«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XV,

Увлекшись семейством Чудловских, Евой Гранат, Адамом и Сидалковским, мы совсем забыли о другой семье — Бубоне: Карле Ивановиче и Мацесте Елизаровне. Вернее, Мацесту Елизаровну и Карла Ивановича, потому что в семье Бубонов только по возрасту Карло Иванович был старше.

Бубон покинул финдипошовский диван и вернулся домой именно в тот день, когда в его саду расцвели пионы и астры, а над крышей дома снова заурчал флюгер, возвращаясь в ту сторону, куда ветер веял.

— В природе ничего не бывает без взаимосвязи, — постоянно твердил великий теоретик-семейнолог «Финдипоша» Михаил Ховрашкевич.

И, надо сказать, он был прав: в тот день тоже не обошлось без этого. Бубон вернулся в родной дом именно тогда, когда «Финдипош» стоял на пороге большого события — приближался юбилей учреждения, а у Мацесты Елизаровны Бубоновой, как она себя величала, день рождения. Когда у Мацесты Елизаровны день ее появления на свет не вызывал никакого сомнения и она знала не только месяц, число, но и даже час своего рождения (год, как и следовало ожидать, не уточнялся), то «Финдипош» стоял перед более сложной, по выражению Ховрашкевича, дилеммой, а именно: с какого года? Если со дня основания артели, начинавшей шить шапки, то получалось 40 лет, если со дня образования «Учкопопоша», который уже не шил шапок, а только учил, как их шить, то — 25 лет.

Когда женщины любят, чтобы им было гораздо меньше лет, чем есть на самом деле, то учреждение наоборот — для солидности пытается иметь их больше. Если бы солидная женщина с удовольствием поменяла бы свою солидность за молодость, то учреждение охотно отдало бы свою молодость за солидность. Мацеста Елизаровна находилась как раз в том возрасте, когда годы уже не уточняют и при первой же возможности без сожаления сбрасывают их добрый десяток, а впоследствии, посещая пенсионный отдел собеса, пытаются вернуть их обратно с помощью свидетелей. "Финдипош" наоборот — "набирал" годы, а потому остановился на первой дате — сорокалетии.

Но мы, кажется, снова выпустили из виду славное семейство Бубонов и их дом, в котором по-прежнему царила тишина и согласие.

Карло Иванович расхаживал по саду с видом садовника, вернувшегося в свой райский уголок после долгих блужданий и путешествий. Солнце пекло невыносимо, так что ничего не оставалось, как забраться в огромный двухместный гамак, висевший между высокой (и единственной) сосной в саду Бубона и пятнадцатилетним каштаном, посаженным в день рождения Музы Бубоновой, и немного отдохнуть.

— Карлуша, — так Мацеста Елизаровна обращалась к Карлу Ивановичу в минуты и дни, когда он приносил прогрессивку и премиальные, или тогда, когда она намеревалась рассказать ему что-нибудь такое интимное, что могло и не понравиться мужчине. — Карлуша, бери, милый, стул и забирайся ко мне. Немного отдохнем, пока гости придут. А то я с утра так набегалась.

Карло Иванович брал табуретку, покрытую опавшей листвой и гусеницами, подносил ее к гамаку и осторожно, балансируя в воздухе, становился на нее. Ножки табуретки глубоко входили в мягкую и теплую землю, а Карл Иванович, нагибаясь, неожиданно вваливался, словно мешок с картофелем, в гамак, угрожая оборвать шелково-капроновые повозки.

— Карлуша, — притворно сердилась Мацеста Елизаровна. — Ты так меня раздавишь.

Карло Иванович в ответ только довольно улыбался. Некоторое время, легонько покачиваясь в двухместном гамаке на одной большой, как перина, подушке, они смотрели в высокое голубое небо с белыми, словно разрыхленная вата, тучками и прислушивались к чуть слышно перешептывающимися листочкам. Каждый из них о чем-то мечтал и думал о своем.

— Карлуша, — после определенного молчания нарушила садовую идиллию Мацеста Елизаровна, которая давно собиралась что-то сказать Карлу Ивановичу, но все будто не решалась, — А скажи мне, мой милый, что бы ты поступил, если бы я вдруг тебя предала? — Она повернулась на бок и пристально взглянула в мечтательные глаза Бубона.

