«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ III,

У каждого человека есть своя страсть. У Сидалковского их было две: девушки и фразы. Девушек он любил как поэт, особенно тех, которые на данном этапе ему нравились.

"Поэтапная любовь", — называл этот процесс Сидалковский.

Что касается фраз, то он без них просто не мог, как барабанщик без барабана. Правда, девушки у него ценились дороже, требовали финансовых затрат. Фразы он тоже дорого оценивал, но не в денежных единицах, потому что был уверен, что они даются ему бесплатно.

Было у него еще одно достоинство: хороший почерк, но пока он не нашел ему достойного применения, разве только титул (величал себя в душе «человеком с красивым почерком, рыцарем фраз и идей»). Почерком он кичился, словно богатством, которое ему досталось в наследство, идеи он имел, хотя не мог пока воплотить их в жизнь, а фразами так щедро сыпал, словно эти запасы были неисчерпаемы. Вот и сейчас, потеряв всякие надежды (даже розовые) на Тамару, он изрек:

— Счастье, как мода и молодость, — временное. Постоянным бывает только электроток. А теперь вперед: только смелым подчиняется Монблан!

Он вышел на привокзальную площадь и остановился: мимо него пробежало три таких милых создания, что рыцарь фразы, а впоследствии и идей, на мгновение замер.

— За тремя девушками, как и за тремя зайцами, не гонись, — сказал он сам себе и осмотрел площадь.

Перед его глазами, как перед глазами полководца (романтичное воображение Сидалковского предполагало и такое), бежали, суетились и молча толкались люди, давая волю своим эмоциям, локтям и словам. Каждый из них, казалось, преследовал конкретную цель и пробивал себе дорогу, как мог. Одни соскакивали с трамваев и, забыв о том, что голова дается только раз, мчались, как взбалмошные, к центральному входу в вокзал, не обращая ни малейшего внимания на встречный поток пассажиров, даже на предостерегающие надписи: «Ходу нет». Другие наоборот, словно десантники из подлодок, выныряли из подземных тоннелей и, размахивая портфелями и чемоданы, брали штурмом спустившиеся трамваи, троллейбусы и такси, словно те шли в свой последний рейс.

У Сидалковского пока не было ни чемоданов, ни конкретной цели. Поэтому он не бросался на городской транспорт с отчаянностью готового на все человека и не умолял водителей подбросить его хоть в центр. Он молча стоял и думал, в каком направлении сделать следующий шаг в жизни.

Впереди, недалеко от диспетчерской будки, словно наэлектризованный, суетился кудрявый юноша в очках с выпуклыми линзами на курносом носу и, как пожарный брандмейстер перед началом тренировочного пожара, охрипшим голосом кричал:

— К машинам! Товарищи, к машинам! Скорее к машинам!

Вдруг где-то из-за спины Сидалковского вынырнула тележка, груженая чемоданами, тюками и огромными сумками, а вслед за ней появился носильщик с традиционным предупреждением: «Осторожно! Граждане, осторожно! — и двинулся вперед, как танк по минному полю. Позади носильщика шел обладатель груза. Он шел уверенно и гордо, словно офицер интендантской службы, продвигавшийся по следам стремительно наступающих войск.

— Вперед! По фарватеру, — скомандовал себе Сидалковский и, пристроившись сзади, чем сразу же вызвал неприязнь и подозрение у владельца багажа, последовал за ним.

Но не успел он сделать и десятка шагов, как неожиданно схватил его за рукав «кудрявый брандмейстер» и бесцеремонно потянул за собой.

— К машинам! Товарищ Сидалковский, к машинам! Мы и так из-за вас опаздываем. Ковбик ругается. Вы где-то исчезли, след пропал… — Он тарахтел, как барабан с шариками «Спортлото» перед началом тиража. — А здесь еще железнодорожники! У них всегда беспорядки. Когда ты спешишь, они опаздывают. Когда ты опаздываешь, они спешат.

