«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XX,

Генерал второй день подряд лежал на топчане. При всех регалиях, но без сапог. Топчан вы явился для него маленьким, и ноги свисали, как с прокрустового ложа. Сидалковский вошел в комнату походкой Варфоломея Чадюка: тихо и осторожно. У Филарета Карловича дернулись усы, и ноги в тот же миг исчезли под зеленым одеялом, похожим на шотландский плед.

— Что вам от меня еще нужно, Сидалковский? — Чудловский не договорил и, казалось, снова собирался закатить свои большие выпуклые глаза под лоб.

— Только без повторений, Филарет Карлович. Я никого не люблю вызывать на «бес». Даже Софию Ротару, хоть она мне и симпатизирует.

— Сидалковский, вы подлец. Вы красивый подлец. Вам такого никто еще не говорил?

— Это воспринимать как комплимент? — спокойно поинтересовался. — Как обиду?

— Я думаю, что это придает вам гордость. Ведь именно этим вы кичитесь! Вы на жизнь смотрите, как на игру! Вы забрали у меня Зосю, вы разбили ее и мои надежды. Я уверен, если бы не вы, Сидалковский, Грак никогда бы не стал моим зятем. Так вы его натолкнули, вы ему такое подсказали.

— Не гиперболизируйте, Филарет Карлович.

— А вы не перебивайте меня, если хотите выслушать до конца. Вы ведь за этим пришли?

— Слушаю и молчу, как сфинкс…

— Тот сфинкс, что вы с моим зятком разбили? — Филарет Карлович слез с топчана.

Кортик неожиданно задел стакан с чаем и расколол его пополам. Она некоторое время еще содержала в себе желто-коричневую жидкость, а потом вдруг распалась, и чай полился на топчан. Чудловский, выругавшись своим любимым «до холеры», снял со лба полотенце и принялся вымокать им липкую подслащенную жидкость. В комнате вдруг стало темно. Сквозь окно ударила молния, словно ножницами, раскраив полнеба, и яркий отблеск упал на старый желтый пергамент в руках Сидалковского.

— Это карта, — сказал он.

— Вижу, — тихо ответил Филарет Карлович. — Это из-за нее вы копали траншеи, раздробили сфинксов, а нашу спокойную жизнь превратили в ад. Зачем вы, Сидалковский, влезаете в душу? Зачем вам наши семейные тайны?

— Тайны существуют для того, чтобы их раскрывать.

— Но их у меня нет.

— Филарет Карлович! Если бы их у вас не было, я бы к вам не пришел. Я бы не устраивал вам этот допрос. Вы же мне так интригующе зашили в пиджак десятку с профилем Николая Второго. Зачем это? Или вот эта карта, эти ваши непонятные эполеты… Вы что, у них так и спите? И сфинксы, пока молчащие, как и вы, — Сидалковский испытующе посмотрел на Чудловского, будто укоряя: «И после этого вы говорите, что у вас нет никаких тайн? У каждого человека есть свои маленькие тайны. Без тайн человек не может существовать».

Филарет Карлович не спускал с него больших выпуклых глаз и словно угадывал мысли Сидалковского.

— Да, — сказал он наконец. — Тайны есть у каждого из нас. Но у каждого человека наступает тот момент, когда он хочет перед кем-то исповедоваться, извиняюсь, очистить свою душу от ненужного ему бремени. Такой момент, извините, сегодня настал и для меня. Я очень далеко вошел. Старик уже, но до сих пор, как вы, Сидалковский, притворяю себя не тем, кем является на самом деле. Вы спросите, зачем мне это? Спросите. Не отвечу. Простите, но скажите, как хоть вас зовут, Сидалковский?

— Евграф! — ответил Сидалковский.

— Поэтому вас и называют в Финдипоше графом?

— Может быть, и потому. А может быть, через что-то другое…

— Я это смотрю на вас, Сидалковский, — продолжал Филарет Карлович, — и думаю: когда-нибудь вы закончите так, как я. Разочарованием. Крахом. Когда я слушал ваши рассказы о кругосветных путешествиях, вы не поверите, смотрел на вас, а видел себя.

— История повторяется, — вырвалось у Сидалковского, хотя он сначала обещал не перебивать Филарета Карловича.