— Я бы этого не перенес, — честно признался Карл Иванович.

— А что ты сделал бы?

Карло Иванович задумался. Сначала он хотел сказать, что утонул бы, но, поскольку очень боялся холодной воды и купаться в реке, сказал:

— Я бы, наверное, повесился. Это, говорят, самая сладкая смерть.

— Так ты бы еще размышлял?

— Почему? — обиделся Бубон.

— А зачем же ты говоришь «наверное»? Скажи просто: "Я бы повесился".

— Я бы повесился, — повторил Карло Иванович.

— А если бы я соблазнила… министра? — Мацеста Елизаровна прищурилась и еще пристальнее посмотрела на Карла Ивановича.

Карло Иванович не прищуривал глаз, он тоже повернулся на бок и посмотрел на Мацесту Елизаровну. Выражение ее лица было совершенно серьезным, и все говорило за то, что она на это пошла бы, если бы вдруг пожелал министр.

— Министра? — медленно переспросил он. — А почему это тебе вдруг пришло в голову?

— Ты не поверишь, но сегодня, когда я шла отбирать свое платье в ателье, смотрю, мне дорогу переходит… Кто бы ты думал?

— Министр финансов! — выпалил Карло Иванович и поднялся на локте.

— Представь себе! Он был без машины. Шел пешком. Почти в таком костюме, как у тебя в шкафу. Я посмотрела на него, а он на меня. Ну совсем просто. Ну, будто он не министр финансов, а бухгалтер «Финдипоша». Я ему благодарно усмехнулась, а он мне. А потом я не сдержалась, кивнула ему головой, словно говоря: «Здравствуйте!»

— А он что? — Бубен почувствовал, что у него под лопатками что-то зашевелилось, но что именно — он не знал, да и не хотел в эти минуты знать.

— А он… Знаешь, Карлуша, он совсем просто, ну, как мы с тобой, говорит: «Здравствуйте!» Еще раз улыбнулся и вошел в аптеку.

— Без машины? — уточнил Бубон.

— Без машины, — ответила Мацеста Елизаровна.

— И без охраны? — поинтересовался Бубон.

— И без охраны.

— А что ты?

— А что же я? Давай, думаю, постою. А может, это и не министр — раз без машины. Стою, стою, когда это подходит.

— Министр? — вырвалось у Карла Ивановича.

— Нет, милиционер.

— И что?

— Козырнул и спросил: «Вы кого-то ждете?»

— А ты ему что?

— А я и говорю: «Жду». А сама даже киплю. А тогда: «Министра жду».

— А что он?

— Только козырнул и произнес ласковым тоном: «Простите». А в это время выходит министр. Снова мне улыбнулся, некоторое мгновение постоял и пошел пешком дальше.

— В черный лимузин не садился? — переспросил Бубон.

— Не садился.

Бубен задумался.

— Это не министр, — уверенно сказал Карло Иванович. — Министр без машины не может. Я никогда не видел министра без машины.

— Карлуша! — грозно посмотрела Мацеста Елизаровна.

— Ну, что ты, уважаемая, — Карло Иванович замолчал и поскреб для чего-то лысину. Некоторое время он молчал, словно сверяя какие-то цифры, которые неожиданно начали не сходиться, а потом сказал: — Против министра… конечно, если это был он, я не возражаю. Но знаешь что, Мать…

— Что, Карлуша? — насторожилась Мацеста Елизаровна.

— С одним условием…

— Какой?..

— Чтобы назначил меня своим помощником.

— Я подумаю, — согласилась Мацеста Елизаровна. — У меня есть одна знакомая модистка…

Она не договорила. Вдруг где-то мелодично пробили часы.

— Боже, четыре часа дня! — вскочила Мацеста Елизаровна. — А ведь мы гостей пригласили на пять…

— Ничего, — успокоил ее Карл Иванович. — Мы гостей пригласили на пятую с тем расчетом, чтобы они прибыли хоть на седьмой. А в двадцать пятнадцать… — Бубон любовно посмотрел на Мацесту Елизаровну, словно говоря: «Вишь, я помню» (именно в эти минуты появилась на свет Мацеста Елизаровна, неизвестно только, сколько десятков лет назад).

Она наклонилась к нему, по-матерински коснулась губами лба:

— Спасибо тебе, Карлуш, какой ты внимательный!

