«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XVI

Дни шли как товарняки порожняком под окнами Ковбика; долго и скучно. Сидалковский, никогда не знавший, что такое печаль и печаль, ежедневно надевал, не спеша, красную ковбойку и костюм Валико (от кепочки он категорически отказался, как и от колеса), запихивал в карманы пачки лотерей и, насвистывая «Красную руту», отправлялся в парк имени. Поэт уверенно сидел на пьедестале, а неподалеку от него проходили страшные и яростные бои пенсионеров, которые развивали свои аналитические способности. Здесь сражались поклонники не только сицилийской или испанской систем, но и любители шашек и домино. Сидалковский смотрел на них и по-хорошему завидовал: «У этих пенсионеров есть все: пенсия и заслуженный отдых. А мне отдых только снится. Может, у меня в кармане есть выигрышная лотерея, но я не провидец, и какая из них выигрышная — не знаю… Они играют в шашки, я играю в жизни. Они сидят и думают, а я сижу и превращаю менее ценную бумагу в более дорогую — лотереи в деньги. А не подключить ли их к этой игре?

И вскоре Сидалковский действительно поставил распространение лотерей на широкую ногу: подключил сюда и шашистов, и доминишников. Те и те начали играть в лотерею, как в первые дни в спортлото.

— Система Сидалковского, — не без гордости говорил он своему коллеге по продаже спортлото, с которым познакомился для компании. — Лотерея в лотерее. Расходятся как мороженое во время школьных каникул в зоопарке.

С компаньоном было легче, а главное — веселее. Сидалковский умел сходиться с людьми быстро, как и завоевывать у них симпатию и доверие. Теперь он только подавал идеи «товарищу по колесу», совершенствовал системы продаж и осуществлял общее руководство.

— Ум, — говорил Сидалковский, — если он есть, можно применить повсюду. Даже в распространении лотерей.

Через систему Сидалковского покупатели образовывали такие очереди за лотереями, которые возможны только после 8 марта возле пунктов приема стеклотары. «Игра в лотерею» настолько захватила всех, что билеты просто не успевали подвозить.

— Ребята, это вам не игра в очко, — сердито предупреждал толпу сержант милиции. — В моем секторе не играйте, — умолял он, хотя после сдачи поста спешил переодеться и сам принимал самое активное участие в этой азартной игре.

Метод у Сидалковского действительно был отличный: в тот полмесяца он выполнил трехмесячный план, получил премиальные и даже устную благодарность от администрации центральной сберкассы.

«Системой Сидалковского» заинтересовалось и Министерство финансов — не меньше капитана Сапрыкина. Сидалковский был занесен в список республиканского управления "Спортлото", где даже получил переходящий кубок с бюстом Андрея Бибы и фотографию с автографами дублеров киевского "Динамо".

Так во второй раз пришла к Сидалковскому, как пишут в газетных очерках, не громкая, но неожиданная слава. Газеты, правда, на этот раз не сообщали о его достижениях, но о Сидалковском распространялись устные легенды почти во всех районных сберкассах. Одни уверяли, что он сын скрытого миллионера и те лотереи скупает сам для коллекционирования как шедевры эпох. Другие — что он хочет приобрести автомашину «Жигули» с холодильником на собственные деньги, а сделать вид, что выиграл в лотерею. Потому что, мол, боится раскрыть себя как наследника богатого дядюшки, недавно умершего то ли в США, то ли в Канаде.

Слава о Сидалковском, как и рассказы о нем, докатилась до трамвайно-троллейбусного управления, находившегося на противоположном конце города от сберкассы, к которой он был прикреплен. "Делегаты" приехали к нему немедленно, чтобы позаимствовать опыт. Это радовало самолюбие Сидалковского, и он, конечно, охотно с ними поделился — даже на общественных началах. Сидалковский был великодушен. У него было несколько приглашений и из автобусных парков. Здесь ему предлагали ставку водителя-ударника и звание почетного члена коллектива только за идею: как можно быстрее распространять месячные проездные и абонементные талончики, стоя на улице под зонтиком. Сидалковский решил дать один показательный сеанс массового распространения автобусных талончиков. Собрал, конечно, вокруг себя столько людей, сколько собирает только автоавария или ребенок, оставленный родителями. К Сидалковскому трудно протолкнуться даже милиции — настолько возрос повышенный интерес к талонам, что стали беспроигрышными, как лотерея.

