«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XVII,

В субботу, ровно в восемь утра, к дому Чудловского подкатила та самая черная «Волга», что накануне к воротам Карла Ивановича Бубона. В брезентовой серо-зеленой робе из нее вышел Сидалковский. Грак встретил его у ворот.

— Я тебя, казаче, не узнал. Думал, милиция. Ты мне постоянно вбиваешь это в голову.

— Пепел Клааса стучится в ваше сердце, — ответил Сидалковский, щеголяя даже своей работой, которая, надо сказать, была ему к лицу. — За эти дни вы, вижу, хорошо набили руку на золоте. Это отлично. Нам как раз и не хватает теперь таких мозолистых рук.

Грач смерил его с головы до ног. В нагрудном кармане Сидалковского торчали два остро подточенных карандаша, авторучка и густо списанный какими-то цифрами блокнотик.

"Как учётчик на ферме", — подумал о нем Грак, но вслух не сказал ничего. Он так и не понял, зачем весь этот маскарад.

— Это все для того, — сказал Сидалковский, словно угадывая мысли Грака, — если моя первая гипотеза не подтвердится, то за второй придется долбить автостраду. Будем работать с отдыхом: перекур, четвертушка, закуска. То есть полная имитация.

— Но я не пью, ты же знаешь.

— Знаю. Не щеголяйте своими недостатками. Пить буду я, а вы будете копать. Отбойного молотка достали?

— Ни у кого нет…

— Ладно. Пока он нам и не нужен. Сейчас будем копать здесь. Карта расшифровывается следующим образом: БГ2С — у груши две сливы. А эти ПКСЗС означают: под кустом смородины зарыт клад.

— Но под каким кустом? Знаешь, сколько у нас тех кустов?

— Будете копать, Грак, под каждым. У вас, надеюсь, сил хватит? Но давайте договоримся сразу: в экватор не зарываться. У нас нет визы. А это может вызвать международные осложнения. Я не вы и на это не пойду.

Тирада Сидалковского не совсем понравилась Граку. Особенно слова: «У вас, надеюсь, сил хватит?». "Чего только у меня, — возмущался Грак, — а что он будет делать?" Сидалковский снова словно разгадал его мысли. Телепатия, видимо, существует.

— Меня золото, как бриллианты, Грак, не интересуют. Я романтик. Романтики от жизни ждут только приключений. Где ваш отец, если не секрет?

— Поехали с Зосей на толчок.

— Это похвально. Вы уговорили их или принудили к этому, Грак? Пардон, отныне Грак тире Чудловский. Так вам, кажется, больше нравится?

— Нисколько…

— Не лгите, Грак. Маленьким людям всегда нравится, если их считают немного большими, чем они есть на самом деле.

— По себе знаешь? — зло улыбнулся Грак.

— Это не игра в лотерею, уточнять не будем, — он вытащил карту, нежно разгладил ее и сказал: — Итак, беритесь за инструменты, Грак, и вперед.

Евмен свалил на плечи кирку, лопату, лом и безропотно поплелся в сад за Сидалковским.

— Вот здесь. Начинайте с первого куста… Пусть вам помогает бог, потому что я, Грак, помочь не могу.

Грак мастерски поплевал на ладони рук и принялся за черенок лопаты.

— Вы начинаете как профессионал, — похвалил его Сидалковский. — По всей видимости, у тестя вы без работы не сидели.

Грак (для экономии бумаги будем писать по-прежнему просто Грак, а не Грак-Чудловский, потому что и нашего героя, кроме паспортного стола и отдела кадров, никто иначе и не называл) работал, надо отдать ему должное, не так как в «Финдипоше», и если бы увидел его в эти минуты Стратон Стратон бух-гал-тер!»

— Берите вглубь, — посоветовал ему Сидалковский. — Плата одинаковая. Советую побыстрее зарываться в землю! По методу крота.

Солнце поднималось над Кобилятином-Турбинным и золотило уши Грака с синими прожилками. «Прекрасная примета, — подумал Сидалковский. — Сегодня он точно что-нибудь выкопает».

Вскоре канава, вырытая Граком между кустами смородины, казалась Сидалковскому хорошей траншеей. В ней во время боя мог бы разместиться пехотный батальон со всеми его огненными точками, живой силой и техникой. Грач бегал бы по ней, не рискуя не только головой, но и темней. Даже если бы это темя посадили на черенок лопаты.