Именно в двадцать пятнадцать Карло Иванович планировал произнести первый тост и выпить первую рюмку до дна. А там уже как кто хочет. У Бубона никто никого не насиловал, никого здесь не заставляли больше, чем он может, и никому не угрожали выливать водку или вино за шиворот, если он не выпьет до дна.

— У нас демократия, — гордился своим семейным укладом Бубон, никогда не отмечая, что в доме старшая Мацеста Елизаровна. — Но первую рюмку за именинницу нужно до дна. По традиции.

Гости, как обычно, прибывали постепенно и несвоевременно. Первым, конечно, приехал Сидалковский, потому что он считал, что точность — это только вежливость королей и аптекарей, но не гастрономических продавцов. Однако учитывая, что ни к одной из этих профессий он не имел никакого отношения (он относил себя к чему-то среднему между королем и провизором), нигде никому об этом лично не говорил. Подкатил Сидалковский к дому Бубона на черной частной «Волге», нанятой за последние рубли, и остановился напротив металлических ворот Карла Ивановича. Из окна нарядного домика Бубонов доносились волшебные жареные запахи — настолько густые и острые, что Сидалковский потерял красоту слова и артистические жесты, с которыми он что-то долго объяснял частнику, как своему собственному шоферу. От тех запахов содержание их разговора стало неинтересным, и водитель отъехал от Сидалковского с намерением больше никогда сюда не возвращаться, хотя Евграф напомнил ему вслед:

— Не позже двадцать третьей!

Мацеста Елизаровна выглянула из окна, из которого выглядывала натянутая ослепительно-белая занавеска, похожая на парус яхты, постоянно надувавшийся неизвестными для Сидалковского пассатами и вырывающийся на свободу.

Мацеста Елизаровна в ту же минуту появилась на пороге и быстро, насколько ей позволял возраст и вес, побежала навстречу Сидалковскому. Она была одета в черное плюшевое платье, которое горело красным цветом и походило на раскаленную магму. Уста именинницы цвели фарфоровой улыбкой и милым воспоминанием о лучших молодых годах. Сидалковский преподнес букет алых роз, припадая к рыхлой ручке Мацесты Елизаровны. В ответ она подарила ему свою улыбку, которая ничего не стоила, но согрела нежную душу Сидалковского искренностью и теплом.

Затем прибыл Стратон Стратонович Ковбык в сопровождении Ховрашкевича и электрогитары. Стратон Стратонович не очень любил ходить в гости, но сегодня был тот день, когда он пришел сюда не только отдать честь загадочному возрасту Мацесты Елизаровны, но и для того, чтобы своим присутствием подтвердить, что все приключения Карла Ивановича и Евы — не что иное, как неразумных витов. Ковбику хотелось, чтобы его служебная совесть была чиста, как финдипошовский спирт до раскупорки бутылки. Он желал, чтобы в этой показательно-примерной семье снова наступили благодать и согласие, а милые и кроткие супруги и в дальнейшем спали, как всю свою послезагсовую жизнь, на одной подушке величиной с добрую перину.

Стратон Стратонович сдержанно, как и положено руководителю, поздравил Мацесту Елизаровну, скромно вручил подарок и с видом хозяина дома направился по выложенной плитами дорожке к крыльцу. Голова у него на плечах сидела гордо и высоко. Так что даже те, кто видел Стратона Стратоновича впервые, неожиданно становились меньше, а если были слишком высоки, то как-то сутулились и сгибались. Выстроились позади него и шли, как говорил Сидалковский, в кильватере. Стратон Стратонович, заложив руки за спину, ступал солидно и степенно. Так руководитель делегации осматривает выставку, а переводчик-гид, предотвращая гостя, все подробно объясняет ему. В роли гида на этот раз был Бубон-старший. Они вошли в густой тенистый сад, где пауки развешивали между ветвями яблонь серебристые сети, а мухи выполняли свой последний реквием.

— Кулака видно сразу, — бросил свое первое остроумие Стратон Стратонович. — А еще жалуются, что бедно живут… Где бы такую доминку купить? А то живешь в этой коммуналке и дышать нечем!

Бубон, словно оправдываясь, что-то объяснял ему, но Стратон Стратонович к этому не очень прислушивался.

— А почему бы не вынести в сад стол и не посадить людей на лоне природы? День же какой!

