«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ VII,

Мурченко сидел в отеле и плакал. Растерянный и слегка взволнованный Сидалковский расхаживал по двуспальному номеру, как капитан по палубе перед началом шторма, и давал распоряжения, которых команда не собиралась выполнять. Славатый на него не обращал внимания, а сидящая в кресле Тамара только покачивала ногой и иронически улыбалась. Сидалковского эта картина нервничала как тореадора флегматический бык.

— Слава, — повторял Сидалковский. — В таком состоянии вы не можете служить образцом для подрастающих поколений. Встаньте. Вытрите глаза полотенцем и не образуйте в отеле вавилонских рек.

— Сидалковский, вы демагог и периферия. Ты меня обманул, — посмотрел поверх очков Мурченко. — Вы меня все обманываете. — Мурченко встал и начал поддерживать стену, которая, казалось ему, не хотела поддерживать его. Стена вдруг повисла, словно небо под крылом шедшего на посадку самолета и Мурченко испуганно, но уверенно и твердо занял прежнее положение.

Сидалковский подошел к нему, взял под мышки и громко сообщил:

— Слава, катание на яхте отменяется. Делайте оргвыводы…

Он не договорил. В дверь постучали.

— Товарищи, надо совесть иметь. Уже все отдыхают. Вы вне дома — в гостинице, — недовольно напомнила администратор. — А женщинам, — добавила она и посмотрела на Тамару смешанным взглядом любви и ненависти, — в номере, между прочим, разрешается быть только до 23 часов.

— Сидалковский, слыхал? — засмеялся Слава. — До двадцати трех часов. Совесть, у тебя есть? — передразнил Мурченко администратору и захохотал: — Ха-ха-ха!

— Мне пора, — Тамара вскочила.

— Воспитательный час окончен. Детям пора спать. — Сидалковский подошел к Мурченко, взял его в свои объятия и бросил прямо на постель, не снимая с него ни одежду, ни ботинок.

Но Слава его не отпускал. Обхватил Сидалковского за шею, пытаясь поцеловать щеку.

— Лягте, — приказал Сидалковский. — Пусть сладкий сон спасает вас от горького цирроза!

— Сидалковский, я не алкоголик, — обиделся Славатый. — Слышите? Я пил во имя дружбы! — Мурченко упал на подушку — ему стало нехорошо. — И по солидарности, — добавил он.

Потолок пошел кругом, как под куполом цирка. Славатый сел, потряс головой, словно кот, которого вытащили из ванны, и ему вроде бы стало легче.

— Прощайте, Слава! До лучших времен! До новых встреч! — сказал с порога Сидалковский.

— Слава Финдипошу! — крикнул Мурченко, когда Сидалковский с Тамарой исчезли по ту сторону двери. — Привет Стратону Стратоновичу!

Но Сидалковский этого не слышал. Он расхаживал по опустевшей Бессарабской площади, как директор рынка, где он (так ему думалось) что-то значит и в то же время не означает ничего. Зеленые лампочки такси, которые каждый раз Сидалковский приветствовал театральным жестом, реагировали на него, как мертвый на поставленный диагноз.

В такой дикой ситуации, как говорил Тамаре Сидалковской, он еще не был. Хмель у него выветрился, как эфир из раскупоренной бутылки. Жизнь, которая пять минут назад казалась, как и Тамара, прекрасной и удивительной, неожиданно стала грустной и невеселой. Тамара молча улыбалась, и это вдруг начало раздражать Сидалковского.

— Скажите, — обратился он к ней, — вы разговаривать умеете?

— А что это даст? — в свою очередь спросила она, и Сидалковский вдруг полез в карман с единственным намерением: покончить с последней шуршащей купюрой, словно осеннее письмо на замороженной яблоне, и с Тамарой, которая ему почему-то стала надоедать.

«Синеньку» он вытащил, как милицейский жезл, и указал на зеленый огонек.

— Куда? — заскрежетали тормоза.

— Вперед! — сказал Сидалковский, схватившись за дверную ручку.

Водитель собирался было нажать на стартер, но Сидалковский остановил его и бросил, как пароль:

— Сдачи не надо!

Он резко открыл дверцу, пропуская перед собой Тамару, которая неожиданно, как и настроение у Сидалковского, улучшилась.

