«Аристократ» из Вапнярки

ЭПИЛОГ

Уже собирались домой. Сидалковский мерил огромными шагами лужайку и не спускал глаз с Грака, который за последнюю десятку обязался засыпать траншею и сейчас сдерживал слово, но не мог остановиться на достигнутом.

Где-то за холмом послышался грохот машины. На путь выскочил запыленный «бобик». Зеркальный еще издалека замахал им рукой, увидев, что они спускают "Мегацету" на воду. Грак встревоженно посмотрел на Сидалковского. Веселье Евграфова сменилось каким-то неуверенным предчувствием тревоги. Где-то за лесом грозно загрохотал гром.

— Вам телеграмма! Вам, Сидалковский…

Это то, чего больше всего боялся он в своей жизни.

— Только уж простите, на почте, как всегда, перепутали вашу фамилию, — написали Сидалко. Не добили букв, — Зеркальный даже не вылез из машины, просто протянул руку и подал холодную рыжую бумажку. — Я думал, что это не вам. Но мы позвонили вам на работу — телеграмма пришла оттуда — и там сказали немедленно передать Сидалковскому. К нам пришла с опозданием. Наверное, уже и похоронили…

У Сидалковского вспотели руки.

— Я вам выражаю свое соболезнование. Извините, — Зеркальный развернул «бобика» и заворчал на холм, поднимая кушпелу.

— Мама! Умерла мама! — Сидалковский схватился за голову. — Я так и не удосужился для нее. Я так и не нашёл! У меня было время на советы, на речи, на вылазки в лес, на хождение по ресторанам. У меня было время на любовниц и фиктивные браки. Я выбрал время даже на ловлю ежей и ондатр. Я находил время для странностей, которых и так много на свете. Но я так и не навестил мать, пока она была еще жива. Я не удосужился для матери! — кричал он к небу, кричал в лес, кричал до безвести — и только гром, прокатившийся совсем близко, ответил ему.

Первые тяжелые капли дождя ударили по кронам деревьев, хотя с одной стороны еще светило солнце, а с другой уже надвигались тяжелые и лохматые облака, заряженные молниями и громами.

Грак носком ботинка ковырял зачем-то землю. Сидалковский напоминал молодого собачья на опушке, которая выросла среди волков, но его не приняли за волка, как и собаки не считали пса. Обхватив руками голову, упал на капот «Мегацеты» и заскулил дико и хищно.

«Аристократ из Вапнярки!» — грохотали громы совестью сердца в вершине деревьев.

«Аристократ из Вапнярки!» — басом Ковбика горланило громкое эхо о темную стену леса и заливалось голосом Хо.

«Аристократ из Вапнярки!» — кричали дико утки голосом мамы Карапет и падали на тихие голубые плесы в золотистом кувшине.

«Аристократ из Вапнярки!» — били в бубоны детства голосом Бубона болотные бугаи.

«Аристократ из Вапнярки!» — заливались совы смехом Тамары, Ии, Евы, тенором Ховрашкевича и альтом Чулочки.

«Аристократ из Вапнярки», — от души хохотали под старой ивой Чадюк и Нещадым…

Только теперь Сидалковский осознал, над какой пропастью очутился. Перед глазами словно проходила вся его беззаботная жизнь… И уж никогда ему не вернуть ни золотистых шмелей на красном клевере детства, ни горицветов с солнышками и капельками утренней росы на лепестках, ни сон-травы, нагретой первыми лучами весеннего солнца… так захотелось вдруг вернуться к благоухающим сенокосам, к лукам, к левадам, к волшебным лужкам, залитым мягкой серебряной водой, настоянной на евшан-зилле, на луговых медах. Вернуться к красному вечеру с золотым веслом деда Трифона, который напряженными пригоршнями пил голубую воду чистых источников.

Сколько бы дал Сидалковский, чтобы вернуть себе все! Но оно уже не возвращалось: в потерянную любовь не было возврата.

Ирпень — Киев

1964–1977 гг.