«Аристократ» из Вапнярки

СЕДАЛКОВЩИНА, ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫЙ РАЙ МЕЩАНИНА Послесловие

Много ли мы знаем о нынешнем мещанстве? К сожалению, общественное мнение, как ни прискорбно, в оценках мещанства и определении его политических, нравственных, эстетических проявлений пока обходится достаточно приблизительными дефинициями. Не случайно в дискуссии на страницах «Литературной газеты» о современном мещанстве было высказано столько противоречивых утверждений о его сущности и формах общественного бытия. Некоторые даже отрицали факт существования в наши дни мещанства как определенной «философии» жизни, психологии и морали, называли мещанина «соломенной куклой», которую писатели ради закалки собственного боевого духа бьют палками, в то время когда живые и конкретные носители зла — польза тихо-мирно и наблюдают за этими нелепыми литературными маневрами… И все же коллективный разум дискутантов пришел к выводу о «наличии присутствия» мещанина в разных его социальных ипостасях.

В последние годы заметны попытки все более глубокого исследования сущности нынешних форм жизнедеятельности мещанской морали, выяснение всего разнообразия проявлений мещанской психологии. Это необходимо для ведения успешной борьбы с остатками частнособственнических тенденций. Было бы большим легкомыслием оставить мещанина в покое, потому что по своему характеру он неутомимый расхититель общественных благ «законным» способом, грабитель, к которому иногда невозможно применить ни одну статью уголовного кодекса.

Рассматривая современного мещанина как политически индифферентную личность, которая, приспособившись к условиям социализма, видит высший смысл своего существования только в удовлетворении эгоистических потребностей, мы, однако, не имеем оснований утверждать, что мещанин — это непременно пожизненное клеймо человека. Мещанин, вероятно, может со временем стать нормальным человеком, то есть гражданином. Однако и подлинный гражданин может легко переродиться у стопроцентного обывателя, скалу эгоизма которого не пробьет ни одна пушка общественного влияния. Эта, так сказать, социально-нравственная диффузия в сознании людей чрезвычайно важна для наблюдений за состоянием общественного здоровья, особенно она важна писателю, ибо именно на ниве противоречий между гражданским и мещанским отношением к жизни возникает множество конфликтов, в том числе и комических.

Обладание мастерством остроумного писания — высокое искусство, потому что это талант редкий. То, что большинству юмористов кажется вершиной творческого совершенства, для романиста-сатирика лишь предпосылка успешной работы; он должен быть подготовлен к этому письму так, как подготовлен марафонец к бегу: преодолевая огромное расстояние, он не сможет думать о технике бега — она должна быть такой же естественной, как дыхание.

Развернуть замеченный в жизни комический конфликт в широкие картины, воспроизвести действительность под критическим углом зрения — задача непосильная даже романисту-эпику, если ему не хватает естественного таланта юмориста; так же оно непосильно и талантливому юмористу, у которого нет способности эпического осмысления эпохи. Именно поэтому появление на литературной ниве сатирического романа не может расцениваться иначе, как событие в литературе, свидетельствующее о выходе веселого жанра на самые высокие творческие орбиты, значительное расширение поля художественного воспроизведения жизненных явлений на принципах социально-эстетического отрицания, что всегда было и до сих пор остается господ.

Появление романа давно назревало в нашей сатирически-юмористической прозе. В последние десять-пятнадцать лет в ней медленно, но неуклонно нарастали предпосылки нового качественного подъема. Имею в виду прежде приход в литературу тура талантливых писателей, которые, начав с юморесок, вскоре почувствовали ограниченность малой формы. Такие повести, как «Декамерон Самуила Окса» и «Много, много, много золота…» М. Билкуна, «Путешествие в Эльдорадо», «Катастрофа в раю» и «Великий реформатор из Малых Криничек» В. Лигостова, «Между нами говоря» и особенно «По знакомству», особенно «По знакомству», особенно «По знакомству», особенно «По знакомству», особенно «По знакомству», особенно «По знакомству» будущего сатирического романа

И читатель наконец получил это произведение — «Аристократа» из Вапнярки». Сейчас представляется наиболее актуальным пристальный критический взгляд на самого героя романа, типа несомненно неповторимого в нашей литературе и, главное, дающего весомый повод для размышлений о некоторых весьма болезненных проблемах общественной жизни.