«Идиот, — подумал первый, внезапно проснувшийся в Сидалковском-втором. — Последняя пятерка. Десятку ты выбросил на коньяк. Что ты завтра будешь делать, пижон? Куда ты без денег пойдешь? Кого ты из себя корчишь? Креза или Нобеля? — ругал Сидалковского-второго. — Неужели ты не можешь обойтись без этих фокусов? Быть, как все, нормальным человеком?!»

«Ну, хватит морали. Надоело! Мне от нее уже тошно, — ответил ему злостно Сидалковский-другой. — Я не хочу над этим думать. Слышал? То, что можно сделать сегодня, я не откладываю на завтра…»

Он решительно устроился возле Тамары. Вблизи она ему нравилась больше, чем издалека. От нее веяло чем-то комнатным, кротким. «У нее уютно, как у электрокамина в однокомнатной квартире вдовы», — почему-то подумалось Сидалковскому. Тамара сидела, заложив ногу на ногу, и покачивала ею, как все сентиментальные и непостоянные натуры. Свежий ночной воздух врывался сквозь ветровое стекло желанным гостем, освежал их, и теперь Сидалковский приступил к самоанализу: «Для чего я еду и зачем она мне сдалась?!» И все же сказал вслух:

— Прошу вас никого не подсаживать. Моя подруга любит тесноту, но только со мной.

— Я вас понял, — сказал шофер голосом человека, перевыполнившего дневной план и которому «чаевые» никогда не обрывали карманы.

Тамара благодарно улыбнулась Сидалковскому и позволила придвинуть себя поближе, чем позволяла классность водителя и асфальт, по которому они уже ехали. Ехали долго. Тамара, как впоследствии окажется, жила на окраине города, в общежитии, которое стояло на пересеченной местности и еще не вписывалось ни в один микрорайон. Ехали молча, потому что с такими девушками, как Тамара, разговаривать труднее, чем со стеной леса. Лес от себя хоть отражает какие-то звуки, как нимфа Эхо, и эхо уходит. От Тамары же не шло ничего, кроме теплой улыбки, которая не согревала Сидалковского.

Пока в машине висит тишина, мы, несмотря на полурозовую тьму в салоне авто, берем на себя смелость описать портрет Тамарин. Если нам не удастся точно определить цвет ее прически, попробуем сказать о том, что Сидалковский воспринимал на ощупь, то есть о рельефности ее фигуры. Но сначала о цвете ее прически. Прическу Тамара носила, как показалось Сидалковскому, темно-каштановую, как импортный гарнитур. А выражение ее лица в эти минуты напоминало лицо игрока в спортлото, сидящего перед экраном телевизора и с нетерпением ждущего, когда вспыхнет табло с таким необходимым для него числом.

Теперь переходим к рельефности. Плечи (это он уже знал точно, потому что за них держался) податливы и округлы, за которые не совсем удобно во время движения держаться. А особенно на ухабах. У Тамары, кстати, все было податливо: и плечи, и руки, и упругое состояние.

В общем, всю фигуру Тамары можно отнести к раннему ренессансу. По весу — это богиня Луны и Охота, что касается формы одежды на данном этапе — скорее парадная, чем модная, XVI — начало XVII века в Украине.

«Но она тебе совсем не нужна, — снова в Сидалковском-втором проснулся Сидалковский-первый. — Зачем ты девушке голову словесами забиваешь? Влюбляться ты не собираешься? И это для интереса?»

«Слушай, ты, — презрительно бросил ему Сидалковский-другой. — Не забывай о чести и благородстве. Я скорее умру, чем нарушу правила чести».

«Джентльмен! Рыцарь XX века», — издевался над ним Сидалковский-первый.

"Ты мне извини, но ты дурак", — отрубил ему Сидалковский-другой.

"А ты аристократ?!"

Диалог перебил шофер:

— Кажется, здесь?

Тамара кивнула головой. Таксист сделал жест кассира гонорарного отдела, но Сидалковский ответил ему жестом человека, только прибывшего в командировку.

«Олух! — окликнул его первый-первый. — Возьми сдачу. Обратно нечем будет доехать. Посмотри, сколько на счетчике…»

"Уже поздно", — ответил Сидалковский-второй.

