«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XXI,

«Финдипош» активно готовился к своему первому сорокалетию. В честь этой знаменательной даты были заказаны новые фирменные бланки, три штампа и две печати в виде шапки Владимира Мономаха, а на красивом глянцевом бумаге (доставали по знакомству в кобылятин-турбиновской типографии, пообещав в будущем одеть всех печатников в чудесные оригинальные шапки) выпустили в свет многотысячным тиражем юбилейные конверты и марки. Появились и финдипошовские значки. Теперь они имели немного другой вид: ёж был не на заднем, как раньше, плане, а на переднем. На второй план отодвинулась ондатра, хотя в опытах Ховрашкевича она играла не вторую, а первую роль. Цена на эти значки в Кобылятине-Турбинном, да и в Ботаническом саду столицы, где по вечерам бродили филателисты, нумизматы и другие сомнительные типы, росла на глазах, как парниковые огурцы.

Чигиренко-Репнинский возобновил лозунг и добавил несколько сбитых весенней грозой слов, вместо предыдущих трех восклицательных знаков, и этим самым снял воинственный дух транспаранта.

Грак внес предложение (которая, кстати, больше всего понравилась Ковбику): на юбилейный пир выписать из подшефного колхоза пару поросят на отбивные по-стратоновски и одного барана на шашлыки по-финдипошевски.

Ковбик посоветовал Масику Панчишке связаться с лесничеством (тем самым, что в свое время обеспечивало «Финдипош» ежами и ондатрами) и узнать, можно ли у них выписать не липового, а настоящего цветочного меда, чтобы по рецептам Маргариты Изотивны Дульченко наварить варенухи.

Карло Иванович выписал несколько литров спирта за счет лаборатории, где временно после появления первых шепеонов должны были свернуть научные эксперименты.

Адам Кухлык предложил посадить финдипошовский сад и назвать его Садом ученой молодежи. Но поскольку предложение самого низкого по должности и по росту финдипошивщика оценивалось как холостой выстрел, название забраковали, считая его в аббревиатурном виде пессимистическим — СУМ, и переименовали в СМУ — Сад молодых ученых.

Ховрашкевич не мог остаться в стороне от любых начинаний и предложил высадить в саду, кроме фруктовых деревьев, еще и декоративные кусты, а куст калины скрестить с кустом шиповника и вывести из них третий, наименовав его условно: «Финкашип», что доступным языком означает калино-шиповник». Куст должен быть символом великого изобретения Ховрашкевича. Поэтому вокруг него он посоветовал разбить еще и эллипсовидную клумбу и высадить на ней гладиолусы и тюльпаны, увенчав все это табличками на двух языках: мертвой и живой — на латинском и украинском.

Карло Иванович, благополучно пережив семейные потрясения и юбилей Мацесты Елизаровны, в честь знаменательной даты дал слово пройти пешком от Киева до Лубны и между этими двумя пунктами потерять признаки своей профессиональной болезни.

Ева Гранат, поскольку не входила в члены профсоюза «Финдипоша», имела совсем другие намерения, но держала их в секрете даже от Сидалковского, хотя уверяла его, что она с ним делится, как сама с собой.

Сидалковский вынашивал свои идеи как Ховрашкевич — теории. У него их было несколько, но ни одна из них не нравилась консервативному Ковбику, видевшему в них что-то новое. Поэтому ни одна из его идей пока не нашла своего воплощения. Сидалковский пытался подать третью идею — о юбилейном концерте «Финдипоша», который собирались дать своими силами, но Ковбик сломал и это:

— Может, вы меня заставите выплясывать еще и бабочки?

Во вторник после понедельника в «Финдипоше» должны были делить деньги, а точнее премиальные в связи с сорокалетием учреждения. В эту торжественную минуту финдипошиване ждали с таким же нетерпением, как ожесточенные футбольные болельщики ждут финального матча кубка. Один Чигиренко-Репнинский снова, казалось, еще больше зарос и, бродя по своей финдипошевской мастерской, был глубоко убежден, что сегодня футбольный день. Ибо все события, как мы уже писали, он узнавал в последнюю очередь и теперь имел основания проявлять свое демонстративное недовольство:

— Мир увлекся футболом. Человечество деградирует и катится вниз за мячом. Они посещают стадионы, а не музеи, сидят у телевизоров вместо того, чтобы побывать на выставке художников-передвижников.