Все шло нормально, если бы не свалившиеся на Сидалковского две «парашютистки», как две снежные глыбы из высотного дома.

— Ты… Седалище, — сказала одна из них. — Ей-богу, Маньки Сидалковый сынок! А его мать разыскивает, а он, видишь ли, билеты продает.

— Она же говорила, что он в далеком плавании.

— А что ей говорить?

Сидалковский вспыхнул, как просвещенный рубин, и бросился сквозь толпу в подземный переход. «От самого себя не уйдешь. От самого себя не уйдешь, — кричал в подсознании Сидалковский-первый. — Теперь в Вапнярке хоть не появляйся. Что скажут люди? Рассмеют. Все, хватит… Да будет Тамара. В Вапнярке она была бы первой красавицей. А в столице, конечно, есть и лучшие…»

«Чтобы человек хороший. За красотой не гонись», — начал Седалковский-первый.

«Отстань, моралист!» — махнул рукой Сидалковский-другой и выскочил на тротуар в противоположном конце проспекта.

Асфальт под Сидалковским горел, и смолистый запах забивал дух. Он вскочил в трамвай. Некий школьник неожиданно предложил ему место.

— Когда дама стоит в трамвае, я не сажусь, — улыбнулся он волшебнице в белой кофточке и юбочке «в гармошку».

— Вот так! Вы интеллигент, дама благодарно ему улыбнулась, но не села.

Выдерживавший и не такие удары судьбы Сидалковский этого, кажется, стерпеть не мог.

— Позор на всю Европу, — он соскочил с трамвая, твердым шагом и с таким же решением в душе направился в Карапет.

— Женюсь и на «Финдипоше», — объявил он и упал в постель, как всегда, даже не раздеваясь.

Через несколько минут в комнату вскочила разрумяненная Мэри. Она дышала, как тепловоз, прибывший на конечную остановку сквозь невероятные заносы.

— У меня для вас сюрприз, — по-новогоднему сообщила она, тяжело садясь в кресло.

Сидалковский не вспыхнул от нетерпения, но слушать приготовился.

Сюрпризов у Мэри было два. Первый оказался капитаном Сапрыкиным, который был всего-навсего лейтенантом, но Мэри больше нравилось называть его капитаном (как, кажется, и самому лейтенанту, ибо когда он переступил порог и Мэри назвала его капитаном, Сапрыкин среагировал довольно положительно; впрочем, только он был, может, и он, может быть, только он, может, и был положительным; тогда, когда не было посторонних).

Капитан-лейтенант действительно, как уверяла Сидалковского Мэри, оказался парнем на «все сто». Он хорошо пил и неплохо закусывал. И, что больше всего понравилось Сидалковскому, с закрытыми глазами, на звук, разливал по стаканам водку, причем с аптекарской точностью. С вином этого сделать не мог. Особенно с сухим.

— Не те градусы и не та масса, — объяснил виновато.

С паспортом, которого якобы потерял Сидалковский, лейтенант Сапрыкин пообещал уладить. Для этого — как дополнительный документ к метрическому виду — взял газеты с фотографиями Сидалковского, удостоверяющих его личность. Постоянной прописки не гарантировал, а паспорт пообещал, как только Сидалковский женится. Такая перспектива не очень привлекала Евграфа, но другого выхода он не видел. По крайней мере, так ему казалось.

— Сколько ты уже работаешь, Сидалковский? — поинтересовался у него Сапрыкин.

— Три месяца.

— В твоем распоряжении еще один, — Сапрыкин пожал новому знакомому руку и оставил его на поруки мамочке Карапет.

Вторым сюрпризом Мэри стала Тамара. Она дала свое согласие на женитьбу на Сидалковском, не произнеся ни слова. Но Евграф не очень торопился.

— Любовь, как и консервы, очень быстро приедается, — развел он руками.

— Так вы не согласны?

— Согласен, Мэри, но мне не только мое незаконченное высшее образование этого делать не позволяет, но и совесть.

Мэри была удивлена и в то же время разочарована, как после сложного циркового фокуса, который действительно выполнялся очень просто.

— Не смогу, — снова развел руками Сидалковский.

— Что не сможете? — переспросила Карапет.

— Вам в глаза смотреть, Мэри.

Мэри задумалась, ставя на стол свой любимый вечерний омлет, похожий на медузу желтого цвета. Наконец-то нерешительно предложила:

— Можно жениться фиктивно. Тамара так тоже согласна. Ей квартира предоставила.