— Грак, вы талант! — усмехнулся Сидалковский, глядя, как тот умывается потом. — Теперь вам нужно закрепиться на занятых позициях, отдохнуть, а потом идти дальше. Не так ли, Евмен Николаевич?

— Сидалковский, ты лентяй. Знаешь ли ты, что лентяи быстрее умирают? Это уже учёные исследовали.

— Такие, как вы?

— Нет, более солидные.

— Что ты подразумеваешь под солидностью. Облик, стаж, возраст?

— Эх, Сидалковский, — бросая за собой землю, похожую на серу в поросе, упрекал его Грак.

— Вы забываете, Грак, что лучше прожить тридцать лет и есть паюсную икру, чем семьдесят восемь и жевать серебристого хека в собственном соке.

Над окраиной Кобылятина-Турбинного неожиданно повис жаворонок и, затрепетав крылышками, залился песней.

— Грак, как вы смотрите на этого небесного соловья? Здорово работает и, представьте, не за деньги. Не за деньги всегда лучше выходит. А как вы думаете? Молчите? Вам просто нечего сказать. Вот так и у людей, Грак. Нет настоящих небесных, я бы сказал, от бога, соловьев, считайте — сплошной Альбион: туман и скука. А я, как он, Грак, мне много не надо: только бы светило солнце, висело голубое небо, звенели пчелы на мальвах и в синем бреду распевал жаворон. Я когда вижу эту птицу, Грак, то становлюсь в тот же миг Сидалковским номер один. Вы за собой такого не замечали? Или у вас живет только один товарищ? Во мне, Грак, честно признаюсь, несколько: и один лучше другого. О вас этого не скажешь. О вас все сказал Стратон Стратонович…

— А что он обо мне сказал? — высунулся из-под земли Грак.

— Как? Вы до сих пор в блаженном неведении? Он о вас сказал, что вы супергений, Грак. Остальные попытайтесь узнать у кого-то другого. Я вас не интригую. Но и чужих цитат не повторяю. Из чужих цитат делаю свои. Стратона Стратоновича не переделаешь. Он не подвергается переработке. Подлинник, у него свой почерк.

Грач его не слушал. Из черного отверстия на кусте, на тропу сада вылетала земля, перемешанная с ракушечником. Сидалковский упомянул Ховрашкевича. Тот, увидев такую почву, обязательно сказал бы: «Так я вам так скажу: здесь когда-то, в Кобылятине-Турбинном… Так вы не смейтесь… Но тут было море… А может, даже приток Днепра… Посмотрите, какой ракушечник!»

Вдруг Грак выскочил на поверхность.

— Хух! Здесь темно, как в шахте.

— Неудачное сравнение, Грак. Вы в шахте никогда не были…

— Ну, как в погребе…

— Это уже более правдоподобно… Вы это узнали на самом себе, и в этом вам можно поверить.

— Дай глоток воды и засвети «летучую мышь»…

— Скажите, — подставлял солнечным лучам свое лицо Сидалковский, — воду вы тоже пьете, как водку, или наоборот: водку, как воду?

— Может, хоть чуть-чуть покопаешь ты, доктор?

— Грак, вы меня обижаете. У меня все импортное: штаны, пиджак, майка, трусы и даже запонки. Только тело из Томашполя. Слышали о таком городе, Грак? Сам я родом из Томашполя. Но как интеллигент сформировался в Вапнярке. На привокзальной площади. Это как раз между Томашполем и Одессой. Через Вапнярку все заграничные поезда ходят, Грак. Все идущие в Европу и из Европы. Так что вы меня к себе, Грак, не ровняйте… Я европеец!

— Так, может, ты немного? — начал скулить Грак.

— Я уже вам сказал: у меня под работой один импорт. А я не любитель часто посещать банно-прачечные комбинаты. Кроме того, от земли уже отвык. Я только вчера приводил маникюр.

— А педикюр ты себе не наводишь?

— Бывает, но в редких случаях. Только когда встречаюсь с женщинами, которые напоминают мне райских богинь с временной пропиской на земле, а постоянной в Киеве.

— Зачем же ты сюда пришел?

— Советы интереса. Мне интересно, сколько погонных метров может выкопать человек, если ему сказать, что он докопается до золота или другого благородного металла…

— У меня уже руки дрожат. Покопай немного.

— Не сообразите, Грак. Это вам не к лицу. А что руки дрожат, так это закономерно: у вас началась золотая лихорадка. Она скоро пройдет. Немного отдохните. Поговорим о вашей любимой теме. Расскажите что-нибудь о женщинах, о своих подвигах на этом фронте.