Дверь автомашины марки М-21 гостеприимно отворилась, и Сидалковский сразу заметил, что в «Волге», кроме водителя, сидит еще две девушки с такими коленями, ради которых даже женатые мужчины идут на дальние жилые массивы, заранее зная, что это добром не закончится. Лицо он еще не успел увидеть, потому что они прятались где-то под крышей кузова. Сидалковский нагнулся и сел рядом с шофером.

— Где вы пропали?

Сидалковский обернулся — и их взгляды скрестились как две инверсии в небе: в машине сидела Тамара. Она выглядела так, будто только что выиграла в лотерею желанное, но до сих пор не верила в свое счастье.

— Мои недавно потерянные надежды и иллюзии, — сказал Сидалковский голосом чтеца, неожиданно победившего в театральном конкурсе. — А я из-за вас чуть не потерял голову. Хотя знал, что это не головка цилиндра и на станции техобслуживания ее не заменишь.

— Так уж потеряли… Куда же вы шли?

— По зову сердца и приключений…

— Ох, вы и скорый, — Тамара улыбалась. Загадочный Сидалковский сразу понравился. Но пугало ее одно: иностранец.

— Быстрыми бывают поезда и бегуны на короткие дистанции.

— А откуда вы так хорошо знаете наш язык?

— В колледже проходили, — не моргнув глазом, ответил Сидалковский, а потом, повернувшись, положил руку на спинку сиденья, и его взгляд, словно невольно, снова скользнул по девичьим ногам.

Другому бы стало не по себе. Но Сидалковский этим не страдал: его глаза светились самодовольством и хорошо замаскированной наглостью. Одна пара колен была без капрона, и они по-весеннему белели. Сидалковский еще раз, оценивая, посмотрел на них и подумал: «После зимы о такой коже не скажешь, что она самая лучшая в мире».

Тамара вроде бы понимала это и украсила ноги капроном того цвета, который посезонно покупался только на черноморских пляжах и которым женщины еще не могли бесплатно обеспечить майское киевское солнце. «Такие ноги могли достойно украшать витрины центральных универмагов, — подумал Сидалковский, потому что в это время голова его ничем иным не была забита. — Или активно участвовать в конкурсе красоты «Женские ноги — 79».

Ноги действительно были хорошие. Они вырывались из-под ярко вышитого наряда, усыпанного бисером и блестками, и опускались, как две живые струи пологого водопада, в красные сапожки. Те же сапожки, перед которыми склонился в свое время Париж, а теперь готов был склониться и Сидалковский.

— Самодеятельность! — вырвалось у Сидалковского.

— Что вы сказали? — неожиданно вмешался в разговор «брандмейстер», как прозвал про себя Сидалковский курносого юношу с доверчивыми, близорукими глазами.

— Простите. Так я вспомнил, что у нас отличная самодеятельность, — перешел на прозу Сидалковский.

— А-а! Мы вам и свое покажем. Это будет позже. После официальной встречи. После ужина… А теперь знакомимся. Слава Мурченко. Можете звать просто Слава. На меня все так говорят, он строчил, как аппарат, выбивающий тексты телеграмм. Сидалковский на всякий случай отодвинулся подальше, потому что ему казалось, что одно из этих коротких предложений вдруг вылетит от Мурченко и собьет ему очки «дипломат», с которыми Сидалковский, как и фразы, не расставался. — Вы из польской делегации? Язык знаете отлично! Выступали — колоссально! Мы в восторге!

Мурченко говорил "мы", но Сидалковский еще не знал, от чьего имени.

— Никто из наших не поверил. Селекционер-полиглот. Здорово! Произношение чистое. Акцента никакого. Вы кандидат? — то ли спрашивал, то ли утверждал Мурченко.

— Кандидат в кандидаты, — нагло произнес Сидалковский, у которого всегда появлялась неприязнь к людям, которые говорили больше его.