— Большие всегда думают, — ответил Сидалковский. — Не отнимайте у меня этого права.

— Я вас в шею не гоню, но капитан Сапрыкин…

— Не пугайте меня милицией, Мэри. Наша милиция нас бережет — это, Мэри, я еще со школьной парты запомнил. Завтра уезжаю в «Финдипош».

— Сапрыкин сказал, что ваш «Финдипош»…

— «Финдипош» еще не мой, но это хороший признак…

— Так вот, ваш Финдипош перевели в Кобылятин-Турбинный. Из Киева десять минут ехать на электричке.

— Завтра еду!

Сидалковский проснулся в тот день рано, как никогда. Достал электробритву, побрился и, умывшись над раковиной теплой водой из чайника, смочил волосы. Внешне Сидалковский пытался быть естественным — бриолин не употреблял. Влажную чел выкладывал с помощью гребешка и ладони: вода высыхала, прическа принимала нужную сидалковскую форму. Только после этого тщательно осматривал зубы. Если он в тот день ел малиновое варенье или булочку с маком, которые часто приносила ему Карапет, брал зубную щетку и дополнительно чистил зубы.

— У человека все должно быть чистым: тело, глаза, душа и обязательно зубы, — говорил сам себе.

Рота он сполагивал эликсиром «Ночи Кабирии», и это очень нравилось Карапету. Виски легонько смазывал одеколоном «Каштаны Киева» и только после него, как он говорил, «выходил в народ», унося свою натренированную мимику от зеркала через порог. Перед выходом в свет Сидалковский (если в комнате никого не было) обязательно садился напротив зеркала в большой ажурной рамке и производил не только жесты, но и самую приличную мимику. Когда же достигал того кульминационного момента, которым мы называем по-французски респектабельностью, неожиданно влюблялся сам в себя и приговаривал:

— Ох и Сидалковский! Ох и молодец!

Сидалковский хорошо ориентировался в городе как опытный лоцман между рифами малознакомого архипелага. До вокзала шел быстро, большими шагами, но так, чтобы не потеть. Пота он не терпел. Даже собственного. Ибо считал его врагом «номер один» белоснежных манжетов и воротничка. Прохожие со слишком обостренным обонянием, встречая Сидалковского, подозревали в нем директора или хотя экспедитора парфюмерной фабрики.

На улицах бушевала утренняя жизнь города. Молодые и старшие спешили на работу, домохозяйки в магазины, пенсионеры по сбору утренней информации. Тенистыми тротуарами каталось в высоких импортных колясках будущее поколение.

На осени, недалеко от цветущих каштанов, сидели радикулитники, подставляя свои извитые поясницы утреннему солнцу и ожидая из райсобеза бесплатных путевок в Хмельник или Пицунду.

"У каждого свое", — подумал Сидалковский, садясь в электричку. В вагоне было пусто, как в кармане в конце месяца. Только в последнем купе сидело несколько пижонов с немецкой «Мюзимой» и напевали на свой манер «Два цвета» и «Любимую».

«Я согласен на Тамаре. Я согласен на Тамаре», — постучали печально колеса электрички голосом Сидалковского-второго.

«А что тебе остается? А что тебе остается? — выбивала слова вторая пара колес голосом первого-первого Седалковского…

"Финдипош" Сидалковский нашел сразу. В Кобылятине-Турбинном это был единственный двухэтажный дом, который, как и калибровочный завод, возвышался над огородами и садами. «Финдипош» приобрел здесь популярность так же быстро, как приобретает ее папа римский в Риме.

Яркий и знаменитый финдипошевский лозунг Сидалковский увидел издалека. Он сразу надел свои черные очки «дипломат», потому что буквы были настолько яркими, что от непривычки можно и ослепнуть.

— Идти или не идти? — голосом принца датского спросил себя Седалковский и поднялся на второй этаж. — Когда приехал, так заходи.

«Но ни диплома, ни паспорта. Единственное метрическое свидетельство о рождении с дописанными шестью буквами в фамилии и зачетная книга с «хвостом» по античной литературе, но и у Саприкина».

Сидалковский взглянул на часы: "Идти или не идти?" — и отчетливо постучал в дверь.

