«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XII,

Грач третий день не выходил на работу. Отдел выделки резвился. Ковбик, заложив руки за спину, мерял метраж своего кабинета и ругался:

— Сказаться можно! Третий день на работе нет! Нет позвонить! Нет, предупредить! Где же этот бухгалтер? Я вас, Сидалковский, спрашиваю! Это вы где-то его откопали! Приходит! Уверяет! Умеет ловить рыбу! Уху варит! Любитель ухи и тарани! А оно, оказывается, удочку в руках никогда не держало! Взял я его в воскресенье на пруд. Карп удочку потащил. Говорю: «Чего вы стоите? Удочка уже на середине пруда» А он мне: «Стратон Стратонович, я плавать не умею». Пришлось лезть самому. Баринов смеется, за живот хватается. А оно мне носки стирает. Говорит, они по синтетике. Надо сполоснуть… И на кусте развешивает. А потом ко мне: «Стратон Стратонович, а вы тем временем бережком, бережком походите. Или лучше сядьте… Протяните ноги… Пошевелите пальчиками. Пусть их немного свеженький ветерок повеет». Это, уверяет меня, очень полезно организму. Нервную систему успокаивает… Ну, вы где-то видели что-то подобное?.. А потом снова взялось за удочку. Закидывать не умеет. Крючком за ветку дуба зацепило. А у меня там золотой арсенальский крючок. Не дергайте, кричу, дайте я сам оборву. Не так больно будет. А мне: «Я, — говорит, — сейчас сбегаю в село. Возьму пыльцу. Дуба срежем». Видели такого! — Ковбик удобрился.

Сидалковский едва сдерживал улыбку. Боялся засмеяться, зная, что тогда все это обернется против него.

— «У тебя еще такого не было», — говорит мне Баринов. Что ни было, то не было. Пусть работает, думаю. Оставлю. А он, видишь ли, уже неделю на работу не появляется, — Ковбик любил все гиперболизировать.

— Третий день, Стратон Стратонович, — вежливо уточнил Сидалковский?

— Что — третий день? А трех дней, по-вашему, мало? Вы знаете, что с ним? Это ваш приятель, адъютант, если не ошибаюсь. Вы его там сватаете! А где это? Молчите! Профсоюз называется! Бухгалтер вы, а не профсоюз!

Сидалковский молчал. Ковбика в такие минуты лучше не раздражать, пусть наговорится. Такие монологи Ковбика напоминали Сидалковскому женские слезы: выплачется — на душе легче. Молчали все. Даже Ховрашкевич. Чулочек только головой водил, как конь, не спускавший глаз со своего хозяина.

— Он мне, Сидалковский, сразу не понравился. Скользкое какое-то. Вошло в кабинет, ноги наизнанку, уши — гладиолусами. «Под вашим руководством, Стратон Стратонович, поработать хочу». Это вы его намуштровали, Сидалковский?

Сидалковский не ответил. Его и самого интересовало: где Грак, что с ним? Вот уже полмесяца, когда ведутся мирные переговоры между генералом Чудловским, с одной стороны, и Граком и Сидалковским с другой. Обе стороны долго не могли прийти к согласию, пока в это дело не вмешалась женщина, которая сразу сориентировалась и нашла выход из положения.

— Генералу следует нанести удар в спину, — посоветовала она. (Этой женщиной оказалась Маргарита Изотивна, сердце которой было завоевано Граком). — Вам нужно, Зосенька, подать заявление в загс и поставить папу перед…

— Де-факто, — закончил за нее Сидалковский, любивший ученые слова. — Гениальные мысли всегда приходят вовремя.

Всё шло нормально. Но, вернувшись из загса, Грак подошел к Филарету Карловичу и неожиданно сообщил ему:

— Папа, — сказал он. — Мы внесли заявление в загс.

