«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ IV,

"Понедельник — тяжелый день даже для Адама", — подумал Сидалковский, глядя на распухший нос кассира "Финдипоша" Баронецкого-Кухлика, нерешительно переступившего порог кабинета.

— Что у вас, Адам? — спросил Сидалковский отцовским тоном, потому что, как мы знаем, имел уже на это право.

Адам в ответ только шмыгнул отечным носом — то ли от слез, то ли от перепоя.

— Все ясно, — понял Сидалковский. — Началась настоящая семейная жизнь. Плод из дерева познания и зла вы с Евой уже съели, и теперь Ева хочет на свободу, туда, «где парус одинок в тумане моря у Ялты».

— Я принес вам заявление. Она поздно возвращается домой. Бывает, вообще не ночует дома. Говорит, что я ей надоел, как горькая редька.

— Преувеличивает, — сказал Сидалковский и указал Адаму на стул. — Я думаю, вы для Евы были сладостными.

— Даже по имени меня не называет, — пожаловался Адам и посмотрел на Сидалковского с надеждой.

Седалковский сел на край стола и, убрав свою любимую позу, начал, даже не взглянув на поданное Адамом заявление.

— Женщина — это комнатный цветок, Адам. Она любит уют, солнце и нормальную температуру. Если же этого нет — она увядает по лучшему, чем вы, садоводу.

— Но я создал ей такие условия, — развел руками Адам.

— Наверное, перегрели. Дополнительное тепло и подкормка приводит к дополнительным росткам, — ответил Сидалковский. — А может, она посеяна не на этой почве? Ваша Ева, Адам, очевидно, не слишком декоративна. К жизни в уютной комнате она не приспособлена. Тем более на шестнадцатом этаже. Может, она как гератекорпус аренариус? — Сидалковский соскочил со стола. Адам с удивлением посмотрел на него и ничего не понял. — Гератекорпус Аренариус — это по-нашему перекати-поле. Такому растению нужна степь и ветры, корни они глубоко не пускают. Даже в Киеве.

— Что мне делать? — тихо спросил Адам.

— В этих случаях цветы вынимают из горшков, как любовь из сердца, и насаживают туда хорошо приживающихся.

— А что вы мне посоветуете?

— Будьте мужчиной, Адам. Вас им создала природа, хотя религия пытается убедить профсоюз, что бог. Будьте, Адам, мужчиной, — говорил Сидалковский, и создавалось такое впечатление, что он больше заботится о красоте своего стиля, чем о разбитой молодой семье. — Это единственное благо, которое нам дала природа. Не будьте тряпкой. Женщины не любят таковых. Помните, — голос Сидалковского звучал, как струны гитары в лунную ночь, — любовь не выдается по спецталончикам, как молоко в «Финдипоше». Его нужно завоевывать. А завоевав — отстоять.

Адам смотрел на Сидалковского почти таким же взглядом, как и на Еву. Только Еву он любил, а Сидалковскому по-хорошему завидовал. Завидовал и доверял, потому что где-то в душе был уверен, что и Сидалковский такой же несчастный, как и он. Ведь и у той жизни не сложилось: платит алименты. Его тоже бросила жена. Других вариантов Адам не допускал: всех мужчин бросают только женщины. Они — самое зло на земле, из-за них все несчастья.

А глава местного «Финдипоша» не унимался. Как настоящий романтик, любитель моря и похождений, он даже в этой житейской прозе видел красоту и украшал чье-то горе в своем воображении. В профсоюзе он еще чувствовал себя неуверенно. Подобно тому, как Адам с Евой в браке, и поэтому в разговоре чаще пользовался морскими терминами, чем профсоюзными.