Отсутствие напряженного динамизма в развитии событий в «Аристократе», периодическое замедление автором действия (будто умышленное, будто для сосредоточения героя перед решением очередной проблемы), очевидно, и были запрограммированы автором как своеобразное предупреждение читателя, что смысл писательского замысла не в воспроизведении комизма его характера, описании комического противоречия между воображаемым аристократизмом новоявленного «графа Сидалковского» и его истинной ничтожностью, между жизненными «ценностями» мещанина и неизмеримыми богатствами духовно насыщенной жизни. Такую творческую задачу нельзя было успешно осуществить, взяв за образец романы-обзоры, давившие возможность разворачивать сюжет, так сказать, в ширину, нанизывая картину за картиной, по ходу путешествий героя. Традиционное путешествие А. Черногуз заменил самым обычным переездом Евграфа из Вапнярки в Киев, где новейший д'Артаньян и должен был приобретать себе место под солнцем, правда, в отличие от своего прославленного предшественника, фехтуя не шпагой, а языком.

Для раскрытия характера Сидалковского А. Черногузову не нужны были необъятные просторы путевого ревя: они не могли обеспечить этому «сыну эпохи и розовых иллюзий», как называл себя Евграф, крепкого укрепленного плацдарма для реализации плана покорения столицы. Прошли времена рукопашных сражений и смертельных поединков чести, в которых приобреталось счастливое будущее рыцаря и благосклонность всемогущего повелителя. Настала эпоха равных возможностей, когда не благоволением чьей-то светлости приобретается жизненное благо и всеобщее признание, а только благодаря собственному таланту и любви к труду. При таких обстоятельствах прорваться на столичную солнце д'Артаньяну могут помочь только острые локти; ведь особых талантов у него не оказалось, мысли о труде у него вызывали стойкий приступ аллергии, а шпаги сейчас, как известно, пускают в ход только представители спортивных обществ. Сидалковский выбирает себе плацдарм «Финдипош», в котором увидел, что, изучая спрос на шапки, с помощью хорошего почерка и разумных предложений можно превращать розовые иллюзии в реальные червонцы. На этом, казалось бы, крайне ограниченном жизненном «пятачку» А. Черногуз удалось развернуть характер героя с той художественной убедительностью, что позволяет говорить о Сидалковском как исключительно оригинального типа, рожденного художественным воображением писателя на основе глубокого анализа современных общественных процессов.

Сидалковский — не только обобщенный образ современного мещанина, это сатирически типизированное явление, в котором разоблачена определенная разновидность новейшего мещанства, со своей социальной биографией и философией. История Евграфа Седалко — по сути, история нравственной гибели человеческой личности. Так же, как приточенный Евграфом маленький хвостик из шести букв сделал его чужаком собственного рода, так и отступничество от здоровых основ народного бытия, отказ от реальной свободы в угоду мещанскому Молоху превратили Седалицу в безвольного раба ничтожных страстей.

Герой романа О. Черногуз не какое-то чудовище с окровавленными клыками и налитыми злобой глазами. Напротив, это очень привлекательный снаружи юноша, не лишенный организаторских возможностей, быстрый умом, остроумный. Из таких молодых людей порой выходят талантливые агенты Госстраха и продавцы лотерейных билетов. Что это действительно так, видно и по опыту Сидалковского в первый период его киевской биографии, когда мамочка Карапет взялась за трудовое воспитание юного приемника, поняв, пожалуй, что ей выгоднее откармливать кабана, чем содержать тунеядца. Сидалковский, как известно, оправдал ее чаяния, хотя лавры гения «Спортлото» его отнюдь не удовлетворяли — это не клеилось с его понятиями об истинном аристократизме. Ведь неписаные законы седалковщины не позволяют лезть в бытовой мелочи, нужен размах и престиж. Сын простой крестьянки из честной трудовой семьи, он ничего не взял в свой нравственный опыт из жизни народа. В нем будто дремала бацилла перекатиполя, вдруг возбудившаяся в период зрелости и унесшая его по ветру, и он только успевал, когда не ленился, едва направлять это непрерывное тушение с места на место, дальше и дальше, сверху вниз. Известнянка не вызывает у него ни малейшего душевного движения. Он ее унижает так же, как и тысячи других поселков и городков. По его мнению, на такой почве не может прорасти ни один из его многочисленных талантов. Родное село не коснулось естества Евграфа святостью и питающей силой земледельческого труда, искренностью, непосредственностью человеческих отношений, а главное — ощущением народных корней. Имея перед глазами мир во всех цветах радуги, он заметил только один серый цвет, который для него был, по-видимому, символом пасмурного осеннего дня. Ступая по земле, исполненной буйного зела и поющего птицы, он только помнил разгрузившийся чернозем сельской улицы, где в пору затяжных дождей невозможно «прошвырнуться» в заморских штиблетах. Может, именно от этой слепоты и глухоты в нем загнездились эмоциональная тупость и душевная черствость, которыми он порой напоминает хорошо сконструированную работу, способную решать довольно сложные мыслительные задачи и, конечно, беспомощную решить из достойного человека деликатностью простейшую житейскую проблему.