Солнце поднималось все выше и выше, Грак вгрызался все глубже и глубже. Когда он появлялся на поверхности, чтобы «проглотить кусок свежего воздуха», Сидалковский ему советовал:

— Грач, сколько вам говорить можно: оголите торс. Будете иметь натуральный вид ремонтника шоссейных дорог. Да и загорите хоть чуть-чуть. Я не буду биться над тем, чтобы вам получить путевку в Алупку. И еще одно, — подавая Граку бутылку воды, продолжал Сидалковский. — Не копайте под самыми кустами. Взгляните, что вы сделали: кусты повисли, как в гамаке. Клад нужно искать глубже: под наслоением, но не под дном Индийского океана. Там вы политического убежища не найдете. Даже имея несколько сумок с бриллиантами. Всегда, Грак, держитесь золотой середины.

— Может, копнешь?

— Нет, вы не оригинал. Вы начинаете повторяться и заставляете меня к этому. Кому-то нужно и управлять. Так сказать, быть наверху. Да и я для вас расшифровал карту, подал вам идею…

— Ты всем подаешь идеи, — разозлился Грак, вытирая пот со лба. — Тебя все любят, а те, кто воплощает их в жизнь, — ненавидят. Чудловский тоже считает, что Торквемада это я, а ты Иосиф Прекрасный…

— Откуда такие знания, Грак? Неужели это учат в ветеринарных академиях?

Грак не дослушал и нырнул в черное отверстие, как в прорубь. Шпагат, которым он привязался где-то через час-другой, достигал уже двух метров.

— Чего только с людьми не делает золото! Черт побери! Так недолго и пересечь границу, — улыбнулся Сидалковский, когда Грак снова появился на поверхности. — Неужели там черная земля? Чернозем лежит на поверхности!

— Залезь — увидишь!

— Ну, зачем так грубо? Вы меня обижаете, Грак.

Евмен Николаевич откупорил бутылку и поднес к замащенным землей губам. Воду он не глотал, а пил. Борлак работал нормально и ритмично, без перебоев.

— Когда вы, Грак, пьете, у меня всегда выделяется желудочный сок. Пора бы и перекусить, — предложил Сидалковский.

— Ты что? Какой перекус! Пока клада не найду — из ямы не вылезу.

— Мне нравится ваш оптимизм. Интересно, что вы сделаете с тем золотом, если выкопаете?

— Куплю лучшую машину…

— Советую брать «кадиллак». Там все комнатные условия, Грак. И что же дальше?

— Возить девушек…

— А как же Зося?

— А что Зося? Зося — моя жена. А я люблю вино, женщины и деньги.

— Это ваш девиз, Грак?

— А что еще человеку нужно? Я не ханжа, Сидалковский. Я не такой, как ты, потому что не прикрываюсь красивыми фразами. Я тоже хочу хорошо жить. Но не так, как ты… Растратить деньги нужно тогда, когда у тебя есть. Ты же тратишь, не имея их. Ты корчишь из себя аристократа, который на людях ест паюсную икру, а дома трехдневной давности картошку подогревает. Я ведь тебя знаю. Ты живешь одним днем, как тот конек, который в канаве сверчит. Я жить так не хочу. Я хочу пить «мартини» не только в баре для иностранцев, но и у себя дома, беря его из бара-тумбочки.

— Грак, вы меня ошарашили. Вы даже хуже, чем я представлял. И вы мечтаете стать аристократом? О Грак! Вы меня убили! Откуда это у вас? — сказал Сидалковский, поднимаясь с земли. — Мне очень приятно слышать о вашем аристократизме, в какой бы форме он ни проявлялся. Наш полк прибыл. Жаль, что немного с худшими данными и манерами.

— Ты очень высокого мнения о себе… Зачем же ты создан?

— Для идей, Грак. И для женщин…

— Я люблю женщин, Сидалковский, не меньше, чем ты…

— Вы их любите больше, потому что они для вас — мечта. Для меня же они — реальность. А реальность всегда более прозаична, чем неосуществимость мечты.

— Я знаю, ты их берешь своей красотой.

— Что вы, Грак! Этого недостаточно. Надо еще умение… Свой, так сказать, индивидуальный подход. А это не каждому дано!