Масик Панчишка наоборот — о премиальных узнавал всегда первым, хотя никому и не говорил до момента распределения. Он ходил по коридору, и в возбужденном луче его взглядов желтые стены «Финдипоша» становились такими розовыми, как пионы.

Михаил Ховрашкевич знал не только о премиальных, но даже о том, что он и Масик, как передовые ученые филиала научно-исследовательского института, назначаются Ковбыком на должности старших научных сотрудников. Но он свой секрет, как и своей теории, не мог долго держать при себе и при первой возможности пытался поделиться «по секрету» со всеми подряд, конечно, с одной-единственной просьбой — никому об этом ни слова.

Долгожданные минуты приближались. На аллее будущего финдипошевского сада появился Адам Кухлик с дамской сумочкой в руках и сопровождавший своего молодого подопечного Карло Иванович Бубон.

— Время расплаты настало, — процитировал Сидалковского Масик.

Бубон недовольно взглянул на него, потому что, честно говоря, Масика он немного недолюбливал. А может просто вспомнил Сидалковского, которому придется, как всегда, говорить:

— Уважаемый, не в деньгах счастье.

— Тогда, Карл Иванович, я от счастья отказываюсь.

— Уже поздно, уважаемый, наберитесь мужества и откажитесь еще и от премиальных.

Бубон знал, что в «Финдипоше» счастлив только тот, кто присутствует. У Ковбика было сердце мягкое и теплое, и когда он смотрел кому-то в глаза, он уже не мог отказать. Но когда глаз он не видел перед собой, то и те заочные глаза уже не видели премиальных.

Собрание было собрано наскоро, в кабинет сошлись почти все финдипошивцы. Мы говорим «почти все», потому что двоих не было: Ховрашкевича и Нещадима. Первый неожиданно помчался вниз к вольерам, где по его точным подсчетам с минуты на минуту должны появиться на свет сразу несколько «шепеонов» (их появление он обязался приурочить к этой знаменательной дате, потому что был уверен, что этот день — день великого открытия в истории человечества). Второй — Нещадным — по выражению Ковбика, «искал правды и адвоката в столице» и обещал «аншефу» ни своего увольнения, ни телефонного звонка в Бубон так не оставить. Несмотря на общее подъем, настроение у большинства было на тройку. Стратон Стратонович сидел за столом, как тень Беспощадная, и говорил:

— Беспощадным испортил весь парастас. Чего хорошего придется отказаться от юбилейного пира… С такими тоненькими губами, — продолжал Ковбык, — человеком никогда не будешь. Но достаточно об этом… В связи с тем, что обстановка немного обострилась, давайте только коротко свои предложения.

Он занял свое место в президиуме. Возле него, как народные заседатели, сели Бубон и Чулков. Стратон Стратонович походил на народного судью, но без кресла с высокой спинкой. Здесь, как и на суде, имел право голоса каждый, но не каждое слово что-то значило. Весило только последнее. А последнее слово всегда было за Стратоном Стратоновичем, и он свою речь заканчивал так:

— Я думаю, товарищи, что пора уже дебаты и прекратить. Мне кажется… — Он не договорил. Потому что на пороге неожиданно появился его любимец Ховрашкевич. Лицо Михаила Танасовича было бело и бледно, как смерть, хотя той смерти никто никогда в глаза не видел.

— Шепеоны есть, — громко заявил Ковбык и вышел из-за стола, чтобы (так все подумали) пожать научную руку Ховрашкевича.

Ховрашкевич послал в сторону Стратона Стратоновича сокрушительный взгляд, приравнивавшийся к выстрелу из ружья, но с холостым патроном.

— Шепеонов нет, — откатился назад за стол Ковбык.

— Так, я вам говорю, нет ондатр и ежей, — трагическим голосом сказал Ховрашкевич.

— Как?! — вырвалось у всех.

— А вот так: погибли все испытуемые животные…

Весть, которую он принес, по силе уступала разве что землетрясению. Все, как пишут в очерках, затаили дыхание. Стратон Стратонович тоже.

— Никогда бы не подумал, что вторник может быть тяжелее понедельника, — наконец сказал Ковбык. — Вот вам и юбилей.

— Жизнь соткана из противоречий, — тихо прошептал Сидалковский. — От радостного до трагического один шаг, как от любви к ненависти, как от юбилея к…

— О чем вы там шепчете, Сидалковский?! Вам что, что-то известно об этом?