Генерал упал, как подкошенный осколком, но, как и положено солдату, без стона и слез. Дошел до ума только на следующий день после стакана чая, замешанного на валерьянке в прикуску с валидолом. Такого удара с тыла он не ожидал.

— Папа, вы так долго не протянете, — поправлял Грак подушки и клал мокрые полотенца с кусочками льда на высокий лоб генерала.

— Иди ты в холер, — ругался генерал, но в душе таял, как снег ранней весной. — А как будет с фамилией? Я извиняюсь. Как будет с фамилией? Какую фамилию отныне будет носить Тезя Чудловская?

— Отныне уродзона Чудловская будет уродзона Грак, — смеялся самодовольно новоиспеченный зятек.

— Этого никогда не будет, или я перестану быть Чудловским.

Генерал, очевидно, не мог допустить, чтобы благородный род Чудловских так неожиданно и трагически оборвался.

— Я у папы тоже один, — ответил Чудловскому Грак. — Я к своей фамилии привык, — он сел рядом с генералом, но на таком расстоянии, чтобы Чудловский не сумел его хлопнуть ногой и сбить со стульчика. — Оно мне подходит. А Чудловский для моего роста не подходит. Оно слишком длинное.

— У меня благородная фамилия, — настаивал на своем Чудловский. — Для Тези это не фамилия — Грак…

— Видите, папа, у меня он тоже благородный. Казачье. Мы казацкого рода… Мой дед, когда умирал, то приказывал: «Евмен, все можешь заменить, но не меняй своей фамилии. Рода своего не меняй». Поняли?

Чудловский проглотил холодный чай. Крыть было нечем. Грак боролся за то же, за что Чудловский. Генералу это даже понравилось. «Из него еще, может, будут люди», — радовался Филарет Карлович.

— Есть компромиссное решение, — сказал Сидалковский, когда узнал, за чем задержка.

— Какое? — заинтересовался Филарет Карлович.

— Операция "дефис-тире".

— А без загадок, доктор? — вмешался Грак.

— Без загадок: отныне вы Евмен Николаевич Грак-Чудловский, а ваша жена — Зося Чудловская-Грак.

Компромиссное решение было принято единогласно, и вдруг небольшой корсиканец не явился на работу. Не появлялась на работе и Зося. Ковбик интуитивно чувствовал, что начинается новый детектив Жоржа Сименона. Второй после Адама и Евы.

— Мне эти детективчики уже начинают приедаться, товарищ Сидалковский, — полуофициально заявил Стратон Стратонович. — Я через неделю уезжаю в отпуск. За меня остается Арий Федорович… Беспощадным.

При упоминании Нещадима Сидалковский почувствовал, что кресло под ним начало расклеиваться и изгибаться. Одна ножка стала короче другой.

— У меня сердце не свободно. Я хочу спокойно дожить до пенсии. А там хоть потоп, Стратон Стратонович дал понять, что всем можно расходиться, а Ховрашкевичу остаться.

«Что с Граком? — думал Сидалковский. — В свадебное путешествие вроде бы рано, они еще не расписались. Грак должен был брать меня и Маргариту Изотовну за свидетелей».

Евграф аккуратно сложил в ящик свои профсоюзные бумаги, побитые красивым почерком, закрыл стол и вышел на улицу. Там остановил единственное такси, которое ходило по Кобылятину-Турбинному и постоянно не выполняло план.

«Дай этому олуху талончики. Не будь пижоном. Не строй из себя аристократа. Он все равно их продаст. Не плати деньгами», — подсказывал второму Сидалковскому-первый.

«Не могу. Понимаешь, не могу. Мой костюм, моя манера мне не разрешают. А если дерется: «Снова мне эти талончики. С вами выполнишь план! Извини, но не могу».

«Да хоть не давай чаевых. Хватит с него и того, что на счетчике! Еще и по дороге прихватит кого-нибудь».

"А как не прихватит?"

— Вам какой номер? — перебил его раздумья водитель.

— Шестнадцатый.