— Я знаю, вы не поп и не ксёндз. И никогда ни тем, ни другим не станете. Но у вас есть что-то от святости. Может, потому мне и захотелось вдруг исповедоваться перед вами. Как перед своим прошлым…

"Как перед своим повторением", — подумал о себе Сидалковский, а вслух добавил:

— Долгая исповедь, Филарет Карлович.

— У меня жизнь тоже не короткая. Когда вы рассказывали о портах, в которых никогда не бывали, я видел в вашем лице…

— Простите, но мне приходилось бросать якорь в Генуе, Венеции…

— Возможно. Я тоже когда-то был таким: искал приключений, жил иллюзиями. А кем я стал, хотите знать, Сидалковский?

Евграф кивнул. Кажется, не впервые ли он потерял свойственное ему чувство юмора, оптимизм. Неожиданно его охватила печаль, на душе стало тоскливо-тоскливо.

— Женщины, — Филарет Карлович заметил, что Сидалковский его внимательно слушает, — женщины, извиняюсь, когда им тяжело, плачут. Тогда им становится легче. Мы, мужчины, когда несем на душе ненужное бремя, то ищем человека, с которым хочется поделиться.

— Филарет Карлович, — вдруг выпалил Сидалковский. — Не интригуйте меня. Я тайны люблю, как красивые женщины и вина. Но чтобы я к ним окончательно охладел, я должен раскупорить бутылку, попробовать на вкус, а потом успокоиться, разочаровавшись от того, что красивая этикетка не соответствует содержанию. Вы меня, Филарет Карлович, поняли? Не разжигайте в душе моей огня. Что за золотая монета, что за карта, что за сфинксы наполнены желтым металлом?

Пока Филарет Карлович собирается с мыслями, а в квартире повисает такая тишина, как под люстрой, мы тем временем быстренько расскажем, что же случилось в ту субботнюю ночь в усадьбе Чудловских.

Монеты из брюха сфинкса сыпались как золотой град на землю. Глаза Грака загорались, словно испорченный светофор, который подавал только желтый свет.

— Сидалковский, — тихо прошептал Грак. — Что мне делать с этим золотом?

— Я вижу, вас все-таки волнует будущее, Грак. — Сидалковский устроился поудобнее на пороге крыльца, пытаясь заложить ногу на ногу. Это ему не удалось, тогда он их просто протянул. — За границу, — продолжал он спокойно, — я бы не убегал. Я бы сдал деньги государству. За полученные проценты построил себе дачу. Недалеко от города. Столичного или портового. Где-то на таком месте, чтобы с одной стороны сверкала река, а с другой шумел лес. Чигиренко-Репнинский разрисовал бы домик, как «Финдипош». Особенно фронтон. Вы, Грак, отстали от времени. Люди теперь снова больше всего уважают лоск. Лоск — это самое главное в нашей жизни. Лоск в одежде, в квартире, лоск, если хотите, в манере говорить и есть, в почерке, в поведении. Во всем лоск! Тогда и люди будут к вам относиться по-другому — будут уважать вас.

— Чудак ты, Сидалковский.

— Я не чудак, Грак. Чудак — вы…

— Ты артист, Сидалковский.

— В этой жизни, Грак, все артисты. Вы только присмотритесь. Каждый играет свою роль в силу своих возможностей. Да, я тоже артист, но более талантливый, чем вы.

— А что ты сделал бы с нашим «Финдипошем»?