От писателя не нужно требовать, чтобы в его произведении биография героя была изложена с исчерпывающими совершенными анкетами. Говорят, что литератор только должен все знать о своем герое, но не обязательно это пересказывать до последнего факта. Истина эта кажется неоспоримой. Однако не слишком ли мы обобщаем ее? Эти сомнения не могут не возникнуть, когда попытаться проследить путь формирования характера Сидалковского. К этому нас побуждает природное стремление вникнуть в жизненную лабораторию характера современного мещанина, познать истоки его социальной и нравственной ущербности. Ведь в том, что этот тип взят из жизни, нет сомнений. Седалковским временем пополняются не только такие полуфантастические учреждения, как «Финдипош», но и реальные заведения — от мелких мастерских ремонта телевизоров или часов и до заводов-гигантов. И в мещанское болото скатываются, конечно, не только с чисто вымытых столичных асфальтов, а некоторые и несут с собой хорошо ощутимый запах недорогой их сердцам «глубинки», как грязи на каблуке ботинок.

В обеих частях романа, к сожалению, не раскрыта предыстория нынешнего Сидалковского, и это в определенной степени снижает художественно-исследовательский потенциал произведения. Забавные экскурсы в прошлое Евграфа — это лишь выразительные штрихи к характеру героя, а не осмысление истоков его частнособственнического, мещанского сознания. А тут автор мог пристальнее присмотреться к тем источникам, из которых попивают ядовитый напиток седалковские задолго до того, как покидать напр изволяще одиноких старых матерей. Такое расширение художественно-исследовательского плацдарма романиста по отношению к открытому им типу имело бы значительный смысл. Ведь вопрос о том, как у трудолюбивой крестьянской женщины вырос такой лентяй, как Евграф, отнюдь не риторический.

Исследования современных психологов показывают, что нравственная направленность личности закладывается еще в детском и подростковом возрасте. Задумываясь над этим, до конца не понятным явлением, В. Сухомлинский видел «корни аморального поведения людей, не знающих, что такое эксплуатация человека человеком, в эмоциональном и нравственном невежестве, сочетающемся с всеобщей нищетой духовного мира». Как педагог, он интересовался прежде всего истоками безнравственности на путях возможных воспитательных просчетов и в этом был бесспорен. Однако несомненно и то, что знание этических принципов и понятий — необходимое, но недостаточное условие нравственного развития. Можно отлично знать моральные требования, а в жизни ими не руководствоваться, поступать так, как подсказывают эгоистические интересы.