— Это к генералу?

— Да. Вы знаете генерала?

— А кто его в нашем городе не знает? В ресторане не раз приходилось бывать вместе…

— Вот здесь, пожалуйста, — Сидалковский вытащил рубль.

«В кармане есть мелкие. Взгляни на счетчик. Зачем ты ему тычешь рубль?»

— Сдачи не надо, — остановил водителя жестом. А о себе подумал: «На обед будешь занимать у Маргариты Изотовны. И тебе не стыдно?

Калитку открыла Зося и, приложив длинный палец к тоненьким бескровным губам, прошептала:

— Тс-с-с!

Сидалковский сделал несколько шагов на цыпочках, будто приближаясь к курятнику и боясь вспугнуть кур, ступил на территорию владения Чудловских. Цербер лежал под грушей и, высунув красный язык, дышал так, словно только что закончил бег на дальнюю дистанцию. Филарет Карлович сидел в шезлонге под яблоней. На коленях у него лежало ружье, а на траве стояла крышей огромная книга. Очевидно, справочник, потому что генерал читал только военные справочники. Других книг он не признавал, считал, что это все ненужно. Под справочник залез кот Досифей, высунув из-под него хвост, торчавший пепевшей трубой.

Грача нигде не было видно. Зося стояла перед Сидалковским, и в ее глазах светились мольбы и надежда. На левой щеке осталась глубокая бороздка, указывая на то, что у Зоси левая слезная железа работает активнее, чем правая.

— Что случилось? — тихо спросил Сидалковский.

— Евмен сошел с ума! — сообщила она, и из чистого василькового глаза Зоси потекла еще одна слезинка. — Забрал заявление из загса. Отец говорит, что ему только нужна прописка, а не я. Теперь расписываться не хочет… Он обманул меня…

— Где он? — спросил Сидалковский и почувствовал, как у него расходятся в ширину плечи, а бицепсы твердеют под нейлоновым рукавом белой рубашки. — Где он?

— Там, — показала рукой Зося. — Отец загнал его в погреб. Вот теперь стережет и говорит, живым не выпустит. На дверь надел новый замок и забаррикадировал бревном. Хлеб и стакан воды я подаю ему через душник, на шнурочку. Но отец с сегодняшнего дня запретил. Сказал, пусть рассол из бочки пьет. А у него плохо с желудком…

— Я же его предупреждал: Грак, вы когда-нибудь кончите если не на Лене, то в камере-одиночке.

— Султана отец посадил на цепь и протянул проволоку между грушей и погребом.

Вдруг Филарет Карлович очнулся. Он схватился за дубельтовку, но, увидев Сидалковского, притих и удивительно ласково произнес:

— А это вы, Сидалковский!

— День добжий! — поздоровался Сидалковский.

— Идите в холер. Я по-польски так знаю, как… — он хотел было добавить «как вы, Сидалковский», но умолк, потому что о Евграфе знал меньше, чем о Граке.

— О, это очень плохо, Филарет Карлович — он пытался подражать Чудловскому и хоть этим внести какое-то оживление.

— А что мне делать? Я родился и вырос в Украине.

— Надо купить самоучитель, завести магнитофон и учить родной язык во сне. Теперь это модно…

— Мне уже поздно учиться, Сидалковский. Хотя я всю жизнь мечтал знать по-польски…

— Учиться и любить никогда не поздно. А тем более — родной язык. Человек без знания языка — все равно что телевизор без звука: изображение есть, а звука никакого.

Чудловский потупился, но веками до конца их не прикрыл. «Не хватает материи, — подумал Сидалковский. — Не тот размер. Глаза больше веков».

— Ну ладно. Что здесь у вас случилось? Где мой член профсоюза?

— Я его посадил в погреб…

— Посадил — мягко сказано. Загнали в погреб. Не так ли, Филарет Карлович? Я могу с ним поговорить?