— За-ходите! — послышалось по ту сторону двери, обитой свежим черным дерматином, на которой висела голубая табличка с золотыми буквами: «С. С. Ковбык»

В большом просторном кабинете, где когда-то, очевидно, размещалось два класса кобылятинских сорванцов, аж в самом конце под стеной сидел уже знакомый Сидалковскому Стратон Стратонович. От первого взгляда на Евграфа повеяло холодом Ледовитого океана и чем-то еще неуловимым, что даже у Сидалковского вызвало подсознательное чувство страха.

Ковбик сидел за массивным шведским столом из карельской березы, отделанным под мореный дуб, и думал о том, что в последнее время вошли в моду всевозможные заменители. Несмотря на то, что в душе он против экспериментальных опытов с ежами и ондатрами, но уже настолько заразился научными теориями Ховрашкевича, что не мог не думать. «И действительно, почему бы не вывести такую ондатру, мех которой по своим качествам стопроцентно приближался бы к естественному, а снаружи — к искусственному? Ну, пройдет еще лет пять-десять — и кому будет нужна шапка из настоящей ондатры? Все потребуют гибридов. Народ пошел разбалованный. Как же тогда сбывать натуральный товар, когда уже сейчас требуют хорошего натурального меха, но под элегантную искусственную замшу? Придется подстраиваться под дух будущего», — перспективно думал Ковбик, не спуская глаз с папки, под переплетом которой должна была рождаться его диссертация на тему: «Влияние дубовых полок на моль во время хранения шапок из натурального меха и гибридов в открыто закрытых складских помещениях».

Сидалковский Стратон Стратонович, казалось, не замечал. Это была манера Ковбика: испытать посетителя, дать ему почувствовать свой вес и авторитет. Особенно того посетителя, которого ты хоть немного знаешь.

— Я вас сердечно поздравляю! — сказал Сидалковский.

— И я вас тоже, — ответил Ковбик и потянулся к графину с водой.

«Видно курит, — подумал о нем Сидалковский. — Ковбик гасит жар своей души, как остатки вчерашнего очага».

— Вы, надеюсь, меня узнали? — спросил Сидалковский после того, как Ковбик сделал четыре глотка — три длинных и один короткий, но затяжной.

— Еще бы: граф Сидалковский!

— Евграф, — поправил Сидалковский.

— Думаю, вам «граф» больше подходит…

— Так меня величали на флоте…

— А где служили? Где плавали?

— Да всех портов не перечесть, — Сидалковский сел и заложил ногу на ногу.

— А все же? — поднялся из-за стола Ковбык.

— Генуя, Венеция, Одесса…

Ковбик понимающе улыбнулся. Сегодня он был в настроении.

— И что вас привело к прозаическому Кобылятину-Турбинному?

— Попутный ветер и записка Славы Мурченко…

— М-да! Слава говорил! Говорил! Мы вас давно ждем. Все наукой занимаются, а бонитовать книги некому. Как там наш доблестный комсомолец? — Ковбик свернул записку Мурченко трубочкой, даже не заглянув в нее.

— Спасибо, ничего, — на правах Славиного приятеля ответил Сидалковский. — Все хорошо. Работает…

— Вы мне скажите, Сидалковский, такое…

Сидалковский насторожился и под взглядом Ковбика неожиданно встал. Теперь он сам себе напоминал телеграфный столб на танцплощадке. Не знал, куда девать руки, взгляд из Ковбика почему-то перескочил на его массивное пресс-папье, похожее на детские качели, потом на букет остро отточенных разноцветных карандашей, на кучу газет и журналов… Слева от Ковбика на столе в виде буквы «П» сидели, как сидели, как три маленьких телефона: голубой, красный и зеленый. Они, казалось, ежесекундно готовы были подпрыгнуть и, набросившись на посетителя, зарычать. Все это создавало удручающую атмосферу, и у посетителя, проникавшегося к хозяину особым уважением, неожиданно повышалось давление.

— Да садитесь! Не торчите перед глазами! — Ковбик, как все низкорослые, в душе недолюбливал долговязых. Они в нем сразу вызвали какую-то нездоровую зависть и неприязнь. — Садитесь! — Стратон Стратонович воткнул сигарету в мундштук и черкнул зажигалкой. С нее брызнули бенгальские искорки, но огня не было. — Мадет Одесса, — пробасил Ковбык и полез в левый карман, вытаскивая оттуда спички. — Это маде ин Белоруссия. Выгодно, удобно, надежно. — Сигарета задымела. — Так вы мне скажите, а как вы втесались в члены польской делегации?