— Да нет. Я говорю, что от юбилея к реорганизации один шаг…

— Так, извиняюсь, — вспыхнул Ховрашкевич, — но это вы говорите вздор. Никакой реорганизации теперь не будет… Мы уже на пороге новооткрытия…

— Уже за порогом, — перебил его Ковбик.

— На пороге, Стратон Стратонович! И этот удар нас из колеи не выбьет. Если не к сорокалетию, то к вашему пятидесятилетию … То есть к нашему пятидесятилетию, а вашему шестидесятилетию, Стратон Стратонович, я шепеонов выведу… Шепеоны — это смысл моей жизни…

— Жаль только, что я их не дождусь… Да без шапки и на пенсию выйду…

— Так вы напрасно. Дождетесь. И я лично в это верю.

В минуты своих величайших изобретений и потрясений Ховрашкевич считал, что «Финдипош» существует только потому, что на свете живет Стратон Стратонович. Они вроде бы созданы друг для друга. По крайней мере, Михаил Танасович когда-то так об этом подумал и теперь желаемое воспринимал за реальное.

— Так я вам скажу, — вдохновенно, как поэт, зажигался он, — не будет Стратона Стратоновича — не будет и «Финдипоша». Потому что «Финдипош»… Так я не потому так говорю, что здесь сидит Стратон Стратонович. Так я могу сказать даже тогда, когда его нет… Так вот, я говорю… «Финдипош» существует, пока живет… Точнее, пока с нами Стратон Стратонович, с нами и «Финдипош». Ибо они, так я так мыслю, будто природой созданы друг для друга. Я лично не представляю «Финдипоша» без Стратона Стратоновича, как и Стратона Стратоновича без «Финдипоша»…

— Ну, ну, — снисходительно говорил Ковбык. — Хватит вам об этом, Михалко. Незаменимых у нас нет.

— Есть, — возражал Ховрашкевич. — Так, я вам говорю, есть…

— Ничего вы не скажете, нет.

— Так я извиняюсь, но исключения есть… Вы исключение, Стратон Стратонович…

Ковбик махал безнадежно рукой, воткнул в мундштук папиросу и говорил:

— Никаких исключений. Такого, кто вас переговорил, природа еще не создала. Разве что… Кхм, — прокашлялся он. — Вас, Михалко, это я по-дружески, не сердитесь… Разве что вас скрестить с Маргаритой Изотивной, тогда, может, и получится этот уникум…

Ховрашкевич делал вид, что сердится. А сейчас он помалкивал. Молчал и Ковбик, только на лице шевелились желваки и казалось, что Стратон Стратонович пережевывает еще недозрелые мысли и догадки. В кабинете было тихо, как в яме.

— Ели-пали, — вдруг нарушил эту тишину Чулочка.

— Масик, — сердито взглянул на него Стратон Стратонович, — хоть в такие минуты не ругайтесь. Неужели все погибли? — Ковбик вернулся всем корпусом к Ховрашкевичу.

— Жив остался только хамелеон, — ответил Ховрашкевич.

— Вы слышали, Грак? В трагические минуты жизни в живых остаются только хамелеоны, — прошептал в «мидасовом ухе» Грака Сидалковский.

— Вы бы своими мыслями поделились с коллективом, — Ковбик выбил из мундштука пепел и продолжал интенсивно думать.

— А чего, — поднялся во весь свой рост Сидалковский. — Мысли — не золото, — он посмотрел в сторону Грака. — Я ими могу поделиться, но перед этим хотел знать, что это за смерть…

— От ежей и ондатр пахнет, — со злобой сообщил Ховрашкевич.

— Чем? — не дал ему кончить Ковбик.

— Алкоголем…

— И убийством, — закончил Сидалковский…

— Что вы мне здесь дуэт разыгрываете! — рассердился Стратон Стратонович. — У кого какие догадки, гипотезы? Вы их накануне юбилея, Ховрашкевич, не спаивали?

Тот отрицательно покачал головой.

— Если это так, — развивал свои мысли Стратон Стратонович, — я вам скажу: под ваши ежи и ондатры подложили хорошую свинью. Не попоили меня — попоили ежей, — многозначительно закончил он.

— Это дело рук Нещадная, — вдруг произнесла Дульченко, которая до этого молчала, как скифская баба.

— Почему вы так думаете, Маргарита Изотивна? — ласково переспросил Ковбик.