Таксист поблагодарил его улыбкой бухгалтера-экономиста и исчез за поворотом, как спринтер.

— Вы что, банкир? — третий вечер заговорила Тамара голосом суфлера из районного Дома культуры.

— Я Нобель, умноженный на Креза, — ответил Сидалковский и повел ее под старую и одинокую липу…

Над лавочкой, на которой они устроились, висел черный металлический абажур, похожий на дамскую шляпку. Там, где когда-то был патрон для лампочки Эдисона, светилось небо, с которого Сидалковский не мог подарить Тамаре ни луны, ни звезд.

— Украинская ночь с видом на Борщаговку, — смотрел он на небо и высотные клюквы краны на его фоне и бросал фразы, словно вслух читал титры во время демонстрации фильма. — Я вам, Тамар, буду сегодня дарить параллели и меридианы, поскольку звезд над собой не вижу. Но при условии: в обмен на поцелуи.

Тамара, возможно, учала, как студентка перед экзаменатором, которая, однако, была уверена, что компенсирует отсутствие знаний своими внешними данными.

В окне общежития загорелся свет.

— Кого-то потянуло на воду, — сказал Сидалковский, — чтобы погасить жар пережженного желудка.

— Вы судите по себе? — осмелела Тамара.

Сидалковский прижал ее и сказал:

— Такое селевые. Ему нужен свет, а нам наоборот — тьма.

Он взял Тамару за состояние, которое нащупывалось так же тяжело, как ребро Адама. Где-то там, очевидно, у нее находился рычажок или выключатель, потому что Тамара при первом прикосновении закрывала глаза и открывала губы, как матеола лепестка. Тусклый свет удаленного окна осветил разок зубов цвета асбестово-белого коралла.

«Интересно!» — подумал Сидалковский и принял руку. Тамара сомкнула губы, открыла глаза и вопросительно взглянула на Сидалковского, словно говоря: "Ну чего же вы?"

Евграф повторил эксперимент: глаза снова закрылись, а губы начали расцветать, как розы ранней весной.

— Сидалковский, а кто вы? — спросила, передохнув, Тамара. — Я слышала ваш разговор с Мурченко Славой и заметила, как вы извивались от его вопросов. Я поняла, что вы не из польской делегации. Меня не проведешь! Я наблюдательная.

— Гм, на вас поцелуи действуют как луг на лакмусовую бумагу. Положительно. Я думал, что вы не умеете говорить. Итак, вас интересует кто я. А как по-вашему?

— Не знаю, — пожала податливыми плечами Тамара. — Артист, что ли? — угадывала она. — Может, студент? Но деньгами разбрасываетесь, как миллионер или аристократ…

— Аристократ, — произнес скромно. — Но не совсем. Я только далекий потомок аристократического рода. Далек, как Марс — бог войны.

— А без шуток?

— А без шуток? — Сидалковский прижал Тамару ближе, чем это было возможно. — Если говорить без шуток, то я начинал точь-в-точь, как премьер-министр Англии Уинстон Черчилль: родился семимесячным и тоже совершенно случайно. Он во время бала, я во время репетиции драмкружка в художественной самодеятельности. Он: в Лондоне, а я в Вапнярке. Впоследствии вычитал, что семимесячные, как и левши, часто или гении, или кретины. То, что я не последний, убедился в Вапнярской средней школе, которую окончил хоть и не на отлично, но и не в каждом классе долго засиживался. Правда, в двух первых классах неожиданно засел подольше. Программа оказалась настолько интересной, что я решил повторить пройденное…

Тамара сидела как зачарованная. Глаза, напоминавшие перезрелые оливки, набирали цвет поджаренного каштана. Она смотрела на Сидалковского и не могла понять: правду ли он говорит или шутит. Но ей нравилось то и другое, как и все в Сидалковском.

— Учеба в школе не пропала даром, — продолжал он, не спуская глаз с горизонта, который стал понемногу светлеть. — Научился курить. Теперь не курю. У меня всегда так: когда запрещали — курил, разрешили — бросил. Так я стал протестантом.

Сидалковский взглянул на Тамарыны колени: те же, что у «Волги». Но тогда они ему почему-то больше нравились. Может, потому, что не были на таком близком расстоянии, как теперь… Он украдкой взглянул на часы. Секундная стрелка со скоростью карусели выкапывалась вокруг своей оси. Сидалковский взялся рукой за то место, где у Тамары, кажется, был какой-нибудь выключатель. Уста в мгновение ока задрожали, как слезинки на ресницах, и раскрылись. «Интересно!» — усмехнулся он.