Вот здесь мы и приходим к мысли о лицемерии как крайне необходимом качестве современного мещанина. Действительно, кому хочется выражать на людях собственную низость? И потому приходится маскироваться, выдавая себя за сознательного, высоконравственного гражданина: так безопаснее и, конечно, выгоднее. Лицемерие — одна из самых характерных черт Сидалковского. Он лицемерит на каждом шагу перед теми, от кого зависит его будущее, перед девушками, которые интересуют его только как секспище, в конце концов лицемерит перед родной матерью, питая ее надежды увидеть сына «великим человеком»: «Без лжи, как ему всегда казалось, он просто не мог существовать на свете. Сидалковский ужасно любил выдавать себя не за того, кем был на самом деле, а за того, кем в том или ином случае его воспринимали окружающие, подгоняя под свой мнимый стандарт». Он не зря называет себя «жертвой стандарта», хотя мог бы и точнее сказать: «жертвой шаблона». Сидалковщина как социально-психологический феномен — закономерный продукт шаблонного подхода к человеку. Сидалковские поэтому иногда и процветают, что при таком подходе их внутреннее содержание остается за семью замками. Шаблон некогда вникать в детали — ему достаточно нескольких анкетных данных. Шаблоновые ни для чего размышления о возможных противоречиях человеческой натуры — ему достаточно внешних показателей. Шаблон безразлично к жгучим проблемам того или иного конкретного лица — ему важна лишь проблема его использования. Презирая в человеке неповторимость, шаблон предпочитает видеть всех одинаковыми, как матрешки — так ему легче разобраться, потому что можно, не выбирая по одному, манипулировать десятками и сотнями. Шаблон на воспитательной ниве, игнорируя богатство и сложность духовного мира человека, способен обеспечить лишь механическую передачу ему нравственной информации, считая высшим своим достижением понимания провозглашенных им предписаний. Если бы моральное поведение зависело только от понимания! В жизни решения моральной дилеммы — поступать по-граждански или по-мещански — зависит, прежде всего, от психологической готовности действовать определенным образом. И если Сидалковский постоянно ведет себя как совершенный мещанин, то, очевидно, во время формирования его нравственного сознания, то есть в детстве, находился под сильным негативным влиянием, а в нынешние, зрелые годы, сформировавшись как натура крайне эгоистическая и безнравственная, не находит достойного общественного сопротивления.

Сидалковского мы видим в романе уже полностью сформированным пронырью. Уже из первых эпизодов, в которых описаны методы проникновения Евграфа из перрона Вапнярки в международный вагон, а впоследствии — в коллектив зарубежных селекционеров, якобы угадываются и будущее развитие характера «графа», и возможные сюжетные ходы. Но впечатление это ложное. О. Черногуз избегает привычных в юмористике характеротворческих трафаретов и раскрывает психологию героя достаточно оригинально. Резко разграничив период развития характера Евграфа на два, если можно так сказать, отрезки времени — «до «Финдипоша» и «у «Финдипоша», — сатирик будто подчеркивает, что приход Сидалковского в это неординарное по стилю работы учреждение — не обычный поворот в судьбе героя, а начало кардинальной перестройки. Сидалковского под давлением суровых реалистических обстоятельств должно неотвратимо исчезнуть как фата-моргана. Учитывая это, понятна и определенная статичность характера героя в первой части книги. Если в начале произведения психологический портрет героя представляется как заскорузлая духовная нищета, а своими действиями он, собственно, иллюстрирует смехотворную хуторянскую аристократичность, то во второй части темпы развития характера Сидалковского значительно возрастают, он весьма охотно и не без успеха «учимся жить» думаешь: вот когда наконец наш д'Артаньян от слов перешел к делу и по-настоящему заработал локтями.

Эта, казалось бы, не такая уж весомая композиционная деталь кажется не только художественно продуктивной, но и глубоко символической в понимании образа главного героя. Возможно, автор таким образом хотел подчеркнуть, что начинающий киевский Сидалковский — пока мелкое, примитивное мещанское мурло, потому что он слишком малоактивен в демонстрации своих мощных шкурнических потенций…

Да, Сидалковский мерзок, отвратителен, но пока его общественный вред не так уж значительный: связи его с общиной минимальны, поскольку он находится, так сказать, в стадии перекатиполя, а не крепко укорененного ядовитого зелья, способного не только развиваться, но и уничтожать все здоровое вокруг.

Во второй части произведения автор расширил сферы публичных связей собственного героя. Ибо разоблачение попойки, разврата, ничтожного провинциального фанфаронства — дело, безусловно, почетное, но не может стать основным пафосом романа, в котором сатирический тип — главный герой, олицетворение реально существующего зла. Задача сатирика — не развлекать читателя рассказами о веселых приключениях, а показать явную или скрытую угрозу общественному злу, а затем и мобилизовать здоровые силы на борьбу с ним.