— Можете. Но я, извиняюсь, очень вас уважаю. Не вздумайте помочь ему убежать. Буду стрелять по обоим. Извиняюсь, и за вами, Сидалковский… Этот тщедушный пес две недели…

— Я знаю, — перебил его Сидалковский. — Откройте, пожалуйста, погреб и тронь за другую грушу Цербера. У меня праздничный костюм, Филарет Карлович.

В погребе было темно, как в бочке, покрытой черной дерюгой. Седалковский медленно опускался, нащупывая ногами лестницу. В хрупкий нос Сидалковского ударил запах сырости и прошлогодних квашеных огурцов. Глаза начали привыкать к темноте.

— Грак, вы живы?

— Иди прямо, казаче. Можешь с гордо поднятой головой. Тебе не следует ее так низко опускать. Здесь все высоко.

— Вы еще можете цитировать Сидалковского? Я рад вас увидеть, Грак, но пока не могу. Примите мои поздравления из тьмы. Где салютант! Я вас поздравляю, мой непокорный друг!

— Я тебя тоже, Сидалковский. Извини, но негде посадить тебя. Уступаю свой трон в виде кружков от бочки. Можешь не бояться. Я их иссушил и вытер. Твоим штанам ничего не угрожает. Ты, кажется, слова «штаны» не любишь. Пардон, Сидалковский, брусчаткам…

— Как вы здесь живете, Грак? — перебил его Сидалковский.

— А как может поживать приёмок, женившийся на девушке ради прописки?

— Но вы, кажется, отказались жениться. Вы, наверное, считаете, что два штампа в паспорте — это лишняя роскошь…

Грач молчал, ковыряя ногой цемент.

— Что вы всю жизнь там ищете, Грак?

— Такая привычка, — буркнул тот.

— Вы начали нечестную игру, Грак. Я вам советовал выбросить немного совести, но не всю. Вы перестарались. Это слишком, то не здраво, как говорят поляки.

— Слушайте, казаче, но я не могу. Я ей только носом до груди достаю.

— Малые мужчины всегда любили высоких женщин. Не корчьте из себя оригинала.

— Но я не могу. Понимаешь, не могу…

— Для чего вы начали игру? Я ненавижу больше тех людей, которые подводят друзей… А моя честь? Вы о ней подумали, Грак? Как теперь будут смотреть на меня Зося, генерал, Королева Марго? А вы мне — грудь… «Достаю носом до груди». Вам нужна грудь или работа в «Финдипоше»?

Грак переваривал мысли, прилег на кучу соломы, на которую квадратиком падали солнечные лучи.

— Ковбик интересовался вами. Обещал уйти в отпуск. А что это значит, думаю, вам расшифровывать лишнее. За него остается беспощадным. Профсоюз при всей любви и дружелюбии к вам, Грак, будет бессилен.

В погребе повисла подвальная тишина. Грач молча сопел и этим нарушал тишину в погребе Филарета Карловича Чудловского.

— Тесть, я смотрю, к вам начал положительно относиться: охраняет вас с ружьем и псом. Такой чести не имел, кажется, даже Аль Капоне… По крайней мере, Цербера при этом не было.

— Смеешься, Сидалковский. А как мне жить с ней?

— Вы, Грак, мне начинаете не нравиться. Вы хотите, чтобы я вас разлюбил. Большие шли на еще большие жертвы…

— Я небольшой.

— Вы невысокие, но можете быть большими. Для этого у вас есть все данные. Я сказал все, — Сидалковский встал и выпрямился. — Выбирайте из двух одно: красавицу Церцею или приключения Одиссея на пути за золотым руном. У вас направление куда, Грак? В Казахстан или в Таврические степи? Там и там, между прочим, водятся овцы.

— Ты шут, Сидалковский. Вместо того чтобы что-то посоветовать, ты насильно заставляешь меня жениться! Ты понимаешь это или нет? — Грак сорвался с места и широко расставил ноги в больших ботинках.