На этой стадии событий, которые мы описываем, губы у наших героев сжаты так крепко, что даже сквозь их щели не может вырваться ни слова. Поэтому нам придется, не нарушая стиль Сидалковского, полушутя-полусерьезно продлить его curriculum vitae [3].

В известнярской школе в Сидалковском проснулся не только сигаретный протестант и мечтатель. По окончании учебы он уехал уже как романтик в неизведанный и далекий мир — Одессу. Мечтал стать штурманом дальнего плавания. Но в училище не попал — не прошел по конкурсу. Домой возвращаться не хотел, поэтому записался на торговое судно, впоследствии стал матросом первого класса и съездил один раз в Италию, где заходили в два порта: Геную и Венецию. В одном из них Сидалковский сошел на берег. Где именно — не припоминает. Эти города еще со школьной парты путал, как и Литву с Латвией, не зная, чья столица Вильнюс, а чья — Рига, где продают паланку, а где рижский бальзам…

По-итальянски читать не умел, а как говорить по-украински, когда все разговаривали по-итальянски. Поэтому до сих пор не знает, где купил альбом порнографических открыток, японские плавки и два черных костюма: или в Генуе, или в Венеции.

После «загранки», как говорил по-одесски Сидалковский, вернулся в родную Вапнярку. Ходил по селу в черном смокинге, как конферансье из областной филармонии. Говорил, что за границей всякое барахло дешевое, но продукты не то что у нас, дорогие. Этим самым рождал нездоровые слухи, но им все равно никто не верил, как никогда никто не верил самому Сидалковскому.

— Обычный моряк, — рассказывал Сидалковский, — а купил праздничный костюм. Если бы не фотоальбом, сумел бы взять еще штук восемь.

Показывал односельчанам ярлыки, на которых стояло: «Made in…» Что это означало — он не знал. С иностранным языком, как и с преподавателем, который преподавал, никогда общего языка не находил. Лингвистические способности у него проявлялись как божий дар, но не в последней стадии. Научившись читать латинский шрифт, считал, что этого достаточно.

Вдруг Сидалковский оторвался от уст Тамары, глотнул воздух, но не полной грудью, потому что Тамара неожиданно взяла инициативу в свои руки. Это у Сидалковского вызывало странные ассоциации. Например: камень, только что казавшийся мертвым, вдруг ожил и, сорвавшись с горы, покатился вниз, организовывая по дороге такую лавину, что Сидалковский боялся, чтобы его не подавило. Но пока ему это не угрожает, продолжим спокойно его жизнеописание…

Однажды, гуляя с девушкой в поле, за Вапняркой, Евграф попал под дождь. Купленный в Италии костюм оказался, как змей, бумажным. Домой Сидалковский возвращался вечером в подштанишках, еще и с двумя потерями: потерял девушку, которая от стыда сбежала из поля в лес, и костюм, от которого остался один ярлык с непонятной для Сидалковской надписью. Учитель Иван Иванович впоследствии эту надпись расшифровал: «Костюм для мертвецов» (но Сидалковскому по чисто педагогическим соображениям этого перевода не сказал). Тогда над ним смеялась вся Вапнярка. Это событие Сидалковский расценил как незаконную акцию против него со стороны Италии. С этого времени Сидалковский возненавидел подштанишки и Италию.

— С этим государством я в конфликте, — говорил он.

Теперь ходил по большей части в японских плавках, но только на пляже. В воду не влезал: японцам, как и итальянцам, не доверял. Иностранных языков по-прежнему не учил, советов старших не слушал, и это подвело его вторично. Когда решился надеть второй костюм, снова попал под дождь. Домой бежал в отечественных темно-синих трусах. Точно таких, в которых когда-то бегал нападающий киевского «Динамо» Грамматикопуло. Международный конфликт обострился…

Вернулся в Одессу, но в загранку больше не пустили. Подмочился на костюмах, на альбоме погорел… 3-й ввоз порнографических открыток в святую Одессу матроса первого класса навечно списали на берег с правом плавать, но не дальше территориальных вод. И это не на шлюпках, а вплавь — не дальше буйка…

Чтобы роман читался не так монотонно и скучно, сообщим, что над седым Киевом уже загоралось то майское голубое утро, которое предусматривают календари, но не дают подробного описания. Мы восполним этот пробел и коротко скажем: над городом висело то утро, когда в родной и далекой для Сидалковского известняке ребята еще ловят майских жуков и запускают их в последний раз девушкам за пазуху.

