«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ І,

Поезд приближался к Вапнярке, когда на перроне появился этот элегант в черных очках «дипломат» и костюме с лавсановой нитью. Пиджак на нем переливался натуральным серебром дунайской сельди и вызвал у пассажиров страстное желание выпить и закусить. До его лакированных ботинок, казалось, не хватало только смолистых, как и чуб, тоненьких усиков а-ля Дон-Жуан, галстука типа «бабочка» и золотой «луковицы»-часов с позолоченной цепочкой, которая должна была претенциозно свисать из бокового кармана жилета.

Они остановились одновременно: поезд и этот периферийный франт, артистически скрестивший руки на груди, словно давая возможность новоприбывшим проводницам полюбоваться собой. Перед ними действительно стоял мечтательный красавец с доверчивыми и кроткими глазами, с которым девушки встречаются даже тогда, когда заранее знают, что все это загсом не закончится.

Контрастные, немного толстые и сладострастные губы вроде бы говорили, что они открыты ветрам и доступны для слабохарактерных женщин и горячих поцелуев. Его осанка, положение, взгляд и четко очерченный классический профиль — все указывало на то, что древние греки явно поспешили объявить Аполлона Бельведерского образцом мужской красоты, а античные оракулы, предвидя будущее, даже не предполагали, что у их далекого предка впоследствии могут появиться. Торс незнакомца имел такие классические пропорции, что на нем хотелось немедленно повесить табличку: «Манекен для Дома моделей, 5-й рост, 50-й размер», а затем все это запустить в серийное производство.

Дженджуристый молодой человек важно подошел к проводнице и, взяв ее за локоть, заговорщически сказал:

— Красавица, в Киев. По броне…

Проводница на мгновение растерялась, будто у нее неожиданно отобрало язык, а затем безапелляционно заявила:

— Никакой брони! У меня международный вагон. — Однако тут же сникла под его взглядом и, словно оправдываясь, добавила: — Я бы с радостью, но в моем вагоне польская и молдавская делегации…

— Прекрасно, дорогая: считай, что перед тобой стопроцентный иностранец. Тем более что я родился на границе… между Вапняркой и Крыжополем…

Теперь проводница даже улыбнулась. Его серые глаза светились такой добротой и искренностью, что девушка уже готова была взять его, нарушив все инструкции, но вовремя заметила долговязую фигуру бригадира поезда с зеленой нашивкой.

— Вот туда! — указала она красным флажком. — За вагоном-рестораном — наши вагоны. Прицепили в Унгенах…

Обиженный в своих лучших чувствах, молодой человек гордо вернулся и направился в хвост поезда.

— Привет кудряшкам! — ловко подтянувшись, он выскочил на подножку, на этот раз не дав даже прийти в себя проводнице — симпатичной девушке с двумя кудряшками у ушек. — У меня, красавица, радость и несчастье: в столице умерла бабушка, а в Вапнярке ни в одной кассе нет билетов…

— Какая радость? — простодушно спросила она, воспринимая его шутку совершенно серьезно.

— Так бабушка-то миллиардерша! За всю свою столетнюю жизнь приняла пять миллиардов бутылок, но все на две копейки дешевле номинала… Уловила содержимое, хоть бутылки были и пусты?

— У меня нет мест, — прозаически ответила девушка.

— Милая, но у тебя есть нежное девичье сердце, добрые глаза и такие милые кудряшки у ушек, через которые в прошлом веке шли на эшафот и стрелялись на дуэлях!.. И как тебя, такую красивую, мама отпускает самую в дальнюю дорогу? Еще, наверное, без денег?.. Дорогая, я пересижу в ресторане, а лишняя пятерка в столице еще никому не мешала. Или, как говорила моя покойная бабушка, деньги никогда не обрывают карманы…

— Ну, иди уже, иди! Болтун… Пересидишь в ресторане… Если есть за что!

Последние слова резко ударили его в грудь и остановили. Он с нескрываемым досадой посмотрел на девушку.