— В «Финдипоше» я, прежде всего, построил бы фонтаны в виде золотого дождя. Здесь тоже нужен лоск. Накупил бы красок. Фонари — это банально. Я бы закрасил воду. Каждый фонтан имел свой ручей: розовый, желтый, зеленый, голубой, оранжевый, синий. О Грак, вы даже не представляете! На фасаде «Финдипоша» не висела, а горела неоновая вывеска. Не такая, как сейчас. Это приметил. Каждая буква состояла бы из радужно-окрашенных ондатровых шапок: «ДАМ КАЖДОМУ ГРАЖДАНИНУ ПО ШАПКУ!» Построил бы водоемы и тоже с разноцветной водой, водорослями. В них бы плавали ондатры, как норки: голубые, белые, бархатные, янтарные, зеленые, свекольные. В специальных красителях росло бы потомство. Вы представляете, Грак? Нет, вы себе представить не может. У вас убогая фантазия, супергений! — Сидалковский поднялся и похлопал сфинкса по спине. — Потом… — Сидалковский взглянул в небо. На нем ни одного облачка. Только сверкали, как далекие светы, звезды и, казалось, ехидно улыбалась луна. Сидалковский мечтал: — Во дворе «Финдипоша» разбил бы сад, но не такой, как собирается посадить Ховрашкевич. Это тоже банально. Его фантазия, как и теория, куца, как хвост ежа. У меня на аллеях в стиле ампир, а может, и барокко появились бы скульптуры: Марса и Зевса, Посейдона и Нептуна, Венеры и Афродиты, Одиссея и Пенелопы, Перуна и Ярила. А также моего любимого Нарцисса. Прекрасного Нарцисса с амазонками. Для вас, Грак, по спецзаказу поставил бы статую Аполлона Бельведерского. Для Зоси — Андромаху, для Дульченко — нимфу Калипсо.

— Что ты все время со своими андромахами носишься?

— Я вечный студент, Грак. Есть такая категория студентов — может, слышали?

— Это я уже слышал, — присев на колени, Грак обхватил обеими руками ведро с монетами и дрожал: то ли от возбуждения, то ли от холода, который его неожиданно прохватил, то ли от «золотой лихорадки», как говорил Сидалковский. — Ты мне лучше скажи, что бы ты сделал на моем месте с этим золотом?

— На вашем? Первое — ни с кем бы не делился. Во-вторых, прирезал бы соучастника. Впрочем, Грак, я вижу, у вас так горят глаза, что золото перед их блеском бледнеет. Включите свой фонарь Диогена. Куда вы его забросили? Потому что я золото на звук не воспринимаю, хотя всем существом чувствую: в ведро монеты сыплются щедро.

Тусклый луч Гракового фонаря скользнул по ведру, в которое еще продолжали сыпаться желтые кружочки.

— Наконец-то вы нашли свое Эльдорадо, Грак! Как вам здесь не позавидуешь? Золотую жар-птицу вы поймали в Финдипоше, потом вы бросились за золотым руном, и на тебе: напали на золотую жилу кобылятинского Клондайка. Где салютант! Привет вам, Грак! Я искренне поздравляю вас! День иллюзий и ночь разочарований!.. Вы только взгляните, Грак, как от времени позеленело ваше золото…

Грак схватил в пригоршню несколько монет и разочарованно произнес:

— Это же медные пятаки…

— В этот раз вы не ошиблись.

Грач неожиданно охватил такую ярость, как это случается с людьми, которые ждут от жизни больше, чем они того стоят. Он со злости бросился на второго сфинкса и по самую рукоятку всадил долото в белое и чистое алебастрово-гипсовое тело, где по сведениям анатомов должно было биться невинное сфинксовое сердце. Вдруг залаял Цербер, и его лай подхватили все кобылятинские псы. Собаки так лаяли, будто в городок неожиданно пришел поп из соседнего прихода.

На шум выскочил генерал Чудловский при всех своих регалиях и аксельбантах. Похоже, он еще с ночи готовился к какому-то военному параду. Генерал включил свет на крыльце, и то, что он увидел, показалось ему битвой под Пилявцами. По крайней мере, так о нем подумал Сидалковский.

— Ты сумасшедший! — воскликнул он. — Ты сумасшедший! До холеры! До холеры тебе эти медяки сдались?

Больше Чудловский не произнес ни слова. Он упал, как подкошенный косой, его подняли и без сознания положили на топчан…

И вот Сидалковский снова перед ним. Не Грак, не Зося, а Сидалковский с золотой монетой и пергаментной картой в руках.

— У вас есть что-нибудь от красивого дьявола, Сидалковский. Вам, наверное, и трижды обманутые девушки доверяются в четвертый раз?

Сидалковский не ответил.

— Что ж, вы победили на этот раз. Я исповедуюсь перед вами, Сидалковский.

— Только без самопожертвований, Филарет Карлович! Я не жесток, хоть вы мне это и приписываете.