— Я их буду брать деньгами… Потому что ни на что женщина не клюет, как на деньги…

— Фу, Грак! Вы не из нашего столетия. Вы из других миров и эпох. Я не знал, что вы живете на свете ради женщин, вина и денег. Я знаю, что, например, Карл Иванович живет для детей — это благородно. Ховрашкевич — во имя великих открытий и немного ради Стратона Стратоновича. Чулочек — для удовольствия, Чигиренко-Репнинский — во имя искусства. Адам ради Евы, Ева ради себя. Беспощадным для других, хотя при условии, что всем этим другим будет плохо, а ему хорошо. А ради чего живете вы, Грак? Ради какого-нибудь металла, из которого думаете выплавить свою куцу мечту.

— А ради чего ты?

— Я? — Сидалковский задумался. — Я ради красивого, Грак. У человека должно быть все красивое: торс, слово и обязательно каллиграфия. Вы задумывались о том, что я постоянно говорю о каллиграфии? Почерк — это душа человека. Я смотрел, Грак, на ваш почерк и сразу определил, кто есть кто. Я ведь люблю все элегантное. Впрочем, каждый мечтает о том, чего ему не хватает. Только не напускайте на себя тумана, как говорила мне мать. Чего и вы, Грак, выдаете себя не за того, кем вы на самом деле? Не берите пример с Ховрашкевича, Ковбика и даже Карла Ивановича или Адама Кухлика… Во-первых, подчеркиваю и повторяю, вы даже пить не умеете, во-вторых, женщин вы боитесь больше себя самого. Вы когда-нибудь, Грак, раздевали женщину?

— Раздевал.

— Не лгите! Это вам хоть и идет, но вы же на это не способны…

— Честное слово, раздевал!

— И чем это кончилось? Только честно.

— Достал по морде.

— Вот видите… Здесь диплома с отличием мало. Таким, как вы, Грак, и золото не поможет. Вы не сможете поменять его на натуру. Кстати, золото у нас не в моде… Так что лучше будьте сами собой…

— А ты?

— Что я? — не понял Сидалковский.

— А почему ты не можешь быть самим собой? Ты ведь тоже не тот, за кого себя выдаешь. Это видно, всем видно, Сидалковский… Искусственно все это, наиграно, — Грак погрузился в землю.

Сидалковский задумался. Он уже не мог вернуться к своей прежней жизни, как и к самому себе. Да было ли оно у него когда-то, это предыдущая жизнь. Ему импонировало новое: респектабельное, как думал он, элегантное, аристократическое. Он не мог теперь стать тем, кем был. Не мог и не желал. В нем давно сосуществовало двое: Сидалковский № 1 и Сидалковский № 2. Именно Сидалковским № 2 его и знали. И вдруг — искусственность. Даже Грак заметил эту наигранность. Евграф вспомнил слова Славатия Мурченко: «Видно сразу, что ты периферия». "Только в третьем поколении рождаются интеллигенты", — говорил ему Ковбык. «Никогда бы не сказала, что вы из села», — уверяла Карапет. И вдруг Грак: «У тебя все наиграно, искусственно, фальшиво. Ты корчишь из себя аристократа, но тебе это не удается». А вот Филарет Карлович говорил, успокаивал себя Сидалковский: «Сразу видно, что вы из благородной семьи». А в селе: «Посмотрите, какого городского корчит из себя Сидалчишин сын… Тьфу, противно!..»

И вся здесь оценка. Сидалковский (видимо, это был Седалковский-первый) неожиданно почувствовал, что кровь ударила ему в виски и залила лицо. То и то выглядел смешным и карикатурным. А ничто так не пугает людей, как осознание в себе смешного и карикатурного. Действительно, в городе его, несмотря на самую модную столичную маску, считали провинциалом, а на периферии уже не считали своим, потому что он им таки и не был. Теперь он напоминал человека, раз осмелившегося прыгнуть с парашютом и мечтавшего достичь земли, но повисла на вершине деревьев и уже не могла без чьей-либо помощи достичь ни неба, ни земли.

Грак неожиданно снова появился на поверхности и сказал:

— Нашел, дай лом…

Сидалковский, кажется, впервые почувствовал, где у него бьется сердце. Грач так же внезапно исчез под землей, как и появился. До Сидалковского доносились сильные, но немного приглушенные удары о что-то твердое и металлическое.

— Черти и что, — дернулся Седалковский и, став на колени, заглянул в отверстие.

Вдруг ему по лицу что-то ударило и отбросило с силой. Сидалковский упал и, кажется, впервые в своей жизни потерял сознание…