«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ VI,

Грач пришел ровно через неделю.

— Точность — вежливость королей. Неточность — вежливость ветеринаров, — бесцеремонно встретил его Сидалковский. — А я уже думал, вы поехали в деревню. Поменяли генеральские аксельбанты на любовь, и, знаете ли, вдруг стало жаль вас, как чего-то преждевременно потерянного. Я чувствую, что меня в жизни не хватает, Грак. Шестое чутье подсказывает. Садитесь. Чего вы стоите, как на зачете? Вы уже не студент.

Грач сел. Сидалковский вынул пилочку для ногтей и принялся их подтачивать.

— Как поживает Сабанеев?

Грач поднял на него глаза — взгляд у него был умный, но туманный, как матовое стекло.

— Трудно мне с вами, Грак. Трудно, но приятно. Подтекстов вы совсем не улавливаете. От образности далеки, как я от канцелярии православной церкви. Скажем проще и доступнее. Окунками занимались?

— Занимался, — ожил Грак. — Даже пробовал уху варить. Товарища помогала…

— Что собирается выходить за механизатора широкого профиля?

— Она не выходит.

— Ну, так получится. А вы так ничего и не сказали. Ай-яй-яй! Это очень некрасиво с вашей стороны — используете девушку, как руководство по варке ухи. Ну ладно. У Сабанеева, значит, заглядывали?

— Даже законспектировал.

— Телосложение рыбы учили по схемам или по фотографиям?

— По рисункам.

— Это немного хуже, но ничего. Как видите, Грак, академию окончить мало, нужно пройти еще университеты. Следовательно, за дело. В Стратон Стратоновича я пойду сам. Если он изъявит желание посмотреть на вас — покажу. Сидите в кабинете, но, очень прошу вас, не трогайте паркет. Лучше повторяйте пройденное, — Сидалковский вышел.

— Стратон Стратонович у себя? — поздоровавшись, спросил Дульченко.

— Нет! — отрубила по-ефрейторски Маргарита Изотовна. — Вышел.

Сидалковский посмотрел на Зосю — и отрицательно покачала головой. Зося для финдипошивцев была барометром. По ней угадывали настроение Ковбика, определяли, когда можно было заходить в Стратон Стратоновича, а когда лучше не идти. Если Зося молча и отрицательно покачала головой, это означало, что стрелка показывает на бурю. Если стенала плечами снизу вверх, это означало: погода солнечная, но с облаками. Когда голова Зоси опускалась резко вниз и при этом закрывались глаза — это означало, что у Ковбика настроение солнечное, без облачка на горизонте. Если стенала плечами и одновременно разводила руками, можно было идти, а можно и возвращаться. На этот раз Зося просто удивленно приподняла правое плечо и едва заметно кивнула головой: "Стратон Стратонович есть, но Королева Марго не пускает".

— Странно, — сказал Сидалковский. — Только звонил: «Сидалковский, зайдите ко мне», а тут…

— Если звонил по телефону, зайдите, — разозлилась Дульченко.

Стратон Стратонович был в кабинете не один, а с Ховрашкевичем. И Сидалковский сразу почувствовал, что речь шла как раз о нем. В последнее время Евграф почему-то не нравился Ковбику, и тот смотрел на него, как начинающий нумизмат, которому подсунули блестящую монету, подавая ее за дорогую и редкую, а она оказалась обычной, да еще и совершенно современной.

Ковбик и сам не знал, что именно ему не нравится в Сидалковском. Не эта ли его претенциозность, импозантность, это кичливость? "Машкара это все", — думал о нем Ковбык. Хотя снаружи они, казалось, не отличались ничем. Оба носили современные костюмы и галстуки. Тот и тот читал периодику, но в общем что-то их различало и отбрасывало в разные стороны. Сидалковский подчеркнуто разговаривал на чистом литературном языке по выпуску последнего дополненного и переработанного группой языковедов правописания. Он не вставлял в предложение ни одного архаизма и не пересыпал свои выступления диалектизмами. Даже подольскими [8]. Так в основном говорят только сотрудники издательства «Наша школа», но и то не во время перерыва. Все это давало основания Стратону Стратоновичу говорить на Сидалковском: «Интеллигент собачий».

Ховрашкевич в этом его полностью поддерживал, а со своей стороны выливал на Сидалковского и свое ведро помой. Теперь они оба сожалели, что приняли Сидалковского на работу, и даже были уверены, что он скоро полностью заменит Варфоломея Чадюка.

— Такие правильные доносы всегда пишут, — говорил Ковбык.