— Во всем виноват я. Всю жизнь играл комедию. Теперь сам себя наказал и хочу выговориться. Когда вы впервые к нам вошли, Сидалковский, и я заметил, как на вас посмотрела Зося, поверьте, мне все стало ясно: Зося влюблена в вас. Любит, указывая на то, что вы алиментщик. В своей душе она и оправдала. Она уверена: вас обманули. Но я уверен тоже — такого, как вы, не обманешь.

— Не приписывайте мне лишних доблестей, — вежливо возразил Сидалковский. — На этот раз вы ошиблись, но я не оправдываюсь: вы не прокурор, я не подсудим. Так случилось, и я ни о чем не жалею. Детей матерей-одиночек тоже должен кто-то содержать…

— Ладно. Не будем докапываться. Это к моему рассказу не имеет никакого отношения. Когда я заметил, как покраснела Зося, я дал себе слово: женить вас на ней. Я думал, что разбираюсь в людях. Я ведь столько их видел на своем веку! Вы мне показались стяжателем, практиком, и я подумал, что такие люди, как вы, ради денег пойдут на все. Я разыграл комедию. Но я ошибся. Для меня это кончилось драматично. Стоило вам сказать слово, и Зося была бы ваша. Но вы на это не клюнули. Я всю жизнь ошибался, Сидалковский. Мне всю жизнь казалось, что я создан для чего-то особенного. В молодости тоже мечтал о дальних портах и не изведанных мною странах. Я искал приключений и мечтал по ночам морскими путешествиями и портами, но чем я кончил?!

— Генерал — это не так уж плохо, — перебил его Сидалковский. — Правда, я не могу понять, какой вы генерал: генерал-лейтенант или полковник? Я ведь никогда не видел ваших погон…

Чудловский уставился на Сидалковского и начал глотать воздух.

— Идите вы к холеры! — вдруг выпалил он. — Я такой генерал, как вы, Сидалковский, граф. Я всю свою жизнь служил в ресторане. За швейцарские лампасы меня и прозвали «генералом»… Вы же знаете, какие у нас в Украине плохие языки. Вот так я и стал генералом. Генерал Чудловский Филарет Карлович, — с упреком покачал головой он. — И вы на это клюнули? Я продал свой старый дом и переехал сюда. Думал, здесь меня так не будут называть, — продолжал «генерал» Чудловский. — Адрес изменился, дом тоже, а прозвище так за мной и осталось. Как оно перешло сюда — мне до сих пор не известно. Позже, уже на пенсии, я сам поверил, что я генерал. Потом купил себе амфибию у одного знакомого полковника в отставке. Думал, что от амфибии зависит будущее счастья единственной дочери. Но ошибся.

— Иллюзии и жизнь — это совершенно разные вещи, — сказал Сидалковский.

— Теперь я это знаю. Поэтому так тяжело переживаю ненужную женитьбу Зоси. Но я боялся, чтобы она не осталась старой девственницей. Это тоже страшно для девушки…

— Страшное, но не самое страшное, Филарет Карлович, — уточнил Сидалковский своим красивым дикторским голосом, которым гордился, очевидно, не меньше, чем своими запонками и почерком. Только первое он считал временным явлением (запонки могли потеряться), а второе — вечным, потому что «Даже после моей смерти, — говорил Сидалковский, — для потомков в моем доме останется мой хороший почерк и будет переходить, как семейная реликвия, из поколения в поколение, если то поколение у меня когда-нибудь.