— Ехал в одном купе с ними. Вышел — приняли за члена делегации. Жертва стандарта, — Сидалковский опустился на стул, но уже не как обвиняемый перед следователем.

Ковбику понравилась откровенность Сидалковского, и он тоже, как говорится, пошел ва-банк:

— Анонимок не пишете?

— Хороший почерк не позволяет, — усмехнулся Сидалковский. — Боюсь почерк анонимками испортить.

— Гм, — мурлыкнул любимый Ковбик. — Может, и так. О вашем почерке я уже наслышался. Славато рассказывал.

Ковбику Сидалковский понравился, но не сразу, поскольку у него два явных, на взгляд Стратона Стратоновича, недостатки: высокий рост и слишком много интеллигентности. Ни того, ни другого Ковбик не терпел. О росте мы уже говорили, а к «гнилым интеллигентам» (по его собственному выражению) у него была врожденная неприязнь. "Когда я гуси пас, оно сидело на ночном горшке и ему няни играли полонез Огинского", — постоянно говорил он.

Но Сидалковский, оказалось, тоже когда-то пас гуси, и лед на душе Ковбика начал таять — хоть лед еще не шел, но солнце уже пригревало. Особенно припекло оно, когда Ковбику показалось, что Сидалковский растерялся и даже собирался покраснеть. Стратон Стратонович это расценил положительно и сказал:

— Я не против. К работе можете приступать хоть завтра. Прописка есть?

— Нет, но через месяц будет, — уверенно ответил Сидалковский.

— Женитесь?

Сидалковский кивнул головой.

— Не вы первый, не вы и последний. Луну подожду. Ковбик ходил по кабинету и воображал себя выше, чем был на самом деле. Сидалковский взял у Стратона Стратоновича сигарету и для солидарности закурил ее с таким видом, что Ковбык подумал: «С сигаретой, как и с очками, она никогда не расстается».

— Простите меня за откровенность, но, мне кажется, вы очень скромны, Стратон Стратонович, — продолжал Сидалковский.

«Даю три балла за наглость, — сказал Стратон Стратонович сам себе и, усевшись, посмотрел на Сидалковского с усиленным вниманием: — Интересно, что она споет дальше?»

— Мне кажется, — продолжал Сидалковский, — из вашего кабинета можно сделать два. Вот тут, — он поднялся, подошел к стене и провел рукой, — надо поставить стену и отгородиться. Там, — показал он позади себя, — сделать приемную и посадить секретаря-принтера. Рядом с ней поставить три параллельных телефона. А то к вам врываются прямо с улицы, извините, как из перрона в зал для транзитных пассажиров. Вот как я, например…

— Это точно. Конюшня. Проходной двор, — вдруг завелся, как электровеник, Стратон Стратонович.

— Учреждение от этого коренным образом изменит свое лицо, — продолжал между прочим Сидалковский. — Наберет солидности.

Идея Ковбику понравилась.

— Где ты возьмешь ставку для секретаря-принтера? — разразился Ковбик. — Разве что не приму вас, зато воплочу в жизнь вашу идею. — Ковбик прищурился. У него было отличное настроение, и он положил себе пошутить…

Сидалковский не растерялся. «Шестое чувство — это не женщины, оно меня никогда не изменяет, — подумал. — Он на это не пойдет». А вслух посоветовал:

— Надо кого-то уволить. Кто-то не справляется с работой, кто-то чаще, чем нужно, болеет… Третий эпистолярный стиль совершенствует на анонимках…

Последние слова Сидалковского попали прямо в цель. В «Финдипоше» вообще почти никто никогда не болел. Но когда такое случалось и кто-то осмеливался не явиться на работу, Ковбик на следующий же день говорил:

— С такой грязью — и больной? Никогда не поверю! Симулирует! Вы видели когда-нибудь таких больных? Письмо мне о нетрудоспособности тычет. Переработалось! Нетрудоспособное!

Эти слова, конечно, доходили до всех финдипошивцев, потому что говорились они тогда, когда все присутствовали, а весь этот поток стратоновских неологизмов сыпался на бедную голову отсутствующего, который в тот день рычал, как никогда, и это мешало участковым врачам точно поставить диагноз. Вероятно, поэтому в бюллетенях диагноз отмечался один и тот же — ОРЗ (острое респираторное заболевание).