— Произношение прекрасное! Чисто литературная!

— Киевско-полтавский диалект.

— Вы и это знаете? Ничего. Мы тоже удивим. В «Финдипоше» есть Ховрашкевич. По-польски говорит, как своей. Своим, как на польском. Впрочем, может, он и поляк… Во время симпозиума познакомитесь. Нет, раньше. Ховрашкевич будет на пиру. Да!

У Сидалковского хмель давно выветрился, и в голове стало проясняться, как на небе сразу после дождя. «В наше время так много разных декад, — думал Сидалковский, — симпозиумов, недель, обменов опыта, встреч с передовиками, шефами, подшефными, что можно нисколько не сомневаться: меня приняли за поляка, которого сняли в Унгенах, и теперь везут на пир».

Конечно, скоро все станет на свое место. Не лучше ли с этим покончить уже сейчас: остановить автомашину, выйти на бульваре Шевченко (как раз по нему они проезжают) и переночевать у своего давнего приятеля и земляка, который где-то здесь снимал комнату и упорно приглашал в гости?

Но были и другие мысли у Сидалковского: а почему бы и не поужинать на ерунду? Тем более есть приглашение. Да и известно, на таких пирах часто сидят люди, имеющие отношение к тем учтам такое же, как Сидалковский к польской делегации.

Он еще раз оглянулся, словно ощущая на себе чей-то взгляд. Тамара показала ему разок чистых зубов, которым в ближайшие десять лет никакая коррозия, кажется, не угрожала. Сидалковский улыбнулся в ответ, но почувствовал неподдельную фальшь: улыбка получилась кривая, искусственная и сразу испортила настроение. «Тьфу, — дернулся он о себе. — Как показал зубы».

— Вот и приехали! — сообщил Мурченко, дружески похлопывая Сидалковского по плечу. — Отель "Украина". Один из лучших в городе. Старинный. В стиле ампир, — он взял Сидалковского под руку и направился в гостиницу.

У входа на тротуаре стояли небольшие группки. «Закал между своими», — подумал Сидалковский. Ковбик давал подчиненным водителям какие-то распоряжения, машины сразу заводились и куда-то неслись. Было ясно, что пир будет затяжным и, очевидно, щедрым.

Сидалковский хотел было пройти мимо Ковбика незамеченным, но Мурченко активно сбивал его с заданного курса и направлял, как баржу на маяк, прямо на Стратона Стратоновича.

— Вот! Нашел. Опоздали. Искал, — отрапортовал Мурченко.

— Ладно. Заходите в банкетный зал: ваши уже там, — Стратон Стратонович демонстративно вернулся и словно буркнул: «Попривозили. Хвастаются титулами. Графья!..»

Колючий взгляд Ковбика на мгновение парализовал Сидалковского. «Такой и милицию вызовет». Он обернулся. Хотелось шмыгнуть в боковую дверь и уйти. Но бежать было не в его характере, свернуть в туалет ниже его достоинства. Да и Мурченко, как адъютант его превосходительства, ходил за ним неотступно, как тень.

— Я вам, вероятно, очень нравлюсь, Слава? — спросил нахально Сидалковский, чтобы как-то отшить его от себя.

— Очень, — искренне признался Слава. — Таких я люблю. Завидую. Уважаю. Так меня и отчитай: Слава.

Сидалковский не ответил. Мозг у него работал как индикатор по обнаружению насекомых в зерне для посева: шума много, а последствий никаких.

— Прошу в банкетный зал, — Мурченко не отставал, как осенний листок, прикованный первой заморозкой к асфальту. Да и девушки были так внимательны к нему и шептали «Садитесь с нами», что Сидалковский не сдержался и сказал:

— Ничто так не сближает людей, как стол в банкетном зале.