— Однажды меня как генерала даже в школу пригласили, — продолжал тем временем Филарет Карлович, — на «голубой огонек» школьников. И я не пошел. Сослался на болезнь. Потом в то, что я генерал, поверила и Зося. Теперь я на пенсии. Пенсия у меня, конечно, не генеральская. Но я не жалуюсь. У меня есть все. Но всякий раз, когда я иду на почту получать ее, я не забываю забегать в сберкассу, чтобы принести Зосе действительно генеральскую пенсию. Работая в ресторане, я немного сэкономил. Я приносил ей утром, а после обеда снова клал на книгу — и так ежемесячно, — Чудловский на мгновение умолк, коснулся своих когда-то лихих усов, которые теперь неуверенно обвисали, поседели. — Я не хотел разочаровывать Зосю. Она так гордилась мной! Однажды я уехал в Одессу. На одесском толчке приобрел старые поношенные генеральские штаны, китель, фуражку и аксельбанты, даже три георгиевских креста. Они мне стоили двухлетних чаевых. Века я немолодого, поэтому легко убедил Зосю, что мне пришлось воевать еще в первую мировую войну, что я царский кавалер трех «Георгиев» и что об этом лучше молчать. Кортик и пояс мне перепродали наш официант. После этого я каждый вечер надевал все это на себя. Садился перед зеркалом и закрывал глаза. Боже, каких только баталий и сражений в эти минуты не видела перед собой Зося! Она любовалась мной. Вы знаете, какая она романтичная и мечтательная. Зося видела битвы, чувствовала запах пороха, слышала грохот канонады и взрывы снарядов. А я представлял себе родной ресторан, кордебалет. Перед моими глазами мелькали в черных, коричневых, ажурных чулках женские ножки. Я видел мини и макси. Но больше всего мне нравились мини. В моем возрасте больше ничего не оставалось. Как те женщины ходили, как они умели закидывать ногу на ногу и как они хорошо курили длинные болгарские сигареты, будто больше ничего в мире не умели делать! Я извиняюсь… Если бы не мой возраст, я сумел бы дослужиться до официанта. Я же немного и по-немецки умею. Я всё-таки воевал, хотя и не был генералом. Теперь приходится изучать справочники, военную терминологию. Специально для Зоси. Ведь она меня часто расспрашивает о разных битвах. А сколько на своем возрасте я видел красивых женщин! — Чудловский вдруг тяжело вздохнул. — Может, поэтому я и поздно женился на Терезе. Зося у нас поздняя. Когда вычитал, не помню, где именно, что от поздних браков рождаются гениальные дети. Особенно когда смешанные нации. Взял польку.

— А вы?

— Я не поляк, Сидалковский. Только употребляю несколько польских слов. От Весы, как воспоминание, остались. Умерла Тереза при родах. Роды были тяжелые и…

— Длинные, — добавил Сидалковский, представив почему-то перед собой Зосю.

— Не смейтесь, Сидалковский. У вас ничего святого за душой нет. Вы ради красного словечка готовы и циником стать.

— Вы начали о женщинах, Филарет Карлович. С радостью послушаю. Никогда не думал, что вы так интересно рассказываете… Тем более о женщинах. А женщины — это и моя любимая тема.

— О женщинах я могу рассказывать часами, — с удовольствием ответил Чудловский. — Сколько я их видел на своем веку! Всю свою жизнь только и делал, что раздевал и одевал их. И каких только женщин, Сидалковский! Какие дамы бывали в моем гардеробе! Теперь, мне кажется, таких нет.

— Все потерянное — прекрасное, как воспоминания и потерянный лотерейный билет, — мечтательно сказал Сидалковский.

— Надевал я женщин и ученых, и знаменитых футболистов, и доцентов. А скольких я артисток видел: балерин, певиц, кинозвезд! Всех не перечислить… Какие у них были шейки, плечи, декольте, бюсты, грации… Поверьте, Сидалковский, Чудловский в этом имеет вкус.

Сидалковский не перебивал его. Он, казалось, думал о своем, и перед его глазами проплывали собственные картины, воспоминания.

— Так, может, такая болезнь, — доносилось до Евграфа, — но я и теперь просиживаю по вечерам перед зеркалом. В форме, при всех регалиях. И любуюсь сам собой. Только тот ваш сумасшедший мешает. Говорит, папа… Как он меня этим «папу» раздражает! Говорит, отец, у вас китель не генеральский. Неужели в Одессе надули? Там могут! Может, вы бы посмотрели, Сидалковский?

— А откуда у вас золотые монеты? — Евграф уклонился от прямого ответа.