— Так, скажу вам, я видел, как он часами сидит и выводит каждую букву, словно Даромир обувь на картинах. Такой почерк производится не случайно…

— Пусть пишет! — опускался в кресло Ковбик. — Только эти эпистолы на его голову.

Сидалковский действительно совершенствовал свой почерк, но над словом или стилем он не работал. Его интересовало только начертание букв, их, так сказать, наглядность, эстетичность, красота. Стиль у него не было. Даже эпистолярный. Итак, Ховрашкевич зря уверял Ковбика в обратном. Любая анонимка, которая приходила за подписью «группы товарищей» или «трудящихся», к Сидалковскому не имела никакого отношения.

— Недаром оно опускает глаза, — говорил в этих случаях Стратон Стратонович. — Слышит кошка, чье сало съела.

Но он ошибался. Над литературным словом Сидалковский стал работать случайно. Возле киевского центрального гастронома, где на автоматах с газировкой кто-то хорошим почерком вывел: «Товарищи алкоголики! Не убирайте, пожалуйста, стаканов. Людям нечем воду пить».

Пока Сидалковский читал это объявление, к нему подошел незнакомец, подтянулся к уху и тихо сказал:

— Слушай, дай двадцать шесть коп. на сухвино…

— Становитесь в суше и на незнакомых не тыкайте. Это иногда укорачивает жизнь и частенько приводит к физическим травмам… Не моральным, — подчеркнул Сидалковский, — а именно физическим!

Сидалковский считал себя воспитанным человеком, и сам говорил всем только «вы». Но когда ему тыкали, он морщился, словно от гнилого помидора. Такого обращения без осложнений, как и гонконгского гриппа, он не терпел.

— Простите, профессор. Вы журналист? — растерялся алкаш. — У вас такое произношение. Чистая, как девяностошестиградусный спирт. Одолжите рубль…

От хорошего произношения, понял Сидалковский, его акции, как и цены, поднимаются. Он удобрялся, как тесто на дрожжах. Да и деваться было некуда. Если откажешь, он знал: слово «профессор» превратится в противоположное ему понятие. Сидалковский, особенно Сидалковский второй, такого допустить не мог, хотя рядом и не было знакомых. Комплименты для Евграфа — как для женщины украшения. Он вытащил последнего рубля.

— Металлическими, надеюсь, берете?

— Спасибо, профессор, — слова для пьяницы не стоили ничего, но в душу Сидалковского залегали, как металлические рубли в кошелек.

Евграф даже не оглянулся и ушел. Так ходят только неожиданно поругавшиеся влюбленные или молодые актеры киностудии, получившие свою первую роль, но еще ее не сыгравшие…

— Что у вас? — спросил Ковбык, глядя поверх очков на Сидалковского.

Ховрашкевич встал, прижал, как котенка за голову, сигарету ко дну пепельницы и придавил. Из нее только дым ушел.

— Я пойду, — сказал он.

— Оставайтесь, — приказал ему Ковбик в форме просьбы.

— Может, мне в другой раз зайти? — спросил Сидалковский голосом, который не понравился не только ему, но даже его двойнику.

— А чего же? Давайте сразу!

«Судьба Грака повисла на волоске, — подумал он. — Сказать, что Мурченко прислал или лучше себя?» Сидалковский понял, что Грак ему не безразличен, хотя относится к нему как-то неприязненно.

— Товарищ на работу просится. Имеет направление в село. Но говорит, — добавил от себя Сидалковский, — направление хорошо, но в «Финдипоше» лучше…

— Кто он? — не совсем дружелюбно прервал его Стратон Стратонович.

— Окончил сельхозакадемию. Ветеринар. Диплом с отличием…

— Хоть хорошее или тщедушное?

— Да неплохой, — отвлеченно ответил Сидалковский, хотя и относил себя к поклонникам классицизма.

— Может, взять на отдел выделки? Ветеринар же… Как вы смотрите? — Ковбик повернул свою тяжелую голову к Ховрашкевичу.

— Так я вам скажу, если анонимок не будет писать, то, я думаю, можно взять…

— А как ты его определишь? На вид человек вроде и норма льна. Умная. Вроде бы интеллигент, — Ковбык не спускал глаз с Сидалковского, как Ховрашкевич с подопытного ежа. — А доносы пишет. Еще и почерк какой. Хоть дипломы выписывай. Хотя бы меняло.

«Вот сволочь! — разозлился Сидалковский. — Куда гнет… Неужели действительно думает, что эти две анонимки — моя работа?»