— Жизнь соткана из противоречий, — покачал укоризненно головой. — Такой ротик — и такие слова… Проза! А у человека должно быть все прекрасное: одежда, манеры, гарнитур и каллиграфия.

— Ну, ну! Каллиграфия… Иди уж…

Он элегантно, двумя пальчиками, вытащил из кармана пятерку, какое-то время прощально смотрел на нее, как на собравшуюся к другому любимую и только тогда свысока передал проводнице.

— Мне ваши деньги не нужны, — засмущалась девушка, снова переходя на «вы». — Я вас не за деньги взяла… — И отстранила его руку.

— Только без международных осложнений, — предостерег молодой человек. — Потому что, если верить медикам, это противопоказано.

Достигнув определенного эффекта, он даже не взглянул на нее, потому что помнил: «Чем меньше внимания обращаешь на женщин, тем глубже западаешь в их сердце».

«У них что, спецобслуживание?» — подумал молодой человек, осматривая шикарный ресторан взглядом новоиспеченного адмирала, и тут же увидел за зеркальной перегородкой свободное место. Неторопливо, с достоинством, как делал все, направился к столику, за которым сидели трое.

— Для полного счастья и гармонии вам не хватает только четвертого, — несколько нагло произнес он. — У вас занято?

— Прошу, — кивнул всем своим туловищем коренастый брюхо с доброй улыбкой на губах и большой головой без шеи. — Пшепрошам!

"Поляки", — вспомнил он слова проводницы, а вслух добавил:

— Ничто так не сближает людей как общий стол в ресторане…

— О да, да, — искренне улыбнулись поляки.

Наш герой мгновенно окинул взглядом меню, выхватил оттуда два-три красивых названия и обратился к иностранцам деловым тоном:

— Что будем пить? Коньяк, водку, вино?

— О нет, нет! — в один голос возразили пассажиры. — Только кофе.

— Прекрасно: ничего в мире так не люблю, как кофе и молодых дам… разведенных нарсудом!

Фраза не имела того эффекта, которого он ждал. «Видимо, плохо понимают по-нашему».

— Вы из Польши?

— О да, да. А как, пшепрашам, вы догадались? — заинтересовался брюхо с добрым выражением лица.

— Видите, — молодой человек на миг замолчал. Он едва не выпалил, что когда-то сам бывал в Польше, но, как на то, не мог вспомнить ни одного города, кроме Варшавы. Поэтому не совсем уверенно объяснил: — Видите ли, я сам… Ну, как вам сказать, немного умею по-польски…

— Интересно! — поднял голову соседа слева. — Например?

— Например: кобета и пшияцюлка…[1]

Поляки искренне рассмеялись. Молодой человек им, очевидно, понравился, потому что уродливый человечек хотел было представиться, когда вдруг подошла официантка, вооруженная карандашом, блокнотиком и счётницей для первоклассников, небрежно торчавшая из кармана фартука, который давно просился если не в химчистку.

— Я вас слушаю.

Джигун кокетливо покачался некоторое время на стуле, словно раздумывая над чем-то очень важным, а затем выпалил одно слово, разделяя его на частицы:

— Шар-трез!

Официантка на миг оторопела. Очевидно, этого напитка с красивым и загадочным названием из-за его памяти никто из посетителей вагона-ресторана не заказывал.

— Бутылку, — откинувшись на стуле, уточнил он, — четыре фужера. Я угощаю.

— О, что вы, — кто-то из соты подал было голос, но франт артистически поднял руку:

— Четыре фужера и по стакану кофе.

Официантка кивнула, пытаясь что-нибудь записать.

— Кофе с молоком или черный? — переспросила она.

— По-турецки!

— Что по-турецки? — не поняла девушка.

— Кофе по-турецки, — томно вздыхая, повторил молодой человек.

— У нас все по-турецки, — наконец оправилась она, пожала плечами и пошла к соседнему столику, бормоча: — И борщ, и гуляш…

— Вы аристократ?! — то ли спросил, то ли похвалил испуганный человечек и представился: — Осмоловский. Доктор наук. Селекционер из Варшавы.