— В вашем деле, Адам, есть только два варианта. Первый — набраться мужества и оставить Еву. Поздно или рано все равно это произойдет. Такие браки, как у вас, кончаются так же неожиданно, как и завязываются. Но задача профсоюза, — Сидалковский подошел к сейфу, которого Чигиренко-Репнинский покрасил под хорошо поджаренный каштан, — спасти любой ценой вашу в прошлом здоровую и крепкую семью. Хотя я по практике знаю, — положил руку Адаму на плечо и замер в позе молодого актера, — пускающиеся в плавание женщины редко возвращаются к родным гаваням. Разве что тогда, когда у чужих неожиданно терпят аварии. Но и после этого, оправившись, при первой же возможности снова поднимают паруса и уходят с попутным ветром, часто даже без компаса и карты.

Седалковский сел в кресло, вынул из ящика разукрашенную импортную коробку с дорогими сигаретами. Почему-то вдруг вспомнил Мурченко. Что-то у них с Адамом было общее. Но что именно? Наверное, доброта. У Сидалковского тоже было кое-что общее с Мурченко. Но что именно? Видимо, сигареты, которых он не курил, как и Славатий, носивший их для «форса». А если уж курил Сидалковский, то курил так красиво, что ему завидовали даже курильщики, давно выкурившие изо рта зубы. Сидалковский взял коробку и подал Адаму.

— Курите, — предложил он. Адаму от такого жеста хотелось заплакать, Сидалковскому расцеловать. Себя.

— Спасибо. Не научился, — сказал Адам так, словно оправдывался в чем-то.

— Мужчины же — абсолютная противоположность женщинам, — философствовал Сидалковский дальше, пряча сигареты на место. — Мужчины — как Магелланы. Они тоже часто пускаются в путешествия, хотя и не кругосветные, но, как правило, возвращаются обратно, домой, и в основном разочарованы: либо в своей жене, либо в чужих. Правда, во время таких путешествий они при первой же возможности не забывают бросить якорь в неизвестной и тем прекрасной гавани. Вы меня понимаете, Адам?

Адам полуутвердительно кивнул головой.

— Женщины кругосветных путешествий не совершают, они навечно остаются в новооткрытой гавани. Если же и гавань их не удовлетворяет, продолжают поиски девственных материков. Так, дорогой друг, — закончил Сидалковский. — Чем вам может помочь профсоюз? Боюсь, нечем. Но Евой мы займемся. Это наша обязанность… Наша и администрации.

У Адама на ресницах повисли слезы, как капли воды на неотремонтированном жэком кране в квартире Карапет.

— Если вы уверены, что Ева в плавании, но недалеком, завтра немедленно принесите ее фотографии, — у Сидалковского вдруг родилась идея, и он загорелся, как финдипошовский сейф под солнечными лучами. — Желательно в профиль и анфас.

Адам, который большую часть своей сознательной жизни провел с цифрами, а не с женщинами, встал и спросил:

— А размер? Каков размер фотографий?

— Тринадцать на восемнадцать, если есть, и во весь рост. Ведь вашу Еву не все в «Финдипоше» видели?

Адам вышел. Сидалковский хотел остаться в кабинете, но, услышав в коридоре шум, вышел и себе. Оказалось, что из дальних северных странствий приехал Даромир Чигиренко-Репнинский. У его мастерской собралась толпа. Чигиренко стоял в позе Брюллова и что-то горячо рассказывал. От него веяло северными ветрами, соленой тараней и ночным костром на берегу моря. Чигиренко-Репнинский наконец закончил свою картину и выставил ее на суд. Он живо что-то объяснял Ховрашкевичу, а тот все время перебивал:

— Так ты меня, Даромир, послушай. Здесь надо, я тебе скажу, да…

Даромир, заросший больше, чем это было возможно, кивал головой и тут же на ходу дорисовывал последние свежие детали, как краска. Кисть в руке Даромира вела себя так, словно им стирают прах или паутину.

Финдипошивцы рассматривали картину, но каждый почему-то от нее отступал, пытаясь спрятаться за спиной товарища. Беспощадным ничего не понял, но когда подошел ближе, сделал то же самое. Он взглянул на новый шедевр Даромира, и ему стало неловко за свою обувь. Теперь он все понял. Один Сидалковский стоял впереди них и воспринимал эстетическую ценность картины с олимпийским спокойствием. За свою обувь ему краснеть не приходилось.