— Я не думаю — я знаю. У меня шестое чутье…

— Да, — махнул рукой Ковбык. — У меня тоже шестое. Но нам шестого чутья мало. Нам нужны факты.

— Это сделал Чомбе, — сказал Грак.

— Кто-кто? — Ковбик повернулся на высоких каблуках.

— Я извиняюсь, Беспощадный, — поправился Грак. — Чтобы отплатить за увольнение. Он пришлет комиссию и заявит, что Михаил Танасович во время своих экспериментов спаивал животных… Ну для смелости… И вот последствия…

— Здесь есть логика, — Стратон Стратонович мерил большими шагами кабинет, хотя сам был мал. Но это делать ему нравилось.

Все смотрели на него, и каждый думал о своем. Для Грака он напоминал землемера, отмеряющего колхозные поля. В глазах Бубона Ковбик вырастал к хозяину шагающего по площади городу. Только Чулочек представлял Ковбика почему-то огромными ножницами. Сам Ковбик думал о Нещадиме, которому в последние дни кто-то приклеил прозвище Чомбе…

…Известие об этом дошло и до Ария Федоровича. Он сначала побагровел, потом посынел, тогда налился кровью и начал крутиться по коридору, как песик, которому неожиданно прицепили к хвосту прищепку.

— Я так этого не оставлю! Нет, дорогие, у меня это так не пройдет… Я вам не Чадюк, — он ворвался в кабинет Ковбика, забыв постучать и забыв о том, что Стратон Стратонович этого не любит. Бумаги вместе с последним приказом Ковбика о премиальных Ховрашкевиче и Панчишке полетели наземь.

— Вы врываете в мой кабинет, как цунами, — разозлился Ковбик, читавший о цунами в газете.

— Но так дальше я терпеть не могу… Они не наукой занимаются, а только тем, что придумывают на каждого всяческие прозвища…

— Вы спокойнее можете, Арий Федорович? Что произошло?

— Меня в «Финдипоше» прозвали Чомбе, — пожаловался он. — Я этого так не оставлю.

— Кто прозвал? — спокойно спросил Ковбик.

— Чулочек. Это ваш тихоня. Кто еще? Ему здесь все позволено…

— Конкретно! — бросил Ковбик.

— Конкретно: Чулочек.

— Позовите мне Чулочку.

Арий Федорович вскоре вернулся вместе с Чулком.

— Товарищ Панчишко, — официально начал Стратон Стратонович, — вы примерно знаете, в каком учреждении вы работаете?

— Знаю, — Масик испуганно посмотрел на Нещадима. Тот стоял как холодильник, в котором морозильник выпустили наверх.

— Так вот, я вам хочу напомнить, что у нас филиал научно-исследовательского института по изучению спроса на шапки. А вы думаете, что это детский сад. Только с той разницей, что здесь хоть не кормят из ложечки, да зато дают заработную плату… и премиальные.

— Но, Страт Стратич…

— Я вам не Страт Стратич… Вы меня не сокращайте! Вот вы на нашего, всеми уважаемого…

После последнего слова Арий Федорович поднял глаза и взглянул на Ковбика, отыскивая в его глазах оттенок иронии. Но ничего подобного там не заметил…

— Так вот, я повторяю… Вы на нашего уважаемого Ария Федоровича придумали позорное не только для него, но и для нашего учреждения прозвище…

— Какое? — скривился Масик.

— Чомбе! — выпалил Ковбик, словно бросил петарду.

— Почему?! — подхватил ее чулочка. — Я… Чомбе…

— Не вы Чомбе, а Арий Федорович Чомбе, — поправил Ковбык.

Арий Федорович еще раз подозрительно взглянул на Ковбика, но и в этот раз ничего подозрительного не заметил.

— Я?! Придумал Чомбе?!

— А кто же, дорогой, по-вашему, я? — согнулся, переспрашивая, Нещадим.

Масик начал понемногу, кажется, отходить.

— Я вам все объясню, Страт… Стратон Стратонович…

— Объясните, объясните, — Ковбик поддернул штаны.

— Как-то Арий Федорович подслушивал… простите, стоял у нашей двери…

— Это было случайно, — прервал его Нещадым.