— Так неплохой, говорите? А что он хоть может? Не интересовались? Рыбу ловить умеет? А то в воскресенье не с кем и в Баринов на пруд съездить. С вами же, Сидалковский, не уедешь. Вы ведь интеллигент. Наверное, и червя в руки братья боитесь, лакированные ногти, — кольнул его Стратон Стратонович.

Ховрашкевич не скрывал злорадной улыбки.

— Если пригласите, поеду с большим удовольствием, — ответил Сидалковский.

— А ловить умеете?

— Может быть, не так, как вы. Но детство над речкой провел.

— И что же вы стегали, если не секрет?

— Да все было: окунцы, плотвичка, окленцы, уклейки, коблики. Случалось, и раки шли на червь, вьюны…

— Представляю, в каком жабурине вы ловили, когда раки на удочку шли, — Ковбык опустил очки и посмотрел на Сидалковского нормальным взглядом.

Ховрашкевич неприятно завозился на месте, потом поднялся и вышел.

— Значит, раков таскали? — переспросил Ковбик. — Больших?

— Но случались немалые.

— После войны их было, — загорелся Стратон Стратонович. — Бывало, утром встанешь! Выйдешь на берег! Ступить негде! Кишит! Наберешь в корзину! Принесешь домой! Бросишь в ведро! Кипят! Слюна выделяется! Пара ноздри щекочет! Пошлешь старика в чайну! А пива нет! Сердце обливается кровью! Какие когда-то были раки! Теперь и у Баринова не такие! Матушка! Под микроскопом рассматриваешь! Стратон Стратонович прикурил сигарету и затянулся так страшно, что Сидалковский подумал: дым назад через рот не вернется, через уши выйдет. — А где же это тщедушное? Это то, что к вам только что зашло?

Сидалковский молча кивнул головой. И это уже знает. Ховрашкевич донес».

— Откуда вы его знаете?

— Мурченко к вам прислал, но он случайно попал ко мне, когда вы были на симпозиуме, — мазнул Сидалковский по душе Ковбику.

— Пусть зайдет. Только смотрите мне, Сидалковский. Возьму, но вся ответственность на вас. Если еще и этот анонимки будет писать, то я уже не знаю, как мы будем дальше жить. Всех разгонят и «Финдипош» закроют. Не доживем до юбилея.

— Я думаю, анонимки — это работа Чадюка.

— Вы так думаете? А может, Нещадный? Это у меня тоже Чадюк…

— Этого я не могу сказать, — ответил Сидалковский, хотя в душе не мог с этим не согласиться.

— А может, вы пишете, Сидалковский? — пошел по прямой Стратон Стратонович. — Что-то уж очень похож на почерк.

— И вы клюнули на удочку Ховрашкевича? Он же просто слеп в своей неприязни ко мне. Он…

— А чем это вызвано? Не подскажете, Сидалковский? — прищурил глаза Стратон Стратонович.

— Боюсь, что здесь ничего не сказал бы даже Юрий Дрогобыч.

Стратон Стратонович с Юрием Дрогобычем лично не был знаком, а потому без аллегорий спросил:

— А что на этот счет говорит Дрогобыч?

— Боюсь, что ничего. Он здесь бессилен, хоть и является автором «Прогностического суждения».

— Оракул, значит! Ну, хорошо, — Стратон Стратонович считал это уже поговоркой, а для этого, как он говорил, достаточно в «Финдипоше» Ховрашкевича и Дульченко. Поэтому приказал просто, без намеков: — Пусть заходит, ваш рыболов. Как его хоть фамилию, а то при знакомстве обязательно забуду. Думаю, это не слишком большая историческая фигура?

— Наполеончик, — окрестил его Сидалковский официально. — Фамилия Грак, Евмен Николаевич. Прописки нет, но будет. Свадьба тоже. После сватовства.

— Ладно, зовите, — сказал Стратон Стратонович и занял позицию за своим шведским столом, сделанным из карельской березы под мореный дуб.

Грач вошел медленно, словно по продуманному заранее сценарию. В первые же минуты чувствовалось, что эта сцена у него давно наиграна, но уже были заметны режиссерские поправки, которые, очевидно, успел внести Сидалковский. Грач у Ковбика долго не задержался, по дороге чем-то понравившись Зосе, и через несколько минут туда же вызвали Сидалковского.

— Слушаю вас, Стратон Стратонович, — сказал Сидалковский, едва сдерживая улыбку, которая, казалось, вот-вот появится на его красивом лице, которое он так берег от преждевременных морщин.