О. Черногуз проявил художественную прозорливость, «трудоустроив» Сидалковского в «Финдипош» — этот давно ожидающий коренной реорганизации заповедник бюрократизма пышного цветения, случайно обделенный вниманием общественности. Смело используя средства преувеличения, заострения, гротеска, писатель создает прекрасные условия для развития характера Сидалковского, раскрытия его сатирических возможностей. И действительно, всего за год-другой Евграф, отличавшийся ранее лишь крикливо модной одеждой, не слишком утонченными остротами и бытовой распущенностью, обогащается чертами, весьма органичными для современных приспособленцев: подхалимством, двуличностью, угодливостью, формальным служебным рвением — в общем, теми чертами, которые позволяют ему беспрепятственно существовать в роли «работающего неработника». Деловая атмосфера «Финдипоша», в основе которой — не торжество самого дела, а лишь его имитация, для развития таких типов, как Сидалковский, — настоящий рай. Не случайно он входит в этот коллектив так легко, «как нож в шоколадное масло», ведь здесь не работают, а создают видимость работы, здесь стремятся не к вершинам профессионального совершенства, а любыми средствами пробиваются к высшим должностям, здесь ценится не призвание, а оклад, здесь проводится не воспитательная работа с людьми, а непрерывное расследование по выявлению анонимщиков… «Финдипош» — емкое образное обобщение того бюрократического «болота», в котором наилучшим образом чувствуют себя «черти» вроде Сидалковского, то есть тщательно замаскированные дармоеды и скрытые карьеристы.

Переступив порог «Финдипоша» и полностью восприняв его внутренние законы, Евграф Сидалко окончательно и навсегда отмежевался от искателей приключений типа Остапа Бендера. Взглянем же, какой нищетой необоснованного романтизма отличаются мечты великого комбинатора от частной футурологии Сидалковского. Рио-де-Жанейро, белые штаны и беззаботная жизнь на берегу большого и теплого водохранилища… Авантюризм примитивного тунеядца и потенциального белоэмигранта! В отличие от Бендера, Сидалковский, хотя и заявляет, что до сих пор не существует организации, где он мог достойно приложить свои усилия, все же не мыслит себе жизнь без трудовой книги. Нескрытый культ паразитизма, явное отчуждение от общественных интересов — то, что Остап Бендер охотно демонстрировал как признак своего откровенного неприятия социалистического образа жизни, Сидалковский научился искусно скрывать. Романтика всемирного скитальца его отнюдь не привлекала: он прекрасно может устроиться и в наших условиях, изображая из себя честного труженика и непревзойденного эрудита. То, что Остап Бендер понял только после полного краха, Сидалковский растрепал уже на рассвете юности. Что ж, потомки и должны быть, в конце концов, умнее родителей — иначе остановилось бы развитие цивилизации. Однако даже если бы Евграф был незаконным ребенком одесского управителя, кем наконец стал Бендер, беспристрастное рассмотрение социально-духовного естества его потомка неопровержимо доказал бы, что Сидалковский все-таки больше унаследовал от жизни, чем от папы. И это, безусловно, лучшая положительная черта нового сатирического героя.

Для Сидалковского вообще не существует каких-либо определенных моральных принципов. В каждом случае, решая очередную проблему выбора, он поступает так, как выгодно ему лично, не взирая ни на общественное мнение, ни на внутренний голос, который порой, как отголосок давних, чистых от мещанской парши лет, прозвучит, бывает, в сознании и тут же умолкнет, задавленный аргументами нынешнего Сидалковского, наученного опытом мещанских приемов добывания жизненных благ. Кстати, этот якобы конфликт в психологии героя — остроумная пародия на привычную в литературе ситуацию «двойника». Изображенные в романе дискуссии между Сидалковским-первым и Сидалковским-вторым — чистейшей воды насмешка, потому что никаких душевных мук, вызванных раздвоением, Евграф не терпит, он просто презирает того, первого, «с живой искоркой в душе и с доброй порцией совести», как непростительную в наш бурный век наивность и непрактичность, как святую простоту тех старосветских чудаков, которые могут, скажем, отказаться от блестящей карьеры ради старой матери или оставить прибыльную и уютную работу, поняв, что ошибся в выборе. Высший жизненный ориентир сидалковщины — умение в любой ситуации найти тот вариант поведения, который обеспечит минимум трудовых затрат, максимум материальных благ и полное душевное равновесие. Фраза, которую Сидалковский мимоходом бросает — «Не берите всё так близко к сердцу… Так вы никогда не сделаете карьеру…» — это не мимолетная острота, а основополагающий лозунг равнодушного ко всему, кроме собственного благополучия, мещанина, это священная заповедь сидалковщины, которой плевать на все тревоги мира, на беды и заботы ближнего. Зачем душевные терзания, зачем надрывать сердце, когда, достигнув карьеры, можно беспрепятственно дремать на перинах достигнутых благ? Пусть всё катится в заведенном порядке, главное — удержаться в положении, которое обеспечивает устойчивый материальный и психологический комфорт.