— Возможно, как и в каждом учреждении, — рассуждал тем временем Сидалковский, — у вас есть такой товарищ, который совершенствует свой эпистолярный стиль в виде клеветы или анонимок…

Сидалковский не кончил. Ковбик и так все понял: предложение ему понравилось. Тем более что она совпадала с его, Ковбиковым, замыслом, который он уже давно вынашивал в своей душе. Стратон Стратонович имел в виду Варфоломея Чадюка.

В обществе Чадюк мог явиться неожиданно. Он рос как из-под земли. У сердечников в тот же миг начинались приступы, а других одолевал страх. Чадюк почти никогда не разговаривал. Он только смотрел на вас взглядом глухонемой или гипнотизера, и когда вы что-то рассказывали, вам немедленно хотелось отказаться от своих слов. В «Финдипоше» Чадюка боялись все. Исключением был не только Ковбик, но и то при свидетелях и на людях. Наедине с Варфоломеем Чадюком Ковбик встречаться не рисковал.

Именно Варфоломей Чадюк постоянно писал на «Финдипош» разные письма и каждое из них подписывало от имени трудящихся.

— Для секретаря-принтера это большая зарплата, — возразил Ковбык.

— Посадите на ту зарплату двоих, — посоветовал Сидалковский секретаршу и курьершу.

— Гм! А что — это уже идея, — оценил Ковбык. — Можете писать заявление.

Когда заявление было написано и Ковбик взглянул на него своим мнительным глазом, он не сдержался и набрал номер Чулочки.

— Масик, — пробасил. — А зайдите ко мне.

Чулочек, неся на своем вечно румяном лице улыбку, вежливо поздоровался и сказал:

— Я вас слушаю, Страт Стратович.

Ковбик в этот раз не обиделся. Его воображение было занято другим.

— Посмотрите, какой почерк!

Чулочек взял заявление, поднес его к глазам, как реликвию, потом только и произнес:

— Ели-пали! Колоссально!

— Покажите Ховрашкевичу, — приказал Ковбык. — Можете взять с собой.

Сидалковский сиял как начищенные пуговицы на парадной форме курсанта.

— В приемной для полной гармонии и прямой связи с фасадским лозунгом, — сказал Сидалковский тоном человека, работающего в «Финдипоше» со дня его основания, — предлагаю надпись: «Шапка — это крыша над домом ваших мечтаний!»

«Ховрашкевич номер два. Только в лучшем исполнении», — думал Ковбык, не спуская глаз с Сидалковского.

— В кабинете, позади вас, можно повесить другой лозунг. Скажем, такое: «Шапка — это то, что делает вас выше в глазах окружающих».

— Плохо! Хуже не придумаешь! — неожиданно перебил его Стратон Стратонович, улавливая в этом какой-то скрытый подтекст по отношению к своей личности. — И вообще, Сидалковский, не делайте из шапки культа. Мы должны прежде всего думать о социологических исследованиях и опираться на статистические данные, извлеченные путем анкетного опроса трудящихся. Вот наша главная цель и цель. Это профиль нашего… кгм, — кашлянул Ковбык, потому что не любил называть «Финдипош» филиалом. — Наше заведение, — еле слышно добавил и постарался перевести разговор в другое русло: — Вот, Сидалковский, и будет ваша первая задача. Вы должны придумать настоящий социологический лозунг. Современное — и чтобы оно било не в шапку, а в лоб. Поняли?

— Понял, Стратон Стратонович, — Сидалковский громко наклонил голову и на миг задержался в позе «имею честь».

— Вы откуда родом? — провожая Сидалковского к двери, спросил Стратон Стратонович.

— Из Известнярки.

— А почему переехали в Киев?

— В Вапнярке для моих ботинок еще не проложили асфальт, — улыбнулся едва заметно Сидалковский.

— В Кобылятине его тоже нет. — Ковбик смерил еще раз Сидалковского с ног до головы и попрощался.

— Аристократ из Вапнярки! — окрестил его немедленно Ковбик, не нарушая финдипошевской традиции.

В общем, Сидалковский удовлетворял Ковбика, будто хорошая порция армянского коньяка. А это уже означало, что Сидалковский был третьим после Ховрашкевича и Чулкова, кто сумел в такое короткое время завоевать неприступную, как древняя крепость, душу Стратона Стратоновича.