— Это тоже очень интересная история. Вы, наверное, слышали о знаменитой «шахине» из ресторана «Столичный»? На сэкономленных порциях она стала за несколько лет миллионершей. Скупала сервизы, золото, магнитофоны, хрусталь, золотые часы, бриллианты. Один такой бриллиант носил на золотом ошейнике даже ее пес по кличке Цезарь. Так вот именно в тот день, когда она «засыпалась», к нам в ресторан приехал один из ее помощников. Он пообедал и, одеваясь, вдруг заподозрил, что за ним следят. Он всегда был щедр на чаевые, но на этот раз его щедрость достигла апогея. Вы видите, Сидалковский, какая у меня рука? Все эти монеты, которые он мне высыпал, едва уместились в моей ладони. Я не придал этому никакого значения, полагал, медяки. Все же было так обычно и естественно. И только вечером, когда я начал подсчитывать свою дневную прибыль, едва не потерял сознание: мой карман был набит золотом! То золото я сдал государству. Мне оплатили деньгами, и впоследствии я купил за них ту моторную лодку, которая стоит во дворе. Вы не поверите, Сидалковский, но та десятка, которую я вам подарил, была последняя.

Чудловский умолк и, разминая ноги, подошел к окну, чтобы приоткрыть его. На дворе, как и утром, снова стало ясно и солнечно.

— А что значит эта карта, Филарет Карлович? — спросил Сидалковский.

— Карта? — переспросил Филарет Карлович, поворачиваясь лицом к Сидалковскому. — Я не знаю, как вам проще объяснить… Все это тоже бутафория. Детская игра на старости лет. Переезжая в этот дом, я неожиданно наткнулся на кусок пергамента. Тогда уже во дворе стояли эти сфинксы, эти столбы на крыльце (о таком дворе и крыльце мечтала Тереза), и я уже в эти сфинксы сбрасывал пятаки. Вот и пришла мне в голову идея. Все мы в молодости снили сокровищами, и я перерисовал эту карту из книги «Остров сокровищ», а буквы поставил свои. Я до того, как стать швейцаром, тоже был моряком, Сидалковским. Но дальше Херсона и Одессы не заплывал. Теперь вы меня поняли?

Сидалковский снова уклонился от прямого ответа.

— И последний вопрос, Филарет Карлович… Я уже почувствовал, что ваши рассказы как этикетки на винах: наклейки замечательные, а вкус не тот.

— Что поделаете? Я старался украсить свою жизнь. Хотел его сделать немного таинственным. Зося всю жизнь так жила. А пришли вы, привели этого сумасшедшего — и все разбили, как, может, и не дорогую, но очень красивую вазу…

— Итак, последний вопрос, Филарет Карлович. Где взялись эти медяки в сфинксах? Вы что, обокрали в молодости кассы киевского метрополитена?

— Вы меня обижаете, Сидалковский. Вы снова входите в свою роль. Я думал, что мое честное признание немного изменит вас. Вы ведь не такой, каким себя представляете!

— Сдаюсь, Филарет Карлович. Сдаюсь на милость богам и победителям.

— Запомните, Чудловский никогда не воровал. А только брал чаевые.

— Пятаками? — вырвалось у Сидалковского.

— Давали и серебряными, но я менял на пятаках. Не воровал, а менял в кассах метро…

— Почему вы не пустили их в обращение: не сдали в магазин или не обменяли на купюры?

— Я стеснялся. Мне этого не позволял совершить мою честь. Я ведь не нищий. А чаевые, так я извиняюсь, мне давали за работу. Я умел одевать женщин. Это им нравилось. Кавалерам тоже. Да и медяки, я извиняюсь, медяки — это надежное дело, — они до сих пор ни под какие денежные реформы не попадали.

— Ну ладно. Мне пора на работу, Филарет Карлович. Ваша биография мне понравилась. В шесть слов ее не вложишь, но и для папки следователя она тоже не подходит. От вас я ожидал большего…

— А я от вас, Сидалковский…

— От меня вы ждали зятя. Но я не солнце, Филарет Карлович, всех не согрею.

— Вы сумасшедший, Сидалковский. Сумасшедший такой, как я в молодости. И потому вы мне нравитесь. Потому я вам все и рассказал. Этого даже Зося не знает. Но вы кончите так, как я, поверьте моему опыту, Сидалковский.

— Я бы не назвал это радужным будущим, Филарет Карлович. Впрочем, я не говорю вам: "Прощайте". Я говорю вам: «До скорой встречи». И пусть ваша тайна будет моей.

— Зося ничего не должна знать…

— Это я вам обещаю. А на большее не рассчитывайте.