Девушки засмеялись, а Сидалковский почувствовал: голод давал о себе знать активным ворчанием в желудке, напоминавшим Евграфу послевоенное детство и далекие приглушенные перекаты грома.

Стол действительно был покрыт щедрым о. Хотя на улице стояла весна, над столом еще царила поздняя осень в виде натюрмортов и холодных закусок. Рядом стояли батареи бутылок: коньяки «Дойна», «Молдова», водка «Польская доборная», немецкий «Шнапс», чешский ликер «Корд», армянский коньяк, венгерский «Будафок», болгарская «Плодовая ракия», «Анисовая мастика», "Сливовица", мартини, "Чинцано", "Тракия", "Кодарка", кубинский ром "Золотой берег", арабский и рижский бальзамы, московская водка с медалями и украинская с перцем.

— Гостеприимство превыше всего, — бросил еще одну реплику Сидалковский, усаживаясь с одной стороны рядом с Славой и Тамарой, а с другой возле Осмоловского, Осовского и Бжезовского. — Чем богаты, тем и рады…

— Удочка польская доборная, — шепнул Мурченко на ухо. — Заказали! Специально для Вас.

Сидалковский положил играть комедию дальше:

— Это мы можем и в Польше, а здесь, в Украине, хотелось бы чего-нибудь вашего, украинского…

— Будет, будет и украинское: щука с хреном, — Мурченко вытащил из кармана меню и, протерев очки, продолжал: — Линь с капустой. На первое борщ с пышками и уха охотничья, на второе… Рыбные я уже называл, а из мясных — битки по-запорожски, крученики волынские, сеченики полтавские, рубцы по-украински, цыплята в сметане и гуся с яблоками…

Дальше Сидалковский не мог запомнить ничего: неожиданно заработали, как шлюзы, желудочные железы.

Ковбик как монумент твердо и уверенно руководил столом и произносил тосты в честь приезда гостей. Говорил он коротко и точно, но Сидалковскому казалось, что этому первому тосту не будет конца. Тем более что Стратон Стратонович, казалось, все время смотрел на Сидалковского, и это не очень последнему нравилось.

«Хотя бы побыстрее!» — подумал Сидалковский, потому что кресло под ним затвердело и стало выделять пот.

— Первую из фужера. По-нашему, по-финдипошивски! — донеслось до Сидалковского.

Он посмотрел на Мурченко и заметил почему-то только очки и нос, на котором можно было смело вешать любые головные уборы: от шапки до шляпы включительно.

— Я за, кто против, кто воздержался, — сказал Сидалковский. — Но лучше… — Последние слова его утонули в аплодисментах.

— Я понимаю. Все будет в фужере, — скаламбурил Слава и посмотрел на Сидалковского: как тот, мол, среагировал.

Сидалковский отреагировал по-своему: он поднес фужер в рот, наклонил и выпил. Жидкость приятно растеклась по телу, как тепло по батарее отопления.

— Ну как? — спросил Мурченко.

— Есть — значит существовать, — повеселел Сидалковский, накладывая себе в тарелку язык с изюмом. — Ради такого напитка стоит жить!

— Берите грибки! Накладывайте салаты! Закусите лимончиком! — Мурченко предупреждал Сидалковского, как директор базы перед ревизором. — Вы очень скромны.

— Скромность — это хорошо, но, как говорил Чехов, счастье лучше.

— Слово имеет товарищ Василаку — руководитель молдавской делегации, — звеня ножом по фужерам, поднялся высокий и худой человек. Когда он сомкнул рот, то казалось, что у него под длинным и тонким носом не было губ. Это Арий Федорович Нещадым, заместитель Ковбыка.

— Колючий, — проинформировал Мурченко.

— Дорогие товарищи! — с чисто молдавским акцентом начал Василяку.

Головы за столом мигом повернулись в его сторону, как на голос гида в экскурсионном автобусе. Сидалковский инстинктивно сделал то же самое. Молдаванин был средний ростом мужчина и такой красивый брюнет, что Сидалковский невольно позавидовал.