Из помещенных седалковских выходят уникальные бракоробы и несусветные халтурщики, меткие бюрократы и бездушные чиновники, которые могут пренебречь делом, осквернить красоту, замедлить прекрасное начинание. Считая самих себя неутомимыми генераторами идей, они не более чем рыцари фразы и лицемерия, единственное в чем они достигли истинного искусства — это забивать людям баки проектами и предложениями, выполнять которые и не гадают, ибо это уже, по их мнению, миссия людей низшего сорта, которые должны терпеливо и терпеливо интерпретировать.

Ради карьеры обычный седалковский откажется от эталонов, от рода-племени, от принципов, от таланта. Борясь за место под солнцем, он не остановится ни перед какой моральной предосторожностью, ради материальной выгоды и душевного спокойствия оставит без куска хлеба смертельно больного брата, а мать забудет, едва выйдет за ворота родного подворья. И если бы нам надо было одним словом определить характер психологии человека типа Сидалковского, пришлось бы определить, что это психология предателя.

Ум, остроумие, умение вести себя в обществе, наконец, образованность и определенное профессиональное совершенство сводятся на ничто, растворяются, как соль в воде, в их безудержном стремлении карабкаться к высокооплачиваемым постам и теплым местам, где можно греть руки, не рискуя иметь дело с прокуратурой. Все вокруг должно служить мещанину: для удовлетворения его материальных потребностей, для развлечения тупого высокомерия, даже для оправдания собственных ошибок.

Сидалковский только снаружи беззаботный джигун, этакий расточитель жизни. Евграф слишком любит удовольствие и хорошо разбирается в общественной ситуации, чтобы пустить свою жизнь на волю случая. Где подлостью, где предательством, где подхалимством он четко прокладывает путь к благоденствию и, будьте уверены, никогда не упустит случая. Сейчас ему пока не хватает образования, но, подождите немного, окончит вуз и, получив «анкетные» основания для продвижения вверх, сделает все возможное, даже если это будет стоить другим безмерно горя и несчастья, ради карьеры. Он ведь понял основное: там, где нельзя откровенно топтать ближнего, где не одобряется частная хозяйственная инициатива, где ценится труд на общину, добиться взлелеянного в мечтах вкусного пирога можно лишь натянув на себя маску: «Нас всех что-то дополняет и характеризует. Да и мы еще себя усовершенствуем. По крайней мере, нам так кажется. Но что поделаешь: такова вечная тяга к усовершенствованию форм. От худшего к красивому. Один вместо того, чтобы остаться самим собой, подвирает. Другой, чтобы показаться выше в глазах ближних, натягивает на себя маску, да так и идет с ней по жизни, часто выполняя не принадлежащую ему роль. Одним дают фамилии, другие сменяют их сами. Когда Баранецкий в фамилии вторую букву а закруглил на о, он стал уже не Баранецким, а Баронецким. Видите, что иногда с человеком делает одна крошечная палочка: фамилия ваша уже происходит не от барана (ovis), а от барона. Карло Иванович с буквы "п" сделал "л" — и вышел не Карп, как был раньше, а Карло. Одни это делают для благозвучия, другие — чтобы самому себе показаться лучше…»

Герой одной из пантомим Марселя Марсо играет, натягивая на лицо одну за другой маски, пока с ужасом не обнаруживает, что маска прилипла: он носится по сцене, отдирает маску ногтями, но она приклеилась навсегда, она стала его настоящим лицом. Эта весьма поучительная пантомима предупреждает об опасности потери собственного лица, если слишком привыкнуть в зависимости от обстоятельств натягивать маску, выгодную в тот или иной момент. Маска аристократа, надеваемая Сидалковским, — обычный пошлый камуфляж. Она рассчитана на глупых девиц и обывателей, которые с первого взгляда безапелляционно судят о человеке, считая себя великими физиономистами и провидцами. Умного, дальновидного такая мошкара вряд ли введет в заблуждение.