— А я и говорю, — согласился Масик. — Арий Федорович случайно стоял у нашей двери. Мы сидели с Ховрашкевичем и Адамом Кухликом… Простите, Адам Баронецкий… Вдруг телефонный звонок. Я снимаю трубку и слышу: Алло! А Чомбе можно?» — «Какого Чомбе? — возмутился я. — Это солидное учреждение — «Финдипош» и никакого здесь Чомбе нет!» И хотел уже положить трубку. Вдруг открывается дверь — и вбегает Арий Федорович: «Не бросайте трубки. Не бросайте трубки, — закричал он. — Чомбе — это я», — Панчошка повернул свое ласковое и розовое лицо к Нещадиму: — Так было, Арий Федорович? Ну, скажите?

— Вы… вы… вы… — Арий Федорович захлебывался, — вы негодяй, дорогой! Вы больше негодяй, чем я представлял…

— Ну, зачем же вы так грубо? — перебил его Стратон Стратонович. — Чулочек вас ничем не обидел…

— Но он все сместил. Понимаете, сместил… Это было тогда, когда они придумали на меня прозвище. После этого был телефонный звонок…

Ковбик тогда в душе искренне смеялся. Теперь ему было не до смеха. Ежи и ондатры споены и от большой дозы алкоголя отбросили, как он говорил, конечности, так и не успев войти в бессмертие и историю.

— Они вошли только в смерть. У кого же какие предложения? Я тоже не сомневаюсь, что это дело рук Нещадяя… И нам со дня на день нужно ждать приезда комиссии по расследованию…

— У меня есть предложение, — обиженный в своих чувствах, во второй раз поднялся Сидалковский.

— Юбилейный концерт? — кольнул его Ковбик.

— Периферийный отлов ежей и ондатр под предлогом изучения спроса на шапки…

— А четче? — Ковбик остановился перед Сидалковским и пристально посмотрел ему в глаза.

— Четче: у благородного тестя Евмена Николаевича во дворе стоит амфибия. Я готов в этот же момент отправиться в кругосветное путешествие в поисках ондатр и ежей. В этом меня поддержит и Евмен Николаевич. Главное, чтобы Филарет Карлович дал нам свою амфибию.

— Папа дадут, — заверила Зося.

— Тогда будет все: и мех, и колючки, — закончил Сидалковский.

— Это идея, — кивнул Ковбик. — Но все это нужно держать в секрете. Вы гарантируете, что наловите ондатр и ежей?

— А сколько их нужно, Стратон Стратонович? — спросил Грак.

— Шесть пар колючих, шесть пар мягких…

— Да, так я извиняюсь, — вмешался Ховрашкевич, — из ондатр: четыре самки и два самца. Из ежей это будет наоборот: самцов четыре, самочек — двойка…

— Это по линии Евмена Николаевича. У него диплом с отличием, и, я думаю, он сумеет отличить самца от самки, — бросил реплику Сидалковский.

— Но я вас вот о чем попрошу, Сидалковский, — задымился сигаретой Стратон Стратонович. — Как можно скорее! Мы тем временем здесь все как следует обдумаем… Приказ о командировках, Маргарита Изотивна, подготовьте немедленно, а вы, Карл Иванович, выдайте деньги! И еще одно: распределение о премиальных придется, Карл Иванович, пересмотреть… Мы, кажется, в первом варианте несколько субъективно подошли к этому важному финансовому делу, — сказал Стратон Стратонович и по-отечески взглянул на Сидалковского, чего раньше не водилось.

— Грач, — обратился Сидалковский к Евмену Николаевичу, когда они покинули кабинет, — вы заметили приступ служебной совести?

— У кого? У меня? — переспросил тот.

— От скромности вы не умрете. Зачем это преувеличение? Где у вас совесть, Грак? Вы же сами меня уверяли, когда собирали в ведро золотой дождь генерала Чудловского, что совести у вас давно нет. Не у вас приступ, Грак, у вашего руководителя — Стратона Стратоновича. Но в этом ваша заслуга и немного моя. Я ему подал идею, вы будете ее осуществлять. Грак, помните, ничто людей не делает такими добрыми, как горе. А вот такая неприятность, как смерть неродившихся шепеонов, сделала Стратона, Стратоновича объективным. После этого, возможно, и вам, Грак, перепадут премиальные, хотя в «Финдипоше» вы работаете без года три дня.

Они вышли на улицу. Над «Финдипошем» поднималось солнце. Ртутная колонка угрожал разорвать стекло и ударить серебряным фонтанчиком в небо. Настроение у Сидалковского было бодрое и жизнерадостное. Хотелось любви, теплого и жареного картофеля на сале, и свежих красных помидоров к колбаскам по-львовски.