— Сейчас сделаем, — сказал Карл Иванович. — В этот же момент, Стратон Стратонович.

Карл Иванович даже в родном доме не чувствовал себя хозяином, когда здесь находился Ковбык.

На веранде прозвенел электрозвонок.

— Кого там принесло? — спросил, обращаясь к Ховрашкевичу, Стратону Стратоновичу.

— Это пришел Максим с Майоликой. Так я так и знал. Так я вам скажу, что Масик, когда…

— Вы что, уже где-то нюхнули? — перебил его Ковбик.

Пока они уточняют между собой эти незначительные детали, вернемся назад к обвитой плющом калитке Карла Ивановича и вместе с вами встретим эту милую пару, которая дарила такие розовые улыбки Мацесте Елизаровне, что даже пышные розы Сидалковского, стоявшие на подоконнике в инкрустированной индийской вазе, вдруг потускнели и приняли нежно-розовый оттенок. А на фоне розового платья Майолики, походившего на домашний абажур, они совсем поблекли.

Арий Федорович Нещадым, очевидно, где-то по дороге встретился с независимым ни от кого Чигиренко-Репнинским, которого ненавидел за демократизм и бороду. И считал, что идти ему с Даромиром рядом — неслыханный компромисс. Но сегодня всех финдипошивцев дорога вела к дому Карла Ивановича Бубона, как в свое время все дороги вели в Рим.

— Жизнь соткана из противоречий, — сказал Сидалковский, усаживаясь в вынесенное Музой кресло-качалку.

— Вы о чем? — недоверчиво посмотрел на него Стратон Стратонович.

— Об Арии Федоровиче и Даромире!..

— А-а, да, — согласился Ковбык, потому что Нещадима он не любил почти так же, как и Сидалковского, но свято верил во френологию и последнему все же доверял больше. — С такой грязью, — кивнул в сторону Нещадима, который опоздал и теперь растерянно зачем-то тер платком стеклышки своих очков, — благородным не будешь. Не так ли, Сидалковский?

— Какой магазин, такая и витрина, — ответил Евграф, похлопывая себя по штанам штанином, который ему, вероятно, казался тростью.

— Бросьте мне насвистывать марши Шопена…

Сидалковский не ответил. То ли не хотел возражать Стратону Стратоновичу, то ли просто не успел перед Ховрашкевичем.

— Так, я прошу прощения, Стратон Стратонович, — настраивая струны, начал Михаил Танасович, — но позвольте с вами не согласиться. Некрасивое лицо — это еще ничего не значит. Человек с некрасивым лицом может быть лучше, чем… — и многозначительно посмотрел на Сидалковского.

— Да разве я говорю о лице? — разозлился вдруг Ковбык. — Я говорю о выражении его, о каких-то отдельных деталях: тонких губах, хищном взгляде или отвисшей челюсти… Вот о чем я говорю! О кабаньих глазах, которые сдерживают, как из-под крыши, — кольнул Ховрашкевича, потому что не допускал в своем присутствии возражений даже со стороны любимца. Ховрашкевич вдруг вспыхнул, но Ковбык не дал ему загореться, немедленно переводя разговор на Сидалковского. Да и Нещадым уже приближался к ним. — А почему вы, Сидалковский, никогда не съездите к матери? Вот Арий Федорович, — кивнул на Нещадима, — докладывает мне, что за вами мама в селе соскучилась. Пора бы вот и съездить…

— В нашей деревне для моих ботинок, Стратон Стратонович, еще не проложили асфальт. — Евграф попытался свести все к шутке.

Ковбик так просто свою жертву не отпускал.

— Кого вы из себя корчите, Сидалковский? Интеллигент? А вы знаете, что настоящие интеллигенты рождаются только в третьем поколении?

— Настоящие рождаются в первом, не правда ли, Масик? — Сидалковский обратился к Чулкам.

Чулочек пожал плечами. Ему не хотелось возражать обоим.

— Масик учился в школе для одаренных, — бросил Ковбык. — Вам, Сидалковский, нечего равняться с Масиком. Как вы на это, Карл Иванович?

Карло Иванович, переносивший стол с Ховрашкевичем, мягко улыбнулся.

— Правильно я говорю? — Стратон Стратонович в минуты сервировки стола всегда имел прекрасное, даже приподнятое настроение.