— Осовский, — вслед за Осмоловским протянул руку, как дощечку, второй пассажир, похожий на треску, с такими пышными рыжими бакенбардами, что новому пассажиру захотелось их поддергать. — кандидат наук. Тоже селекционер. Но, пшепрашам, из Кракова.

— Бжезовский, — просто и искренне улыбнулся низенький натоптанный мужчина. — Магистр из Познани. А кто будет господин? Пшепрашам, товарищ…

— Сидалковский, — то шутя, то ли следуя стилю своих спутников, произнес знакомец и добавил — Евграф. — Он произнес имя так, чтобы оно прозвучало как титул — «я граф», и, элегантно пожимая каждому из них руку, красивым жестом пригласил всех сесть на место.

— Вы граф? — удивленно надвинул на лоб густые косматые брови Осмоловский.

— Да, Евграф! — крикнул ему на ухо Сидалковский, но его крик прозвучал: «Да, я граф».

Принесли шартрез и кофе. Сидалковский профессионально откупорил бутылку и наполнил бокалы.

— За неожиданную встречу и любовь! — благородно поднял бокал и вдруг вспомнил еще одно польское слово: — За пшизь!

— За дружбу! — ответил за всех Осмоловский.

Подняли рюмки и выпили. Зеленый, но экзотический шартрез был густой, хмельной и сладкой. Кофе можно было пить без сахара.

Когда допили шартрез и кофе, Сидалковский, щелкнув пальцами, позвал официантку.

— Счет и улыбку!

Счет она ему подала сразу, а с улыбкой на время замешкалась. Сидалковский небрежно вытащил десятку, степенно встал и от имени всех сказал:

— Спасибо! Сдачи не нужно!

Официантка подарила наконец улыбку, но он ее уже не видел. Осовский схватил Сидалковского за руку:

— Товарищ граф! — не без иронии, на правах ровесника, сказал он. — Мы вас приглашаем к себе.

— Да, да, — поддержал его добряк Осмоловский. — На рюмочку коньяка.

Сидалковский для порядка поломался, а через минуту оказался в купе международного вагона.

— Так вы действительно граф? — снова принялся за свое, будто это где-то мозолило, пожилой и от хмельного немного глуховатый Осмоловский.

"Я Евграф", — хотел было уточнить Сидалковский, но Осовский опередил его:

— Вы, пшепрашам, поляк?

— Пишут, — снимая черные очки, улыбнулся Сидалковский, — украинецем. В паспорте.

— Но вы аристократического рода? — подавая свою визитку, сказал Осмоловский, которому Сидалковский, судя по всему, понравился.

— Да. Род есть, а вот надпись потерялась, — не без иронии ответил Сидалковский.

— Простите, где?

— В анналах истории! — Сидалковский на миг замер в своей любимой позе: артистически скрестив руки на груди, гордо посмотрел на своих спутников и умолк.

— Товарищ Сидалковский шутит?

— Шутят только ловеласы, — ответил Сидалковский и хотел было еще что-то добавить, но Бжезовский вытащил бутылочку коньяка и поставил на столик.

— Во имя дружбы и взаимовыручки, — ни к кому не обращаясь, процитировал сам себя Сидалковский.

— А вы возражаете? — удивленно посмотрел на него Бжезовский.

— Напротив: я присоединяюсь. Ибо, как говорится в библии, ничто так не сближает людей, как водка, коньяк и женщины.

— О! — У Осовского этот возглас неожиданно превратился из звука в форму и застрял в открытом рту. — Это интересно! — Наконец он сомкнул свои тоненькие губы и, словно предвкушая фразу, повторил: — Гениально. Вы оригинал!

— Нет. Только копия, но ее трудно отличить от подделки, — Сидалковский так искренне улыбался, что Осовский не знал, как ему быть: сердиться или себе улыбаться, а потому только кивнул головой в ответ и подал Сидалковскому стакан с коньяком.