— Ему бы участвовать в конкурсах мужской красоты, а он занимается селекцией, — шепнул Мурченко на ухо Сидалковскому. — Но вы бы победили. У вас рост фигура. Прическа! И… — Мурченко не договорил: Нещадным прожг его таким взглядом, что Слава неожиданно начал парить.

После третьего тоста Арий Федорович Нещадым, шевеля, как конь, прозрачными и тонкими ноздрями, придал слово Михаилу Ховрашкевичу, сидевшему по правую руку от Ковбика. На чистом, по-научно желтоватом, как пергамент, лице Ховрашкевича контрастно выделялись, как галстук-бабочка, густые и рыжие усы. А под сросшимися на переносице черными бровями бегали маленькие живые глаза: настороженные и мнительные. Ховрашкевич встал, осмотрел, оценивая всех присутствующих и, словно кичась собой, поправил картато-претенциозный пиджак, неспешно начал:

— Так чтоб долго не говорить, я скажу коротко… Я начну с того, как мы… «Мы» — это я имею в виду… я бы сказал, моего учителя… Вернее, нашего наставника, — он вернулся к Ковбику, — нашего, так сказать, директора, незаменимого руководителя «Финдипоша» Стратона Стратон бы сказал, начинается с изучения… детального изучения исходного материала… В данном случае таким материалом были… это вы уже знаете… североамериканская ондатра и… наш любимый… образно говоря, герой детских стишков и народных сказок — мудрый еж… Путем отбора этих, я назвал бы, живых организмов… с видами пока был создан… условная: ше-пе-он. То есть, шапковидная ондатра с натуральным серебристо-колючим мехом… Чтобы не отнимать у вас много времени, я не буду многословным…

Переводчикам стало неожиданно тяжело. Они даже упрели и, поняв, что на протяжении этой речи одним платком, даже если бы она была величиной с простыню, не обойтись, схватились за накрахмаленные салфетки. Ховрашкевич еще долго говорил об искусственном отборе, помесь помесей, употребляя мудрые слова вроде: «дивергенция», «гетерозис», «гомогенный и гетерогенный методы». Но наиболее подробно все-таки остановился на впитывающем методе скрещивания самок улучшаемой породы. Кто-то сделал ему замечание, но тут же, по всей видимости, пожалел об этом, потому что Ховрашкевич оставив в покое самок, вернулся к своему оппоненту и сказал:

— Так я вам сейчас объясню… Я гетерозис понимаю, как гибридную силу, возникающую при скрещивании разных пород и… я бы сказал…

Сидалковский слушал этого, как он мысленно окрестил его, цицерона «Финдипоша» и все больше убеждался, что вершины своей речи Ховрашкевич сегодня так и не достанется, сколько бы его туда не подсаживали Нещадым и Ковбик. Над Стратоном Стратоновичем, как марево, повисли клубы испарений. Он пик раков и, рискуя своими верхними дыхательными путями, пил холодную минеральную воду, не думая об осложнениях.

— Михаил Танасович, наверное, хватит. Пожалейте переводчиков, — не выдержал Ковбык. — Люди с дороги устали, а у нас вон еще сколько работы, — показал на стол.

— Нет, так я хочу закончить свое мнение…

— Завершите завтра… На работе. — Ковбик решительно вернулся к Нещадиму, — Арий Федорович, что там у нас дальше по программе?

— Вручение подарков и сувениров.

— Вот и дайте слово Карлу Ивановичу. — Ховрашкевич вспыхнул, как сигарета, начиненная прахом:

— Так я вам скажу, монархизм…

— Махровый, — тихо подтвердил Ковбик, а громче добавил: — Да сядьте вы наконец. И пить надо меньше!

— Назревает дискуссия, — прошептал Сидалковский. — Но, кажется, не научный характер…