— Вы всегда говорите правильно, Стратон Стратонович, улыбнулся в ответ Бубон такой волшебной улыбкой, что от нее, казалось, калитка сама открылась — и на дорожке появилась Маргарита Изотовна.

— Может, можно и начинать, — подошла к группе Мацеста Елизаровна.

— А чего же! — ответил Стратон Стратонович. — Гости все? Или вы еще кого-то ждете?

— Да только ваших: Баронецкого и Грака…

— Семь двоих не ждут, — Ковбик подтянул штаны и спрятал мундштук: это означало, что можно приступать к работе.

— Тогда, товарищи, прошу к столу! — подала самую приятную, по мнению Стратона Стратоновича, команду хозяйки дома и усадьбы с садом, который посадил еще отец Бубона.

После первой рюмки наступила та благословенная тишина, когда людям с повышенной чувствительностью становится неловко и они начинают говорить глупости или вносить предложения. Первым не сдержался Ковбик. Очевидно, его служебная совесть не давала ему покоя:

— Вы что, пришли сюда наедаться или пить? — полушутя спросил он.

— Стратон Стратонович правильно говорит. Я тоже так говорю, — поддержал своего директора Ховрашкевич, хотя был, казалось, очень рассеянным, сосредоточенным.

Все понимали: у Ховрашкевича рождается новая теория, не знавшая только какая. А именно в эти минуты, глядя на чепчик Маргариты Изотовны, Ховрашкевич изобрел (пока теоретически) летнюю вечернюю шапку для женщин. Она отличалась от всех других тем, что походила на седло от велосипеда. То есть имела верх с дырочками, чтобы в самое жаркое время года или удушающий вечер тема клиента дышала. Это должно было сохранять волосы, способствовать их буйному росту. Поздним вечером, особенно в темных улочках или уголках, такие шапки, по замыслу Ховрашкевича, должны были освещаться снизу. Микропрожекторы на полупроводниках монтировались в меховые ячейки или синтетику и должны были работать на микробатарейках типа Сатурн или Марс.

Ховрашкевич сидел бледный, как фантаст в минуты величайшего вдохновения. Его бледность испугала хозяйку.

— Вам плохо? — спросила Мацеста Елизаровна.

— Нет, нет, не мешайте, пожалуйста, — подняв вверх два пальца, попросил Михаил Танасович.

— Архимед думают. Это лучше, чем Цицерон говорят, — иронически объяснил Мацесте Елизаровне Стратон Стратонович.

Сидалковский поднялся.

— А вы куда? — остановил его Стратон Стратонович.

— Мне время. Через минут десять за мной машина придет. У меня деловое свидание.

— Ну, когда за вами машины приходят, тогда конечно, — не сдержался Ковбик, чтобы не пустить шпильку.

Сидалковский элегантно раскланялся, сердечно поблагодарил Бубона и вышел.

— Так что пусть они выдохнут, как говорят в народе, — поднял новую рюмку Ковбык.

— Кто они? — осторожно поинтересовалась Мацеста Елизаровна.

— Враги наши, — объяснил Ковбык. — Этот тост не разжевывается. Каждый пьет ко дну и думает о своем враге.

— Интересный тост, — похвалила Маргарита Изотовна и даже немного расцвела.

— Так, я вам скажу, у грузин интересные тосты, — забыв о световых эффектах на шляпках дам, вмешался Ховрашкевич, на лице которого бледность начала чередоваться с первыми красными пятнами. — Так, я вам скажу, мы всегда так: чтобы во всю корова сдохла или, например, где-то фурункул сел. К слову, в народе не говорят фурункул. Так мы, ученые, говорим фурункул, или по-латыни фириатус. Что в переводе на наш язык означает ужасный.

— Давайте выпьем, потому что это будет до утра разболтаться…

— Ничего, — поддержала Ховрашкевича Мацеста Елизаровна. — Это действительно интересно.

И она была права, потому что кто впервые встречался с Михаилом Танасовичем, тот действительно заслушивался. Но достаточно побыть с ним в одной компании дважды или трижды подряд, чтобы больше не выдерживать его. Потому что Ховрашкевич напоминал старую граммофонную пластинку, которую крутят каждый день, поскольку в квартире нет другой.