Экспресс тем временем несся навстречу ветрам и предвечернему солнцу, сокращая путь наших героев в столицу. Выпитый коньяк увеличивал количество телеграфных столбов, повышал градусы и температуру тела. Под ритмичный стук колес и очередной звон стаканов веселый и оптимистично настроенный Сидалковский сыпал цитатами, рассказывал полякам о Польше с таким пылом и убеждением, что складывалось впечатление, будто он прожил там всю свою жизнь, а его спутники безвыездно сидели в Вапнярке.

Его рассказ не имел бы конца, если бы вдруг поезд не затормозил. За окном цвел разнообразием голландских тюльпанов, роз, пионов и красной фуражкой дежурного по вокзалу столичный перрон.

Сидалковский, взяв чемодан Осмоловского и пропуская его впереди себя, направился к выходу. Он прошел мимо удивленной или ошарашенной проводницы, которая только теперь заметила его.

— Гуд бай, мадам! — шепнул ей на ушко. — Иностранцы пригласили, а ты отказалась от такого парня и пятерки. А теперь все. Я ее только что отдал министру торговли, — кивнул он в ресторан.

На перроне бушевала толпа. Сидалковский стоял в окружении своих знакомых, довольно улыбался и снисходительным жестом приветствовал то ли духовой оркестр, ударивший торжественный тушь, то ли первого милиционера, которого заметить на перроне.

Поезд остановился, и в их вагон бросилась стайка девушек в украинских национальных костюмах, с цветами, полотенцами и хлебом-солью. Небольшой, похожий чем-то на китайского божка, человечек с голосом, напоминавший звуки иерихонской трубы и дважды простреленной гармошки, подошел к Осмоловскому, расцеловал гостя, поинтересовался:

— А кто еще с тобой, Януш?

— Вот, — кивнул Януш, — знакомься: Осовский, Бжезовский и… граф Сидалковский.

«Китайский божок», как окрестил его мысленно, Сидалковский, очевидно, не уловил в последних словах Осмоловского иронии и, откопав нижнюю губу, вполне серьезно представился:

— Стратон Стратонович Ковбык. Директор «Финдипоша».

Сидалковский почтительно поклонился. Стратон Стратонович презрительно посмотрел на него и отошел в сторону. Сидалковский, не чувствуя за собой никакой вины, ответил ему тем же.

Оркестр издавал бравурные марши. Украшенные лентами девушки с букетами в руках бегали по перрону, выбрасывая за собой ноги, украшенные красными сапогами, и искали новых членов делегаций, которые растворились среди обычных пассажиров и встречающих. Розовощекая девушка с черными, как перезрелые оливки, глазами неожиданно остановилась напротив Сидалковского и замерла, как дикий неостриженный олень. Сидалковский подарил ей одну из своих улыбок. И настороженность растаяла, девушка подошла к нему, улыбнулась.

— Вы с делегацией?

— Да, — ответил, не моргнув глазом, Сидалковский.

— С польским или с молдавским?

— С молдавской, — в который раз сегодня соврал Сидалковский, потому что без лжи, как ему всегда казалось, он просто не мог существовать на свете. Сидалковский ужасно любил выдавать себя не за того, кем был на самом деле, а за того, кем в том или ином случае его воспринимали окружающие, подгоняя под свой мнимый стандарт.

— Жертва стандарта, — шутя, говорил он сам о себе. — Мнимое воспринимают за действительное.

Девушка с розовыми, как зимний джонатан, щеками сделала что-то вроде книксена и вместе с теплой улыбкой вручила ему букет горячо-красных тюльпанов и роз.

— Буна зева! — нежно сказала она.

— Искренне спасибо, — ответил первое, что попало на язык, Сидалковский, хоть сразу и догадался, что эти заученные девушкой слова принадлежат одному из братских народов, но какому именно и что они означают, он не припоминал, потому что никаких языков не знал, но своей хоть и пользовался.

