременно отмечал три события: день своего рождения, день своей женитьбы и день потери независимости. Свобода отмечала только одно событие — прощание с Сидалковским.

Все три события были фиктивными, потому что на самом деле Сидалковский родился на две недели позже, чем это событие было зарегистрировано нотариусом, женился на две недели раньше, чем того требовало поданное в загс заявление, а потеря независимости, как думал Евграф, носила чисто формальный характер.

Сидалковский утром, несмотря на то, что небо висело смутное, матовое, не терял свойственного ему оптимизма, шутил, сыпал остроумиями и бросал киновзгляд на Ию чаще, чем того желала Тамара.

— Одним праздником отметим три больших даты, — говорил он. — День рождения, день женитьбы и день развода.

Тамара хмурилась, потому что такая перспектива ее, видимо, не радовала. Зато светлела Ия, хотя ничего конкретного не видела даже в перспективе. Сидалковского все тянули за уши, но не все понимали, что это должно быть чисто символическим. Только Ия подошла, послала ему короткий, но укоризненный взгляд кинозвезды и одновременно опытного метрдотеля, чьи надежды не оправдал посетитель, который (по внешним признакам) должен дать чаю.

Все давно сбежали вниз. Сидалковский остался со своей свободой один на один — попрощаться с ней. Свобода еще была с Евграфом, но он ее уже не видел. «Свобода — понятие абстрактное, паспорт — конкретное. И эта конкретность уже лежит у меня в кармане», — похлопал он себя по штанам.

В конце концов Сидалковский был доволен последствиями обмена. Не знал он только одного: свобода теряется легко, а борется с трудом. Но он был в том возрасте, когда его ровесники действуют отчаянно, быстро и безрассудно.

Сидалковский стоял у окна в позе Колумба и, не торопясь, завязывал галстук. Возле разваленного временем и уличными сорванцами кирпичного подъезда со старыми, скрипучими, как все в доме Карапет, воротами стояли украшенные черными, словно ботинки у Сидалковского, «Волги» и сигналили. Но Евграф на них не реагировал. Потому что бывают в жизни минуты, когда хочется допечь хоть чем-нибудь людям, которые, кажется, и не причинили тебе зла, наоборот делают добро, но злость на них все равно хочется согнать. Такую роль в женатых играют чаще всего женщины, на которых неизвестно чем разъяренные мужчины, возвращаясь с работы или от любовниц, внезапно начинают кричать. Сидалковскому еще не было на ком сгонять свою неожиданную ярость и потому, развернувшись, изо всех сил хлопнул огромной тарелкой об пол.

— К счастью! — сказал он и помчался вниз, где водителя такси не терпелось до загса больше, чем Сидалковскому.

В передней «Волге» возле сердитого шофера-таксиста, вероятно думавшего о дневной выручке, особенно о карманнике, сидела разрумяненная и счастливая мама Карапет. Позади, как и в тот первый день, когда Сидалковский ступил на асфальтированную землю столицы, формальная царевна его сердца — Тамара. В белой фате. Но больше всего в ней привлекала внимание не фата, а яркий пенопластовый цветочек с разноцветными лепестками, который удивил бы даже Мичурина, если бы он его увидел.

Когда Тамара вздыхала, цветочек так подпрыгивал на груди, что казалось, лепестки вот-вот облетят. Но клей БФ-247, по-видимому, был из экспериментальной партии «Только качество», и потому все держалось на месте. Невеста сидела невеселая и разочарованная, потому что знала заранее, чем эта комедия кончится, хотя и не разбиралась в завязке и кульминации. Но решение чувствовала всем своим 76-килограммовым существом. Чего нельзя было сказать о Сидалковском.

В следующих двух «Волгах» сидели, как всегда в такие минуты, самые счастливые свидетели: Слава Мурченко (его пригласила Тамара) в очках с новыми стеклами, которые обязательно после первой выпивки должен был избить и номер своего дома искать на ощупь; переодет в гражданское лейтенант, а потому в эти минуты — капитан Сапрыкин и грустная и невеселая Ия. Она смотрела на Сидалковского сквозь скважину между двумя когда-то чистыми занавесками на окнах автомашины так, как смотрит из клетки зоопарка домашняя кошечка, которую для полной комплектации посадили вместе с дикими животными. Ия сидела молча и напоминала могилу, в которой похоронена последняя тайна недели из жизни Сидалковского.

В третьей машине сидели три представителя завода, где работала Тамара и где была запланирована такая модная в то время комсомольская свадьба. Представители должны были торжественно вручить, вместе со свидетельством о браке, ордере и ключах от двухкомнатной квартиры, которую Сидалковский собирался немедленно разменять на две отдельных с доплатой.

— Почему ты опаздываешь, старина? — на правах старого знакомого спросил его Слава Мурченко.

— Жениться и умирать, Слава, никогда не поздно. Важно родиться, — ответил Сидалковский и сел рядом с Тамарой, обняв ее для проформы за плечи.

Кортеж черных машин несся во Дворец счастья, но Сидалковский в тот день с этим названием согласиться не мог. Он пытался шутить и успокаивать Тамару. Создавалось впечатление, что он успокаивает себя, как заключенный, которого ведут на эшафот и который, работая на публику, корчит из себя героя, хотя все видят, как его колени выбивают дробь. Есть две категории молодых людей — тех, кто неожиданно идет в загс: одним этот поход кажется вечной ссылкой, откуда уже никто никогда не возвращается, другие идут сюда, как в суд, перед этим побывав у опытного адвоката, который заверил, что приговор будет, но условный.