— Так вот я и говорю. У нас так, чтобы тебе на мягком месте фурункул сел или чтобы у тебя корова сдохла. А у грузин или японцев — по-другому. Все это делается культурно, вежливо. Например, приходят там в Гогу или Каху гости. Вот как мы. Кахи, к примеру, сердит на Гогу. Кахи, Гоча, Гога — это грузинские имена. Так вот Кахи Гочи говорит: «Я тебе, кацо, желаю не дом иметь, а дворец. И чтобы в этом дворце было не три комнаты, а восемь. И чтоб в каждой комнате стоял телефон. И чтобы каждую минуту ты с того телефона, кацо, звонил: то нуль-один, то нуль-два, то нуль-три. Так выпьем, дорогой Карл Иванович, чтобы у вас, наконец, был телефон, но чтобы вы никогда не звонили нуль-один, нуль-два, нуль-три!»

За столом бурно зааплодировали. Так бурно, что даже Муза и Демьян, которым запрещалось быть среди взрослых, поскакали на крыльцо.

Михаил Танасович постепенно стал душой вечера, и даже Ковбык был доволен, потому что, хорошо навеселе, Ховрашкевич мог вписываться в любую компанию, чего не скажешь о нем в трезвом состоянии. Молчаливый и скромный в незнакомом обществе, после первых двух рюмок он вдруг перевоплощался, и уже на тот вечер все умолкали, потому что говорил только Ховрашкевич. Говорил, выплясывал и, разумеется, играл на гитаре. Ховрашкевич умел все, как и знал, по его собственному подсчету, все песни. Он брал гитару, замирал на мгновение в позе Николая Сличенко и начинал песню Евгения Гребенки «Глаза черные».

— Пение с комментариями, — называл это Ковбик, но не перебивал, когда видел, что общей массе такое пение нравится.

Ховрашкевич действительно знал почти все песни. Вернее, начала всех песен, но этого было достаточно. Ибо в песнях до конца, как и в своих рассказах, он никогда не добирался.

— Эта песня, скажу я вам, должна петься так, но ее поют так, — разъяснял он.

— Да пойте, — сердился Стратон Стратонович.

— А вы не спешите. Нам спешить некуда. Мы только пришли, Стратон Стратонович, и вообще. А вот песня Голохвостого из пьесы Старицкого «За двумя зайцами». История рождения этой пьесы такова…

Ковбик здесь не выдерживал, поднимался из-за стола, и остановившись напротив Ховрашкевича, почти слезно его просил:

— Михалка, будьте же вы человеком! Пойте наконец. Вас ведь просят.

— А я что делаю?

— Комментируете!

— А то я вам скажу, надо знать если не все — всего знать невозможно, — то хоть больше…

Ховрашкевич все же, наконец, соглашался и начинал свою любимую песню, из которой, кажется, знал две строфы:

В небе канареечка летает

И поет прямо в горизонт.

А мы пойдем, выпьем, погуляем.

В этом вся жизнь и весь смысл.

Далее он, конечно, снова комментировал, раздражая слушателей, пока это им не надоедало. Гости, разбившись на несколько маленьких групп, разбрелись по саду. Мужчины, как всегда, говорили о политике, женщины — о мужчинах.

Когда над Бубоновым садом опустились первые сумерки, а в доме Карла Ивановича вспыхнули электролампочки, гости начали разъезжаться по домам. Первым незаметно исчез Нещадым, который, говорят, не боялся никого, кроме своей тени и жены. Так боялся, что даже специально для него приготовлен кровяной бифштекс, который он любил больше, чем яблоки Адам Евине, и то не успел съесть. После него последовали Маргарита Изотовна и Зося, которым нужно было еще добраться до Кобылятина-Турбинного предпоследней электричкой. Прощаясь, Марго не забыла записать три новейших рецепта для Мацесты Елизаровны. Первый рецепт на торт «ивмонтан», название которого писалось вместе, второй — как готовить сельдь на подушечке под покрывалом.

— Боже, — клялась Маргарита Изотовна, — такие блюда подавали только на столы императоров! Во рту тает, как и торт «ивмонтан». А еще рекомендую вам коктейль «оранжевое небо». Рецепт его такой… — говорила она, а Мацеста Елизаровна записывала под диктовку.

Последним, как вы уже догадались, покидал дом Бубонов Михаил Ховрашкевич или совсем не покидал его. Он мог переспать и здесь, найдя в Бубоне единственного своего собеседника и друга.