Чигиренко-Репнинский с презрением осматривал своих ценителей, стоявших притихшие и совсем маленькие на ее фоне. Только Зося смотрела на нее с высоты, и то недолго, потому что немедленно ушла, так и не поняв восторга финдипошивцев.

— Ради таких ботинок стоит жить, — сказал Сидалковский. — Хорошая обувь. Как детство в воспоминаниях.

Ховрашкевич неприязненно стрельнул на него из-под мохнатых бровей и задумался, подыскивая какую-то мудрую фразу. Он, безусловно, знал все и разбирался даже в картинах Чигиренко-Репнинского. Но его на холсте заинтересовала не обувь, а то, почему краснеет черешня, когда созревает. Это явление не умещалось в теорию импрессионизма, и он тщательно искал других объяснений.

Наконец Ховрашкевич нашел его и начал объяснять:

— Так я вам скажу…

— Где бы его найти такую работу? — вдруг раскололся потолок, и все обернулись, взглянув на приближавшегося к ним Стратона Стратоновича, как МАЗ. — М-м-мда-а-а! Только пришли! Не успели места нагреть! Уже болтают! Утром! Умыться надо! Ну и работа же! А в командировку ехать некому! Руки дрожат! Кто же спрос учить будет? Бухгалтер!

Все молча стали расходиться. Один Ховрашкевич позволил себе остаться и сказать:

— Вот Стратон Стратонович вам объяснит, что к чему…

— Размазня, — бросил Стратон Стратонович и пошел дальше по коридору с видом ледокола, перед которым разламываются айсберги. — Маргарита Изотивно, кто будет спрашивать, я в Киеве. На симпозиуме!

Все облегченно вздохнули и поспешили к Маргарите Изотовне узнать, не собирается ли на симпозиум еще и Арий Федорович.

Даромир, как всегда, садился в приемной напротив Зоси, брал лист плотной бумаги и фломастером набрасывал первые штрихи к будущей картине. Зосе он объяснял, что такое импрессионизм, абстракционизм, модерн.

— А к какому течению вы относитесь, Даромир? — интересовалась Зося, а Маргарита Изотовна неожиданно сердилась.

— У меня модерн тесно переплетается с абстракционизмом.

Последнее слово ужасно негативно действовало на Дульченко. Она на него реагировала, как индейка на красную фуражку дежурного по вокзалу, менялась на лице и замечала:

— И не совестно ли вам так говорить молодой девушке? Как у вас язык не станет поперек горла?

Какие ассоциации у нее вызвало слово абстракционизм — даже Ховрашкевич не мог догадаться. Даромир поднимался, пожимал широкими, как шкаф, плечами и уходил.

— Что эта баба разбирается в искусстве, — ругался он.

А Маргарита Изотивна тем временем садилась на своего возлюбленного конька и учила Зосю:

— Зосенько! Красавица вы моя! Не верьте ни одному человеку на свете. Все они лжецы и шарлатаны. У меня есть опыт, поверьте мне. Думаете, этот бородач лучше? Вы верите его письмам? Он же где-то на Севере шлялся. Думаете, ему картина нужна была? К женщине ездил.

— Он же холост, — возражала Зося.

— Все они холостые. А как только возьмет вас, оказывается, аж на двоих алименты платит. Возьмите этого… Нашего красавца… Сидалковского.

Зося внезапно загоралась и закрывала глаза, покрывавшиеся хрупкими, розовыми, с синими прожилками веками, похожими на большие лепестки утренней незабудки.

— Его обманули, — защищала Сидалковского Зося.

— Кто обманул? Кто обманул? Вы ему верите? Такого обманешь! Он сам хороший обманщик. Я их всех знаю. Знаю и ненавижу. И поверьте мне, Зосенька, Дульченко никогда ни за кого не выйдет замуж… Вспомните мое слово. Я не буду Дульченко, если это слово нарушу…