Сидалковского везли в загс, и в его душе жило второе чувство, хотя уже тогда он испытывал в себе зачатие третьего. Может быть, это было предчувствие права на заключительное слово, которое впоследствии скажет не он, а Тамара? Если бы не такое торжество ситуации, Сидалковский мог положить свою задуманную голову с тремя чувствами на двое крепко сжатых колен Тамары, напоминавших в этот момент неспокойную лысину Бубона, во время ревизии, и Сидалковский бы почувствовал… Но об этом впоследствии. Сидалковскому никогда — он едет в загс.

Мы не будем описывать подробности брачного процесса Сидалковского. Внешне он походил на тысячу других. Может быть, отличался от многих только тем, что перед самым входом во дворец Сидалковский схватился за сердце: в кармане не обнаружил паспорта. Пришлось поворачивать назад. Паспорт спокойно лежал на мягком сиденье «Волги» и до сих пор отгонял типографской краской, линотипом и тушью секретарши с паспортного стола.

«Плохая примета. Наверное, не удастся развестись, — подумал Сидалковский. — Или Тамара привыкнет ко мне больше, чем я к ней…»

Ия все время ему едва заметно подмигивала, пыталась чего-то отвести в сторону и хватала за руку, на что Сидалковский говорил:

— Рука блужданий и путешествий, — нежно сжимал ее локоть и уверял, что тайное станет явным. Но всему свое время.

— Тогда будет поздно, — крикнула Ия.

Но Сидалковский ее уже не слыхал. Он поднимался по лестнице с гордо поднятой головой победителя, к ногам которого падали цветы и стелились по дорожке ковры. Так ходят только полководцы или счастливые обладатели билетов на просмотр закрытых кинофильмов.

Подпись была поставлена, свидетельство вручено, и золотое обручальное кольцо на пальце напоминало Сидалковскому тщательно выведенный ноль, как арифметический результат обмена его воли на паспорт.

Кортеж развернулся назад, и Сидалковский, считая себя теперь полноправным хозяином, жестом шкипера остановил машины у киоска «Цветы — наша радость», спросил продавщицу.

— Простите невежду. Как называются эти цветы?

— Когда.

— Вы так сказали, как мне послышалось, или иначе? — Так и сказала, это когда. Поняли? — переспросила не совсем вежливо киоскерша. — По-латыни не знаю. Деньги есть — покупайте. Нет, здесь не ботанический сад: рвать запрещено. Если дорого, берите тюльпаны. Они дешевле.

— Вы меня обижаете, — усмехнулся Сидалковский. — Речь, мамочка, идет не о деньгах, а об эстетике и знаниях. Вот, пожалуйста, четыре кала. Сдачи не нужно. Прощайте, — сказал Сидалковский и пошел к машине.

Карапет-старший он поднес одну кала, Тамари — столько же, а Ии — как Тамари и ее маме, вместе взятым. Тамарина кала с чисто кавказским темпераментом была брошена на булыжную мостовую и раздавлена безжалостно долей великой цивилизации в виде авто, и теперь Сидалковский понял: женщина в загс совсем не похожа на ту, что после загса. Это была его вторая ошибка после первой — женитьбы.

Дальше мы скажем самое существенное. Сидалковский, кроме нового паспорта, золотого обручального кольца и свежего штампа в паспорте, приобрел за свою независимость новый черный костюм, белую нейлоновую рубашку, черные лоснящиеся ботинки фирмы «Цебо» и, конечно, носки «Шикишима босеки» (Япония). Все это выдала сидалковскому мама Тамары как аванс по талончикам в магазине для молодоженов под названием «Только для тех, кто впервые». Плата оказалась щедрой, и даже у доверчивого Сидалковского это вызвало непонятное подозрение.

Свадебный вечер завершился в ресторане для интуристов. Сидалковский сидел в центре и осматривал глазами главнокомандующего позицию. Батарея бутылок напоминала ему снаряды, с которых только что сняли боевые головки. Осталось только разрядить их и послать по назначению.

Весь вечер он танцевал с Ией, хотя не знал тогда, что и Европа уже восхищается такими фигурами, как у нее. До этого он пришел интуитивно. Тамара была оскорблена его демонстративной независимостью и уже тогда вынашивала по-женски жестокий план мести Сидалковскому.

— Сидалковский, мне жаль вас, — тихо сказала Ия, приникая к его груди, которая под ее теплом расширилась до невероятных размеров. — За свою опрометчивость вы еще поплатитесь.

— Борьба за существование и независимость продолжается, — он схватил Ию за тонкое состояние и закружил с ней в танце.

— Вы за свою опрометчивость еще поплатитесь, — предупредила его Ия, но он взглянул на нее, как Панчошка при появлении чего-то более розового, чем у него, и не проронил ни слова. Ему с Ией и так, без слов, было здорово.

Сидалковский не любил задумываться о завтрашнем дне, когда еще не кончался сегодняшний. Он пил и гулял. И, судя по тому, сколько им было выпито в тот вечер, Карапет-старша предусматривала бурную ночь для своей дочери. Но ошиблась. Гордая Тамара отказалась в ту ночь.