— Спокойной ночи, — галантно раскланиваясь, выпалил Сидалковский Тамаре. — Пусть вам снятся нежные сновидения Аполлона…

— Но уже рассвет! — сообщила Тамара.

— О боже! А я не заметил, — сказал аристократически Сидалковский. — Как быстро прошло время! Когда же мы встретимся снова? Я не выдержу длинных разлук с вами, Тамаро, — растерянно усмехнулся он, в последний раз приник к краснораспуклым утренним лепесткам, немного припухшим от поцелуев.

Сидалковский ушел, вооружившись еще одной запиской с адресом Тамары. Попрощался он с ней без боли и вздохов и пешком добирался в центр, потому что такси, как и денег у него, не было. В эти минуты в его душе шел типичный для него диалог между Сидалковским-первым и Сидалковским-вторым. Они жили вдвоем в нем одном, так что ему никогда не было грустно. Пока между ними идет словесный поединок не на жизнь, а на смерть, мы продолжим незаконченную биографию Сидалковского.

Как только его списали на берег, он некоторое время жил в порту. Прописан был в отделе кадров, но немного под другой, более короткой фамилией — Сидалко, на которую реагировал так же, как и на Сидалковского.

В порту работал грузчиком, но именовал себя только докером. Здесь ему не так нравилась работа, как заглавие его новой специальности. Иногда выходил в море, но преимущественно в праздничные дни на экскурсионных судах или шлюпке, взятой напрокат. Это не сбивало его с выбранного курса — рассказывал, как и прежде, о красавице Гаване, Марселе и островах Фиджи, не забывая о Генае и Венеции, которые, когда послушать его, знал лучше, чем родную Вапнярку. Рассказы пересыпали морскими терминами и названиями всех известных ему портов, как настоящий морской волк, хотя в Одессе таких волков всегда было больше, чем моряков. Впрочем, может быть, именно поэтому близкие и знакомые называли его не морским, а паленым волком…

Для того чтобы знать все порты на разных широтах и меридианах, приходилось по вечерам просиживать над географией. То, чего не доучил в школе, наверстывал теперь.

— Книги привели меня к морю, — часто говорил Сидалковский, — но море меня выбросило обратно в книги.

Ум, как и опыт, приходит с годами. Наука в лес не пошла — при поступлении в университет географию составил на «пять». Поступил на географический. Тогда решил стать историком. Окончил три курса исторического. Но не после того, как перевелся, а как изучал историю. Потом потянуло на филологический, хотя в школе языков не любил. Никаких. Даже родной. Поэтому занимался литературой. Преимущественно античной, которую так и не сдал на экзамене, потому что всегда путал людей с богами. Зато знал, что и в каких случаях говорили древние греки и римляне. Две цитаты произносил по-латыни. Одну из них (более короткую) мог безошибочно написать в альбоме, но пока случая такого не случалось. Потом покинул стационар. Или потому, что имел много «хвостов» и его могла спасти только серьезная справка от врача и академотпуск, или, может, просто захотелось побыстрее зарабатывать деньги, которые он любил так же, как и женщин, только с деньгами расставался гораздо быстрее.

Богатых тетушек и дядюшек у Сидалковского не было. Были у него только богатые нужды, но этого, конечно, мало. В Вапнярке жила сама мать, которая с нетерпением ждала, когда сын наконец «выбьется в люди и станет великим человеком». Сидалковский перешел на заочное отделение и выехал в Вапнярку набираться сил и ума. Дома долго не задержался: натура оказалась непоседливой. Его всегда куда-то тянуло. Без этого влечения, как без моря и чужих фраз, он не мог, поэтому положил себе на этот раз бросить якорь у берегов Славутича. Но как это сделать, Сидалковский пока не знал. Ибо с жизнью был знаком еще меньше, чем с античной мифологией.