Сидалковский скоро понял смехотворность своего притворного аристократизма. Его менторская речь перед Граком о лоске как самое главное современное условие для завоевания всеобщего уважения — обычная болтовня для удивления своего оруженосца. Сидалковскому ясно, что внешняя экипировка не обеспечит выполнения намеченной программы, для этого нужны резервы внутреннего порядка, а не лохмотья, добытые на одесском толчке, и афоризмы, почерпнутые из книг великих мудрецов. Он себя, случайно, даже корит за склонность к маскараду. Но зря: маска так крепко въелась, что он не только не стремится ее содрать, как тот герой Марсо, а наоборот, прилепляет ее еще более тесно, чтобы она случайно не сползла и не открыла людям настоящее лицо. Ибо для него самое главное — производить впечатление человека необычного, не от мира сего.

О вечная мечта пошляка об оригинальности! Сколько анекдотов родилось на ее почве! Тот же Сидалковский за банальный комплимент в свой адрес отдает какому-нибудь пропияку последнего рубля; ради того же фальшивого шика перед таксистом-торбохватом он жертвует последней пятеркой на чаевые, а домой будет добираться из дальней окраины пешком. И хотя секрет его оригинальной маски такой же, как секрет Полишинеля, Сидалковский и дальше практикует маскарад как приятную для себя игру, как средство отличия из серой обывательской массы. Действительно, лишите Сидалковского этого чудачества да еще, наверное, умение цветасто и остроумно выражаться, как он наглостью и душевной черствостью станет похож на Ковбика, подхалимством — на Ховрашкевича, вспыльчивым безрассудством — на Баронецкого, желчностью…

Черногуз для того и разоблачает видимость аристократической маскировки Сидалковского — она не может скрыть за внешней респектабельностью ни провинциальных вкусов Евграфа, ни его эмоциональной грубости, ни примитивных приемов приспособления, которыми он вначале пользуется. Напротив, эта машкара как раз подчеркивает, что никакого конфликта между маской и личностной сущностью Сидалковского не существует, это скорее даже не маска, а тонкий слой грима, по которому довольно легко узнать настоящее лицо. Социологически конфликт между маской и «я» всегда выражает столкновение различных ценностных ориентаций: «я» олицетворяет ранее усвоенные индивидом нравственные и другие принципы, маска — требования реальной социальной ситуации. У Сидалковского такого столкновения не было. Он только воображает, что маска может служить для него каким-то приспособительным механизмом, что облегчит адаптацию к «шикарной» столичной жизни, где, как он считает, царит лоск.

Аристократический балахон не может обеспечить Сидалковскому вживление в общественный организм. А именно это его и беспокоит: откровенный паразитизм в условиях социализма — прямой путь к краху. А разве может такой современный жизнелюб, хоть и с замашками родовитому бонвивана, даже помышлять о гибели? Поэтому можно не сомневаться, что этот в целом провинциальный налёт фальшивого аристократизма Сидалковский в нужный момент сбросит, как змея чешую, и натянет на себя маску, которая его уже не будет выделять, а напротив, сделает похожим на других, и вот тогда у него появится возможность, оставаясь незамеченным, изо всех сил поработать локтями, пробиваясь к вожделенному мещанскому будущему. Вот тогда и начнётся жизнь Сидалковского на новой, значительно более высокой спирали социальной мимикрии, где должна проявиться его комичность не только как плохо ориентирующегося в столице провинциала, но и как человека, избравшего себе в жизненный идеал исторически бесперспективный мещанский образ жизни и полагающего, что так достигнет счастья.