— Тамаро, — где-то слева от Сидалковского протрубил бас Ковбика. — Ты, как всегда, все перепутала. Этот товарищ не из молдавской, а из польской делегации.

— Ну и что! — ответила ему Тамара, но так тихо, что Сидалковский понял: эти слова скорее адресовались ему, чем Ковбику. — Ведь и поляки, и молдаване к нам приехали, не правда ли?

Сидалковский еще раз благодарно улыбнулся. Она ответила ему взаимностью, даря такую же улыбку, только в чуть более нежной обработке. Зубы у нее были, как и у Сидалковского, ровные и белые. Чувствовалось, что она тоже в детстве любила фрукты и овощи, а теперь регулярно пользуется зубными щеточками и болгарской пастой из морских водорослей типа Мэри или Поморин.

Фотокорреспонденты, которым во многих редакциях негласно рекомендуют на первые страницы газет и обложки журналов выдающихся, но в то же время красивых и фотогеничных героев, немедленно обступили Сидалковского, фиксируя себе копию из его анфаса и профиля. Удостоившись такого внимания, он то время от времени то снимал, то одевал очки и, театрально позировала, дарил по сторонам такие милые и бесплатные улыбки, что у многих девушек подкашивались ноги.

Возможно, это стечение обстоятельств кажется некоторым невероятным, но факт остается фактом: о такой черте характера, как нерешительность, Евграф никогда не слышал, и через несколько минут после прибытия международного экспресса «Варшава — Киев» через Унгены «граф» Сидалковский (сын эпохи и розовых иллюзий, как он называл себя) не занято, как ему показалось, сердце Тамары.

— Ничто так не сближает людей, как объектив фотоаппарата, — театрально произнес он свою любимую цитату, только в новой вариации, и прижал Тамару к себе теснее, чем требовала фототехника и корреспонденты.

Девушка в ответ только улыбнулась и делала вид, что прижимается к Сидалковскому, как к брату, демобилизованному из армии.

— Бунать венит! — нежно сказала она, забыв, что Сидалковский представляет не молдавскую, а польскую делегацию. Но заученная по сценарию фраза, как ей показалось, непременно должна была быть произнесена, и она это сделала, неожиданно даже зарумянившись для себя с левой стороны. Сидалковский расценил это по-своему и, вспомнив о славной традиции, которая существует едва ли не на всех перронах мира, недолго думая, приник жадными губами к солнечной стороне ее щеки так, как приходятся к кварте с рассолом на следующее утро после именин.

Присутствовавшим на перроне его поцелуй показался немного затяжным, и фотокорреспондент в клетчатой куртке, увешанный фотоаппаратами и коробками, как партизан-десантник, деликатно взяв за локоть нашего героя, попросил:

— Хлеб-соль! Возьмите на секунду хлеб-соль!

Сидалковский, как и следовало надеяться, не растерялся: цветы переадресовал Тамаре, поцеловав трижды благоухающий каравай, произнес сильную и, как ему показалось, лучшую свою речь о гостеприимстве и доброте украинского народа, изначально славившегося своей щедростью, песнями и запахами. Но не успел он закончить ее, как бурные аплодисменты со стороны заглушили его первые и последние слова (по соседству выступал уже знакомый нам Ковбик), а фотокорреспондент, вручавший Сидалковскому хлеб на полотенце, объяснил, что его речь для фотоснимка не обязательна, и, вытащив гудки электровозов, поинтересовался только, как его фамилия и в составе какой делегации он прибыл.

— В составе польского, — крикнул ему на ухо Сидалковский.

Красиво подняв на прощание руку, словно говоря свое любимое: «Спасибо за внимание! Гонорара не надо!», он щедро рассыпал во все стороны ослепительные улыбки и, без всяких на то причин, артистически раскланялся. Блицы, как вспышки мин на поле боя, выстреливали и дымились в сумерках, но это Сидалковского не пугало: от родной столицы другой встречи он и не ожидал.