— Ну и кадра вы мне подыскали! — покачал головой Ковбик. — Такой далеко уйдет, если не съедят его мухи. Ну и лижет. Ну и говорит. Ну и мастер! Спрашиваю, что решил у нас работать. Что это, думаете, сказало? Мне, говорит, чтобы под вашим руководством хоть год поработать, уже это даст больше, чем пять лет в академии. Чувствую, что сволочь, но приятно, — у Ковбика было настроение, как в начале квартала. — Говорит, смотрит тебе в глаза и не моргнет. Берет невидимыми щупальцами за сердце и не отпускает. Как-то противно, но и приятно. По нервам так щекочет, что и гнева нет. Что это за едное? Просто любопытно. Беру для интереса на месяц, а там увидим. Так что несите, Сидалковский, бутылку. Только той «Экстры» не берите. Печень после нее ноет. Спасу нет! А утром начинает канудить! Места себе не находишь! В месяц начинаешь выть…

Через два дня началось сватовство Грака к Зосе Чудловской. Сидалковский уже взвесил и посоветовал Граку прежде всего завоевать сердце Дульченко, которая в «Финдипоше» считалась неофициальной Зосиной опекушкой. Сидалковского мало интересовала сама женитьба. Его больше интересовала сама мысль. Он хотел повторения самого себя, хотя не понимал, для чего ему это нужно. Пожалуй, просто для любопытства: получится или не получится?

— Хорошая она. Правда, немного высока, но такова уж природа человеческая: высокие женятся на низких, малые — на больших, добрые — на плохих, злые — на хороших. И так далее, Грак. Жизнь соткана из противоречий, — повторял Сидалковский свою любимую фразу.

— Она милая, доктор. Но ведь лишена всякой женственности, — сопротивлялся Евмен.

— Грак, будьте самокритичны. Но до конца. Взгляните на себя. Зеркалом лично я вас не могу обеспечить, но в туалете есть окно на черном фоне. Вашу фигуру охватит во весь рост. Я отправился в приемную. Вы через минуту-две за мной. Долго не задерживайтесь.

— Зося — дочь генерала Чудловского. Это вы должны помнить, Сидалковский, — напомнила ему Маргарита Изотовна. — Она за какого-нибудь Грака не пойдет.

— Простите, Маргарита Изотивна, но Грак — это будущий фельдмаршал. Вы видели, как он ставит ноги, когда ходит?

— Что мне до ног…

— Простите, Маргарита Изотивна, я вас только спрашиваю, видели ли вы, как он ставит ноги, когда ходит? Обратите внимание. Это очень важно. Носки врозь, а пятки внутрь и немного вперед. Так по земле ходили только двое: Грак и Наполеон Бонапарт Первый.

— Не морочьте мне головы. Грач — не Наполеон.

— Это правда, но у Грака столько энергии, — правил своей Сидалковский. — Если бы десятую часть этой энергии Наполеону, мы бы сегодня с вами, Маргарита Изотивна, разговаривали на чистом французском языке: «Сампантре сампанпье…»

— Еще чего не хватало!

— Такое селевые. Грач — человек очень энергичный. Заводится с первого полуоборота, как "Жигули" последнего выпуска.

— Он ей не пара, — категорически заявила Дульченко. — Малый, низкорослый и удлиненный рож, как у лошади…

— Простите, Маргарита Изотивна, это воспринимать Грака как комплимент или как несчастье?

— Это плохо. Стратон Стратонович сказал, что с такой мармизой благородным не будешь.

— Фу-у! Маргарита Изотивна, — сморщился Сидалковский и отступил шаг назад. — От такой женщины и слышны такие слова.

— А я что?! Я не свои слова говорю, — Маргарита Изотовна вспыхнула.

— Вам такие слова не к лицу, как плохое платье…

Сидалковский не договорил. В приемную вошел Грак, широко и уверенно ставя ноги на паркет. Маргарита Изотивна невольно обратила на это внимание.

— Евмен Николаевич, — сказал Сидалковский, — скажите дамам, кем вы были в армии до окончания академии.

— Ефрейтор, а что?

— Вы слышали? Вы слышали, Маргарита Изотивна? История повторяется! Я что говорил — будущий Наполеон! Пришел, увидел, победил…

— Зоси не победит…

— Вы о чем? — Грак сделал вид, что ничего не понимает.

Никто ему на это ответить не успел. В проеме двери, где-то под потолком, появилась голова Зоси, тогда туловище, а уже потом ноги. Грак бросился к ней и только на таком расстоянии вдруг почувствовал, что он у подножия Говерлы.

«Европейская женщина», — едва не вырвалось у Сидалковского.

— Присядьте, пожалуйста, Зосю, — мягко и нежно сказал Грак.