Развитие характера Сидалковского идет именно в этом направлении. Посмотрите на него в роли сотрудника «Финдипоша», и вы заметите, как этот «рыцарь фразы» талантливо сориентировался в скучной обстановке канцелярского прозябания, как скоро и щедро зачерпнул солидный ковш бюрократической мудрости. Он прекрасно понял, что там, где не следует отчитываться о выпуске конкретного вида продукции, ценится преимущественно умение вовремя представлять хорошие идеи, предложения по научной организации труда, четкое выполнение поручений и мастерское написание документов. И вот недавний самовлюбленный альфонс проявляет незаурядный служебный энтузиазм: подает Ковбику идею заменить лозунг над аркой «Финдипоша», предлагает перестроить руководящий кабинет на две комнаты с приемной, рекомендует ставку для секретаря добыть путем реорганизации штата, а именно: подозрение по совершенствованию эпистолярного стиля… Он уже начинает подбирать кадры, руководствуясь при этом единственным аргументом «Ковбика может понравиться», и разворачивает деятельность на ниве профсоюза… И хотя у него время от времени еще пробуждаются инстинкты грубого провинциального «аристократизма», то лишь случайное извращение мещанской благопристойности, в основе которой — страх, чтобы чем-то не повредить себе по службе, не вызвать, упаси боже, начальствующего гнева, не оказаться перед шефом «слишком умным» там, где требуется обычная добросовестность чиновника, то есть именно то, что мы называем принципиальной беспринципностью. Это вот и есть настоящая маска Сидалковского, которую он уже примерил и которой будет дорожить, как изобретенным в ходе войны оружием. И в этой маске Сидалковский в сто раз опаснее и страшнее, чем в праздничной аристократической одежде, ибо эта машкара у него для суровых будней, незаметного проникновения в семью честных тружеников, чтобы, ловко лавируя между ними, протолкаться в голову очереди, где распределяют свою как нахраписто демонстрируют ее упитанные обыватели на автобусных остановках в часы пик.

Борьба с мещанством не новая тема в советской литературе. И у нас, в Украине, и в братских республиках написано немало высокохудожественных произведений, в которых разоблачается приспособленчество, демагогия, паразитирование современного обывателя. Достаточно назвать известные романы и повести россиянина В. Липатова («И это все о нем», «Игорь Савович»), эстонца Э. Ветемаа («Монумент» и другие произведения), латыша А. Бела («Клетка» и «Следственный»), грузина Н. Дуконди («Быльки») тематически «Аристократу» и «Львиное сердце» П. Загребельного, и «Баллада о Сластене» и «Одиноком волке» В. Дрозда, и «Сын приехал» Григора Тютюнника… Успех А. Черногуза как художника в том и заключается прежде всего, что открыто до сих пор не известного в; единокровных братьев его, рожденных плесенью мещанским болотом, мы встречали и раньше, но такого еще не было. Доверительно он из новорожденных…

Совершенное А. Черногузом сатирическое разоблачение негативного общественного явления — это только начало литературной осады одной из разновидностей современного мещанства. Такая операция актуальна. Седалковщина въедается в душу мигранта-горожанина, как ржавчина в железо, вгрызается в здоровое нравственное существо, как болезнетворный клещ. Сидалковщина может прекрасно извивать гнезда в душах людей безотносительно к роду их занятий, образованию, служебно-иерархической ступени, на которой они находятся. И нашей сатире, да и не только сатире, необходимо бомбить этого замаскированного и очень опасного врага, компрометируя его общественным мнением, создавая атмосферу всеобщей нетерпимости к нему. Можно надеяться, что наша сатира не остановится только на художественном отрицании замеченного ею явления, а, высмеивая современные проявления мещанства, смелее будет исследовать его социально-психологические истоки. Ведь роль литературы, в частности сатиры, с ее способностью вникать в психологию явления для художественного исследования хищнической власти вещей над угнетенной духовностью особенно эффективна.

Назрела необходимость жанрово-стилевого, идейно-тематического перевооружения сатиры. Проблема эта достаточно насущна, если учесть хотя бы то, что современное зло постоянно совершенствует защитные функции, превосходно овладевает новейшими средствами социальной мимикрии: умеет замаскироваться даже на открытой, казалось бы, полностью простреливаемой общественностью местности, и делает это с такой изощренностью и сметкой, что его трудно обнаружить даже с помощью мощнейшего административного бинокля. Вот тут-то и может понадобиться дальнобойное сатирическое оружие: тактические вылазки рассказчиков в стан приспособленцев для добычи болтливого «языка», дальние десанты новеллистов в тылы противника на крыльях тонкого психологического анализа, мощные осадные машины романного типа для разрушения железобетонных стен мещанского индивидуализма.

Тем радостнее, что попытка одного из лучших современных украинских сатириков овладеть жанром романа оказалась успешной. Надеемся, что эта первая ласточка действительно принесет весну обновление идейно-стилевых тенденций, художественно-исследовательского арсенала во всей нашей сатирически-юмористической литературе.

Юрий ЦЭКОВ