— Только без жестов, Грак, — предложил Сидалковский. — Истерик я тоже не люблю. Что вы конкретно хотите от меня?

— Я хочу знать, как ты поступил бы на моем месте, а ты…

— Я бы выбрал Зосю. Она милое и покорное создание. Она будет вам верной супругой. Такой на измену неспособен. Она — не вы. Правда, немного продолговатая, но Модернист же умирает за ней, как Гойя за Махой.

— У художников свои вкусы. Я не художник…

— Я знаю. Вы ветеринар. Но будьте, Грак, поскромнее. Не подчеркивайте это постоянно. Стратон Стратонович был прав, когда говорил: «Грак от скромности не умрет. Это ему не угрожает». У вас ее действительно мало, как и фантазии. Идеализируйте, Грак. Жену надо обожать. Хотя бы в воображении. И вы увидите: она станет лучше, чем есть. У вас скудное воображение. Я бы сказал, ветеринарная, хоть вы этим и гордитесь…

— Иди ты к чертям!

— Грак, вы постоянно ругаетесь. Ругательство — это невоспитанность. Ругательство — это аргументы проигравших. Между прочим, я должен вас предупредить, если вы не выбросите белый флаг в виде заявления в загс, из этого котла вам невредимым не вырваться. Силы далеко не равны. Генерал настроен достаточно агрессивно. Сегодня утром вы получили последнюю каплю воды. На рассоле долго не протянете. Прорвать оборону вам не удастся. Цербер вторично обмануть себя не даст. Собаки — не люди, они таких штучек не прощают, — Сидалковский взглянул на потолок и поморщился. — Простите, Грак, но я здесь долго не могу. Говорят, радикулит скручивает даже такие красивые фигуры, как у меня. Кроме этого, я не могу выдерживать такого соседства, — он указал на потолок, по которому ползли скользкие улитки. — Как вы с ними сосуществуете, Грак?

Грач молчал, глядя на потолок, будто только теперь заметил, что он не вымощен метласскими плитками.

— Где салютант, Грак! До завтра, — Сидалковский подал ему руку. — Завтра хотелось бы увидеть вас на работе — бритым и умытым. Не советую делать глупостей. Как друга предупреждаю: генерал без амулетов в виде дроби вас не отпустит.

— А яснее?

— Яснее? Он сделает из вас решето. По крайней мере, с одного места вашего благородного тела, которое французы называют воскресным лицом…

Ровно через два часа после посещения Сидалковского Грак капитулировал — сдался на милость генерала и попросил помилования, как человек, добровольно сложивший оружие. Узнав о капитуляции, Евграф был глубоко убежден, что все это благодаря ему, но ошибся…

Грак начал делать подкоп и неожиданно для себя наткнулся на загадочный ящик, замурованный в стене погреба. Когда он его раскрыл, то чуть не потерял сознание. Ему захотелось в тот же миг на свободу, в пампасы. Он немедленно замуровал все назад, вытащив из ящика только единственный предмет, который там был, и бросился по лестнице вверх к двери.

— Я согласен. Выпустите! — бил кулаками в дверь Грак и даже испугал Филарета Карловича, который задремал над военным справочником.

Через день заявление отвезли на прежнее место. Благодаря респектабельности Сидалковского и знакомству генерала Чудловского, Грака и Зосю расписали в тот же день, в пятницу. Счастливый Грак щебетал, вертелся вокруг Филарета Карловича и нагло называл его «папой», что не очень нравилось старому Чудловскому. Но другого выхода в этой обстановке Филарет Карлович не видел, а обострять отношения с зятком не хотел или устал.

Зося с женитьбой потеряла розовые мечты о древних рыцарях средневековья и, кажется, примирилась с реальностью двадцатого века. Грак нашел постоянную прописку в Кобылятине-Турбинном и загадочный предмет в погребе генерала Чудловского.