Так говорить мог только он, и Сидалковский понял, что у Грака четыре голоса: одним он разговаривал с ним, Сидалковским, другим — с Ковбиком, третьим — с Зосей, четвертым — с Маргаритой Изотивной. И все голоса были разные — именно такие, которые больше всего импонировали тому, к кому он в тот момент обращался. Пятый голос Грак, видимо, берег для подчиненных, но подчиненных у него пока не было, и потому этот голос у него еще не прорезывался. Зося покорно присела, Грак приблизился к ней на цыпочках. Дульченко пронзила его гипнозрением.

— Зося, — он это слово так произнес, что даже Сидалковский почувствовал: спина покрылась гусиной кожей. — Позвольте, я вам что-нибудь на ушко скажу…

Грач удлинился и приблизился к розовому ушкам Зоси. Ему в нос ударили духи «А может?» и чуть не свалили с ног, но он мужественно устоял. «Духи польские, — безошибочно определил Грак. — У нее все польское: и духи, и глаза, и носик, и даже имя». Он ей что-то шепнул. Зося прыснула первой пригоршней смеха. Грач чмокнул ее в кончик розового ушка. Зося хотела разозлиться, но только хотела.

«Снег начал таять. Грачи прилетели», — подумал, глядя на них, Сидалковский. Но неожиданно ударили заморозки. Со стороны Дульченко повеяло холодом. Сидалковский съежился, боясь прихватить пневмонию. Грак поджал крылышки и неожиданно защебетал голосом птицы, названия которой Сидалковский не знал даже по-латыни.

— Тетя Маруся, тетя Маруся, — подпрыгивал Грак на месте.

«Чего не сделаешь ради скворечника, — рассуждал Сидалковский. — Грак начал вытихивать».

— Я вам не тетя Маруся, и вообще не тетя и не сестра. Меня зовут Маргарита Изотовна, — голос шел будто со дна погреба треста столовых и ресторанов.

— Но, Маргарита Изотивна, — Грак приближался к ней куриными шагами.

Дульченко отреагировала на его приближение и отступила на шаг. Подошла к сейфу и взяла зачем-то чернильницу, еще совсем недавно носившую свой порядковый номер — второй.

— Грак, не подходите. Я вам не Зося. Это может плохо кончиться…

— Ну, что вы, Маргарита Изотивна, что вы? — ласкался Грак.

Создавалось впечатление, будто он подползает к женщине на животе. В эти минуты Евмен на кого походил, но на кого именно, Сидалковский определить не мог.

— Ну, что вы, Маргарита Изотивна, вы такая милая и добрая женщина! — У Грака появился еще какой-то голос, убаюкивающий.

Сидалковский и на этот раз утратил всякую ориентацию. Возможно, именно таким подслащенным голосом сирены звали к себе Одиссея. Но Евграф не был уверен, потому что никогда голос сирен не слышал.

— Я только вам что-то на ушко, — стелился по земле хмелем Грак. — Только на ушко…

«Быть великой битве, — подумал Сидалковский. — Семь дней, семь ночей будут падать с неба стрелы. Шлемы будут трескаться, как перезрелые арбузы на бахче». Но он ошибся. Вдруг до его ушей донесся смех Маргариты Дульченко.

— Взошли снега с горы Килиманджаро, — развел руками Сидалковский.

— Неужели? — спросила Маргарита Изотивна, глядя на Грака такими глазами, как Колумб на открытый материк. — Я вам принесу еще не такие…

— Метаморфозы! — удивлялся Сидалковский.

Маргарита Изотовна как будто переродилась. Она оказалась удивительно доброй и симпатичной женщиной, чего он за ней раньше не замечал, так искренне и громко смеялась — теперь уже остроумно Грака, — что слезы лились на пол. Сидалковский не мог понять, плачет ли она или смеется.

— Период позднего Возрождения, — сказал Сидалковский. — Ну и Грак, ну и кадр! — вспомнил он слова Стратона Стратоновича.

Даже Карло Иванович Бубон приплыл в приемную, чтобы посмотреть, что тут произошло.

— Я так и думал! Нечего делать людям, — проворчал Бубон и поплыл дальше.

Маргарита Изотовна, как девчонка, показала ему язык.

— Альпы наши. За вами будущее, Грак, выйдя в коридор, пожал ему руку Сидалковский. — Модернист вам не конкурент, хотя отныне вы его враг номер один. Последнее слово за генералом. Впереди одиннадцатый подвиг Геракла. Темное и загадочное царство Аида…

Грач самодовольно улыбался.